В.Я. Брюсов
Владимир Соловьев. Смысл его поэзии*

На главную

Произведения В.Я. Брюсова


1

Стихи - всегда исповедь. Поэт творит прежде всего затем, чтобы самому себе уяснить свои думы и волнения. Так первобытный человек, когда еще живо было творчество языка, создавал слово, чтобы осмыслить новый предмет. Потому-то истинная поэзия не может не быть искренней. В немногих, избранных словах стиха (иногда бессознательно для поэта) затаены самые откровенные признания, раскрыты тайники души. Если берутся угадывать характер по почерку, то насколько же полнее, хотя бы чисто рассудочным путем, можно уразуметь душевный строй того, кто написал стихи, нашел в себе их содержание, предпочел эти образы и выражения другим, - насколько полнее, даже если б он хотел лицемерить перед читателями! Но поэты всегда сами готовы, нарушая горький запрет великого собрата, выставлять в стихах "гной душевных ран", "на диво черни простодушной". В своей поэзии Вл. Соловьев является таким, каким был для самого себя.

______________________

* Написанная по поводу 3-го изд. "Стихотворений" Вл. Соловьева (1900 г.), статья была напечатана непосредственно после его смерти.



Есть два рода поэзии. Одна довольствуется изображением того, что можно постигнуть умом, выражением чувств, доступных ясному сознанию. Ее сила в передаче зримого, внешнего, в яркости описаний и точности определений. Поэт как бы ставит картину или событие перед внутренними очами читателя и, заставляя его видеть то же, что видит сам, через посредство этого образа передает свое настроение. Такие художники властвуют над своим созданием (что, конечно, нисколько не исключает вдохновенности). Им в удел досталась эпопея и драма, вообще большие поэтические произведения, требующие долгого напряжения творческих сил. Таким, в своих наиболее известных созданиях, был Пушкин, который обладал способностью писать поэму по заранее составленному плану, главу за главой выполняя программу. Таковы были А. Майков, граф А. Толстой.

Поэзия другого рода беспрестанно порывается от зримого и внешнего к сверхчувственному. Ее влекут темные, загадочные глубины человеческого духа, те смутные ощущения, которые переживаются где-то за пределами сознания. Область ее - чистая лирика. Поэт как бы чувствует себя ниже своего создания, как бы должен отдаться во власть наития. Конечно, это не значит, чтобы такие произведения были бессвязны; при кажущейся беспорядочности они сохраняют духовную цельность; неуловимость настроения не мешает глубокой обдуманности отдельных выражений. Но часто этой поэзии недостает слов: ибо то, что она жаждет выразить, несказанно. В то время, как один поэт с гордостью восклицает: "давай мне мысль, какую хочешь; ее с конца я заострю" и т.д. - у другого вырываются жалобы, что "мысль изреченная есть ложь" или страстные пожелания - "о если б без слова сказаться душой было можно!" Эта поэзия освящена у нас именами Тютчева и Фета. Ей же принадлежит имя Вл. Соловьева.

В одном стихотворении, посвященном памяти Фета, Вл. Соловьев говорит о нем:

Не скрыл он в землю дар безумных песен.

В послании к К. Случевскому в более общем значении он опять поминает

Безумье вечное поэта.

Еще в одном стихотворении тот же эпитет повторен в третий раз: "Безумные песни и сказки". Не случайно взято это слово. Вряд ли его можно применить даже к величайшим созданиям поэтов первой школы, напр., к описанию Полтавского боя у Пушкина или к его рассказу о нравах горцев. Разве это - безумные песни? Говоря о вечном безумии поэта, Вл. Соловьев тем самым признал, какой поэзии служат его стихи. И если он сам жадно любил классическую красоту пушкинских творений и поклонялся ей, то для его поэзии она оставалась недоступной. Ему дан был тоже лишь "дар безумных песен".

Вл. Соловьев в стихотворстве был учеником Фета. Его ранние стихи до такой степени перенимают внешние приемы учителя, что их можно было бы почти нечувствительно присоединить к сочинениям Фета, как к собраниям стихов Овидия присоединяют стихи его безымянных подражателей, Poetae Ovidiani. Таковы, напр., стихи "Пусть осень ранняя смеется надо мной", "Нет вопросов давно и не нужно речей" и т. под. Но самобытная, сильная личность Вл. Соловьева не могла не сказаться скоро и в его поэзии. В то время как в поэзии Фета начало художественное преобладало, Вл. Соловьев сознательно предоставил в своих стихах первое место - мысли.

Вл. Соловьев не принадлежал к числу тех "философов", сурово осуждаемых им самим, которые принимают свои рассуждения и системы за дело себе довлеющее, которым умозрение нужно лишь для чтения лекций или писания книг. Философия для него сливалась с жизнью, и вопросы, которые он разбирал, мучили его не только на страницах его сочинений. Вл. Соловьев был нашим первым поэтом-философом, который посмел в стихах говорить о труднейших вопросах, тревожащих мысль человека. Он отверг обычные темы поэзии, все эти описания природы ради одного описания, все эти жалобы в стихах на свое горе и наивные признания в своем веселии, - и мог не бояться, что через то его поэзия оскудеет.

Миросозерцание Вл. Соловьева, конечно, нельзя пересказать в двух словах. Но особенно резко и определенно выделяется он среди современных мыслителей своим отношением к христианству. Как философ, он был апологетом христианства, равно нападая и на грубость так называемого положительного знания (позитивизма), и на бесплодность только рассудочной метафизики. Притом христианство влекло его к себе не как круг настроений, а как источник откровения. И вся его философия, в сущности, есть только попытка рационалистически оправдать то христианское верование, что каждой личности дарована полнота бытия, что смертью не кончается наше существование.

С большой силой доказывает Вл. Соловьев, что иначе жизнь лишалась бы всякого смысла. Какой смысл могла бы иметь она, если б прав был Эдгар По и люди, на сцене бытия, разыгрывали бы перед зрителями серафимами позорную комедию, коей название "Червь победитель"? если б сила, красота, мудрость - все должно было прийти к уничтожению? если б благоденствие грядущих поколений должно было кончиться смертью?

Если желанья бегут, словно тени,
Если обеты - пустые слова, -
Стоит ли жить в этой тьме заблуждений? -

спрашивал Вл. Соловьев, и искал такого смысла жизни, для которого была бы "нужна" Вечность. Должно принять "жизнь вечную", потому что иначе жизнь лишится всякого смысла, - таков ход рассуждений Вл. Соловьева. В этом искании "оправдания жизни", более чем в "оправдании добра", - жизненное дыхание всей его философии.

Поэзия, вытекающая из такого миросозерцания, конечно, христианская поэзия. Она не повторяет знакомых текстов и не пересказывает стихами евангельских притч. Но начала христианские лежат в ней на дне и освещают ее изнутри, как свеча, заключенная в прозрачном сосуде.

В одном из ранних стихотворений, "Три подвига", Вл. Соловьев точно очертил круг своей поэзии. В этом стихотворении он олицетворил три задачи человечества в трех классических образах: Пигмалиона, творящего красоту, Галатею; Персея, побеждающего зло, Дракона; и Орфея, торжествующего над смертью, выводящего Эвридику из Айда. Только то, что так или иначе имеет отношение к этим подвигам, и находило доступ в поэзию Вл. Соловьева.

2

Поэзия Вл. Соловьева вскрывает перед нами миросозерцание, основанное на глубоком, безнадежном дуализме. Говоря терминами самого Вл. Соловьева, есть два мира: мир Времени и мир Вечности. Первый есть мир Зла, второй - мир Добра. Найти выход из мира Времени в мир Вечности - такова задача, стоящая перед каждым человеком. Победить Время, чтобы все стало Вечностью, - такова последняя цель космического процесса.

Что же такое мир Времени?

Ни в каком случае это не материя, (вещество, тело). И дух и тело, оба они равно принадлежат и миру Времени и миру Вечности. И в духе, как и в теле, порой преобладает начало Зла, порой - начало Добра. Когда Добро первенствует, возникает Красота, все равно - красота природы, человеческого лика, подвига...

Красота природы есть проявление первой победы Добра над Злом. В красоте природы мы видим, воплощенным во временном, отблеск Вечности. Вот почему славить эту красоту вовсе не значит служить миру Времени, но, напротив, Вечному. И Вл. Соловьев не стыдится назвать землю владычицей, потому что в проявлениях ее жизни угадывает он "трепет жизни мировой":

Земля-владычица! К тебе чело склонил я,
И сквозь покров благоуханный твой
Родного сердца пламень ощутил я,
Услышал трепет жизни мировой...

К этому кругу чувств и воззрений относятся все стихи Вл. Соловьева о "прелестях земли", его изображения то буйной, то успокоенной, то закутанной в пушистую шубу - Саймы, картины моря, осени и т. под. В стихотворении, в котором он открыто высказал свое profession de foi [исповедание веры (фр.)] ("das ewig-weibliche"), вл. Соловьев даже прямо назвал Красоту "первой силой". Афродита, рожденная из пены, была первой угрозой миру Зла, она на время укротила его злобу своей красотой (намек на значение Эллады в эволюции человечества), хотя и не могла одолеть его вполне.

Однако в косной природе, как и в духе, Зло постоянно борется с Добром, и временное стремится подчинить себе вечное. Вот почему здешней жизни Вл. Соловьев дает определения почти всегда отрицательные. Это - "злая жизнь", "злое пламя земного огня", "мир лжи", "царство обманов". Но с тем большей охотой его поэзия останавливается на всех проявлениях жизни природы, которые можно принять как символы конечной победы светлого начала. В весне, неизменно сменяющей зиму, во дне, разгоняющем ночные тени, в лазури, вновь выглядывающей из-за туч, закрывших было ее, его поэзия видит двойной смысл, иносказание. Утренняя звезда, "звезда Афродиты", становится символом плотских страстей, бледнеющих, гаснущих перед Солнцем Любви; красные отсветы восхода - кровью, заливающей поле сражения...

Посмотри: побледнел серп луны,
Побледнела звезда Афродиты,
Новый отблеск на гребне волны...
Солнца вместе со мной подожди ты!
Посмотри, как потоками кровь
Заливает всю темную силу.
Старый бой разгорается вновь...
Солнце, солнце опять победило!

Подобная же борьба совершается и в человеческом духе. Мир Времени стремится завладеть человеком всецело, заключить его в своих стенах без окон и без выхода, отнять у него, миг за мигом, все пережитое и завершить все томления последним безнадежным концом: смертью, за которой нет ничего... Борьба с миром Времени состоит в постоянном порывании к миру Вечности, в искании в стенах жизни просветов к Вечному, в победе над бренностью земного и в конечном торжестве над смертью.

Поэзия Вл. Соловьева готова славить все этапы этой борьбы.

Что такое для нее человек? В одном стихотворении Вл. Соловьев называет его:

Бескрылый дух, землею полоненный,
Себя забывший и забытый бог...

В другом стихотворении он называет человека "невольником суетного мира"; еще в одном говорит, что человеческий дух "заключен в темницу жизни тленной". Но, сохраняя память о своем божественном происхождении, человеческий дух томится на земле в цепях. Это томление Вл. Соловьев называет "разрывом тягостным" -

Что разрывом тягостным
Мучит каждый миг...
__________________
Тяжкому разрыву нет конца ужели?

Душа все время порывается из оков к своей вечной отчизне, как "волна, отделенная от моря", "тоскуя по безбрежном, бездонном синем море". Говоря о жизни, Вл. Соловьев восклицал: "Какой тяжелый сон!" И, может быть, не случайно последним написанным им стихом были два слова:

Тяжкие дни!

Простейшая форма борьбы духа с миром Времени есть память. Сохраняя неизменными в памяти промелькнувшие мгновения, мы побеждаем Время, которое тщится их отнять у нас. Вот почему так охотно просит Вл. Соловьев: "Мчи меня, память, крылом не стареющим". В одном из своих самых последних стихотворений (и вместе с тем в одном из своих гармоничнейших созданий) он признается, как сладко ему сознавать вечную близость к былому:

Сладко мне приблизиться памятью унылою
К смертью занавешенным, тихим берегам...
Бывшие мгновения поступью беззвучною
Подошли и сняли вдруг покрывало с глаз,
Видят что-то вечное, что-то неразлучное,
И года минувшие, как единый час...

А в другом, посвященном К. Случевскому, он славит высшую форму воспоминания, - бессмертие прошлого в созданиях искусства:

Пускай Пергам давно во прахе,
Пусть мирно дремлет тихий Дон:
Все тот же ропот Андромахи.
И над Путивлем тот же стон.

Память, однако, еще не выводит нас из мира Времени. Выше, чем минуты воспоминаний, стоят минуты прозрений и экстаза, когда человек как бы выходит из условий своего мира... У Вл. Соловьева была уверенность, что стены той темницы, в которой заключен человек, не неодолимы, что цепи, наложенные на него, нероковые, что еще здесь, в этой жизни, в силах он, хотя бы на отдельные мгновенья, получать свободу.

Один лишь сон, - и снова окрыленный
Ты мчишься ввысь от суетных тревог, -

писал он, и верил, что действительно способен дух отрешиться, как от "сна", от этой жизни, и умчаться "ввысь", в иной мир...

Стихи Вл. Соловьева сохранили нам признания о мгновениях таких переживаний, вне пределов жизни земной, которые Вл. Соловьев-философ называл мгновениями жизни задушевной. Такова мистическая встреча "в безбрежности лазурной":

Зачем слова? В безбрежности лазурной
Эфирных волн созвучные струи
Несут к тебе желаний пламень бурный
И тайный вздох немеющей любви...
.................................
Недалека воздушная дорога,
Один лишь миг, и я перед тобой.

И в этот миг незримого свиданья
Нездешний свет вновь озарит тебя.

Образ "незримого свиданья" заканчивается в другом стихотворении:

Пусть и ты не веришь этой встрече,
Все равно - не спорю я с тобой...
О, что значат все слова и речи,
Этих чувств отлив или прибой,
Перед тайною нездешней нашей встречи,
Перед вечною, недвижною судьбой.

Но кого может повстречать душа в этой "безбрежности лазурной", вне условий нашего бытия? Только ли тех, кто также волей нарушил условия Времени, или и тех, кто насильственно был из этих условий выведен? Вл. Соловьев верил в последнее. Он верил в возможность общения тех, кто "заключен в темнице мира тленной", и тех, кто уже вступил "в обитель примиренья". Между ними он не видел, как Пушкин, "недоступной черты". Вл. Соловьев, посвятивший свой главный труд "отцу и деду с чувством вечной связи", посвящавший в последние годы жизни свои стихи А. Фету (тогда как по обычаю уже следовало посвящать "памяти А. Фета"), - в своих стихах прямо говорит нам, какими близкими чувствовал он себе тех, "кого уж нет":

Едва покинул я житейское волненье,
Отшедшие друзья уж собрались толпой...
________________________
Лишь только тень живых, мелькнувши, исчезает,
Тень мертвых уж близка,
И радость горькая им снова отвечает
И сладкая тоска...

Умершие вышли из мира Времени, но "ключи бытия у меня", говорит Вечность... Отсюда уже один только шаг к последнему этапу в борьбе духа с Временем: к победе над Смертью.

3

В ощущении вечной связи с прошлым, в мгновениях "за-душевной" жизни, открывающих окна в Вечность в стенах "темницы жизни тленной", в сознании неразрывности мира живых и мира мертвых - проявляется в человеке начало Вечности. Однако человек на земле все же "себя забывший и забытый бог". Что же в этом "стремлении смутном" мировой жизни напоминает ему о его божественном происхождении? Какая сила его поддерживает в борьбе со Злом, с Временем?

Эту силу Вл. Соловьев называл Любовью:

Смерть и Время царят на земле, -
Ты владыками их не зови.
Все, кружась, исчезает во мгле,
Неподвижно лишь Солнце Любви.

Любовь есть божественное начало в человеке; ее воплощение на земле мы называем Женственностью; ее внеземной идеал - Вечной Женственностью. Из этих понятий возникает новый круг стихотворений Вл. Соловьева, посвященных любви.

В его поэзии слово "любовь" всегда имеет особое, мистическое значение. "Любовь" постоянно противополагается "злой жизни":

Злую жизнь, что кипела в крови,
Поглотило стремленье безбрежное
Роковой беззаветной любви.

("Роковой" любовь названа не в смысле чего-то губительного, но как чувство таинственное, сверхземное.) Столь же решительно "Любовь" противополагается "страсти", т.е. любви чувственной, как наиболее характерному проявлению "злой жизни".

Страсти волну с ее пеной кипучей
Тщетным желаньем, дитя, не лови;
Вверх погляди на недвижно-могучий,
С небом сходящийся берег любви.

Было бы неосторожно сказать, что это служение поэзии Вл. Соловьева единой Афродите - небесной, было вполне безупречным. Некоторые стихи, кажется нам, отнесены к ней не без искусственности и в своей глубине, в своей художественной сущности, служат другой Афродите - мирской (по определению самого Вл. Соловьева). Такие стихотворения, как "Тесно сердце, я вижу, твое для меня", "Милый друг, не верю я нисколько", "Вижу очи твои изумрудные" и некоторые другие, вряд ли могут называться гимнами Той, кто воистину "чистейшей прелести чистейший образец"...

Но не справедливо ли сказал сам Вл. Соловьев:

Милый друг, иль ты не видишь,
Что все видимое нами -
Только отблеск, только тени
От незримого очами?
Милый друг, иль ты не слышишь,
Что житейский шум трескучий -
Только отклик искаженный
Торжествующих созвучий?

В "мире явлений" - "сущности" отражаются в образах искаженных, словно в неверном зеркале. Что же удивительного, если истинная мистическая Любовь, в условии мира Времени, порой выражается лишь одной своей гранью? Важно одно: чтобы поэт знал и помнил, что это - только грань, что это - "только отклик искаженный" иных, более полных "созвучий". Все чувства, как и самая земная жизнь,

Незримыми цепями
Прикованы к нездешним берегам,

И в таинственной глубине любви, хотя бы и "мирской", теплится, как "ее источник, огонь любви "небесной":

под личиной вещества бесстрастной
Везде огонь божественный горит.

Вот почему любовная лирика Вл. Соловьева так не похожа на обычные "стихи о любви" современных поэтов. Самые эпитеты и сравнения, выбираемые Вл. Соловьевым, необычны. Свою любовь он называет "вещей", видит ее среди "нездешних цветов", в "вечном лете". "Лик твой - как солнце в лучах", говорит он о женском облике (не без намека на образ апокалиптической Жены). "Царица", о которой говорит он, предстает избраннику в лазури и небесном пурпуре:

Вся в лазури сегодня явилась
Предо мною царица моя...

Тихим светом душа засветилась,
А вдали, догорая, дымилось
Злое пламя земного огня.

И в пурпуре небесного блистанья
Очами, полными лазурного огня,
Глядела ты...

Почитание Вечной Женственности сливает земные образы с неземным идеалом: одни незаметно переходят в другой. Та, которая в одном стихотворении "под липой у решетки" назначает свидание, в другом является "таинственной подругой", царицей, в семигранном венце, в своем высоком дворце. Стихи, обращенные к земной женщине, не лишенные даже прямого порицания ("Тесно сердце, я вижу, твое для меня"), нечувствительно переливаются в петрарковские "Хвалы и моления Пресвятой Деве". И божественное чувство любви приводит к последней надежде, на которую поэзия Вл. Соловьева решается только намекнуть...

Мы видели, что Вл. Соловьев сознавал живыми тех, кто переступил черту жизни; мы видели, что все прошлое представлялось ему как бы настоящим... Но его надежды шли дальше; он хотел не "пакибытия" (жизни по смерти), не "бессмертия" (жизни вечной), но, по точному смыслу христианского обетования, воскресения, т.е. абсолютной полноты жизни, вмещающей в себе все, что было. Намекнув на это свое "чаянье" в стихах о "Трех подвигах", Вл. Соловьев, в своей поэзии, не хотел идти дальше повторения евангельских символов, дальше одного восклицания:

Бессильно зло; мы вечны; с нами Бог! -

дальше повторения античного гимна Адонису, этому прообразу воскресшего Христа:

Друг мой! прежде, как и ныне,
Адониса отпевали...

Друг мой! прежде как и ныне,
Адонис вставал из гроба.

И только в раскрытии учения о Вечной Женственности он решался ближе подступать к своим самым заветным верованиям. Всем памятны "шутливые стихи", в которых Вл. Соловьев воспроизвел "самое значительное" из того, что с ним случилось в жизни, и где все "что есть, что было, что грядет вовеки" воплощается в -

Один лишь образ женской красоты...

Все помнят также веселое "Слово увещательное к морским чертям", где он пророчествует:

вечная женственность ныне
В теле нетленном на землю идет.

Все совместит красота неземная,
Чище, сильней, и живей, и полней.

Любовь - сила спасающая в человеке; Вечная Женственность - сила, спасающая мир. Ее прихода "ждет", по нем "томится природа"; и Зло уже бессильно этот приход "замедлить" или "одолеть". Последнее ожидание человека, воскресение, свершится именно силою Вечно Женственного. Об этом, в напряженных и сжатых словах, говорит небольшое стихотворение Вл. Соловьева, написанное им в Каире, - стихотворение, в котором он осторожно пользуется гностическим термином "девы Радужных Ворот".

Золотые, изумрудные
Черноземные поля...
Не скупа ты, многотрудная,
Молчаливая земля!
Это лоно плодотворное, -
Сколько дремлющих веков, -
Принимало, всепокорное,
Семена и мертвецов...
Но не все, тобою взятое,
Вверх несла ты каждый год:
Смертью древнею заклятое
Для себя весны все ждет.
Не Изида трехвенечная
Ту весну им приведет,
А нетронутая, вечная
"Дева Радужных Ворот".

"Изида трехвенечная" (Изида-Астарта) давала только возрождение. За веснами следовали весны: жизнь из жизни. Гимн Вл. Соловьева говорит о воскресении, за которым не нужно больше ни возрождений, ни смерти.

4

Таков, в беглом очерке, круг настроений, образующих поэзию Вл. Соловьева. Тесная связь их между собою делает из них стройное целое, отражающееся и во всех подробностях. Но эта же стройность мировоззрения затрудняет и без того не всегда легкое понимание отдельных стихотворений. Чтобы верно истолковать и оценить каждый стих, даже каждое выражение, надо постоянно сознавать их отношение к основным убеждениям поэта. В устах Вл. Соловьева иные слова часто имели совершенно новое и неожиданное значение. Сам поэт, привыкший к тонкостям умозрения, мало заботился о том, чтобы уяснить смысл своих стихов.

Поэты, получившие "дар безумных песен", мало пользуются благосклонностью читателей. Поэты, трудные для понимания, тем более. Внешняя форма стиха у Вл. Соловьева - тусклая, не бросающаяся в глаза, гораздо менее своеобразная, чем его проза. Его размеры довольно разнообразны, его стих достаточно звучен, но стихотворцу (в собственном смысле) не приходится учиться у него ничему новому. Несмотря на все это, стихи Вл. Соловьева были оценены гораздо справедливее, чем многих других. Конечно, тому способствовала его известность как философа и публициста. Но и без того, хотя, может быть, позднее, через десятки лет, его поэзия должна была дождаться своих читателей. В ней есть самое важное, что можно требовать от поэзии: новый строй души, и притом "души высокий строй", как говорил Тютчев.

За последние годы жизни Вл. Соловьева во всех его произведениях чувствовалась какая-то особая мощь, какая-то обостренность дарования. Поэт и мыслитель подступал к самым заветным вопросам современного человека, к его самым мучительным соблазнам... И к властному голосу Вл. Соловьева прислушивались, как к словам учителя; за ним признавали право судить... Смерть неожиданно прервала эти столь нужные нам поучения. Но чтобы остеречься от лишних сетований, вспомним, что сам он пытался угадать смысл и нравственную необходимость даже в выстреле Дантеса, разрушившем "божественный фиал", как "сосуд скудельный".

1900


Впервые опубликовано: Русский архив. 1900. № 8; под названием "Поэзия Владимира Соловьева".

Брюсов Валерий Яковлевич (1873-1924) - русский поэт, прозаик, драматург, переводчик, литературовед, литературный критик и историк. Один из основоположников русского символизма.


На главную

Произведения В.Я. Брюсова

Храмы Северо-запада России