Г. Чулков
Memento mori

Вернуться в библиотеку

На главную


Там стыдно будет унывать
И предаваться грусти праздной,
Где пахарь любит сокращать
Напевом труд однообразный.

Некрасов

Александр Блок в докладе своем "Интеллигенция и народ", прочитанном сначала в "Религиозно-философском обществе", а потом в "Литературном", раскрывает рознь между двумя началами современной русской жизни и делает мрачные предсказания: на культурных людей надвигается "грудь коренника" той бешеной тройки, которая мчится из глубины наших диких полей. Поэт, по-видимому, предчувствует, что правда, живая и стихийная, на стороне народа, но он отказывается делать какие-либо определенные выводы из этого утверждения и ограничивается тремя вопросами: во-первых, переходима ли черта между интеллигенцией и народом? во-вторых, если нет, остается ли какое-нибудь спасение для культуры, кроме Победоносцевской инерции? и, в-третьих, если да, то как найти пути к народному сердцу?

С историко-социологической точки зрения я не стану рассматривать доклад Блока: жизнь слишком усложнилась, многообразные культурные течения и грубые материальные интересы давно уже раздробили страну на определенные классы и группы, и нет возможности отвлеченно рассуждать по поводу такой произвольной границы, которую проводит Александр Блок.

Но с иной жизненно-практической точки зрения рассуждать о докладе Блока возможно и должно.

Впрочем, возражая своим оппонентам, Александр Блок сделал одну уступку, которая отчасти изменяет самую постановку темы об интеллигенции и народе; Блок признал, что рознь существует не между всей интеллигенцией и народом, а лишь между известной "частью" интеллигенции и той стихийной Русью,

Где все пути и все распутья
Живой клюкой измождены,
И вихрь, свистящий в голых прутьях,
Поет преданья старины...

Такая постановка темы изменяет в известной мере и ее сущность, потому что часть интеллигенции, конечно, не связана с той Русью, которая "и во сне необычайна", - но возможно ли утверждать pars pro toto?

Блок по праву мог бы сказать про себя:

И сам не понял, не измерил,
Кому я песни посвятил...

Воистину интеллигенцию нашу нельзя мерить той мерою, которую приложил к ней поэт. "Я, - говорит Блок, - как интеллигент, влюблен в индивидуализм, эстетику и отчаяние". Какое чудовищное непонимание духа нашей интеллигенции!

Неужели не ясно, что все три темы, влюбившие в себя поэта, - "индивидуализм, эстетика и отчаяние" - все эти темы являются предметом ненависти нашего интеллигента? Неужели Блок не понимает, что влюбленность в эти темы есть крайнее декадентство? И неужели не очевидно, что декадентство полярно по отношению к интеллигенции? Интеллигенция, со времен Белинского утверждавшая идею общественности и народолюбия, со времен Писарева провозгласившая парадоксальное "разрушение эстетики" и, наконец, в лице своих революционеров, объявившая войну апатии и косному отчаянию, - что общего имеет эта интеллигенция с тем орхидейным интеллигентом, который расцветает в декадентской оранжерее?

Образ двойника заслонил Блоку образ интеллигенции, и печать смерти на лице этого двойника Блок принял за печальный знак гибели всего нашего общества. Но напрасно Блок волнуется за судьбу всех этих юношей и девушек, которые рассеяны теперь среди народа - всех этих учителей, врачей, статистиков, газетных работников, пропагандистов, агитаторов, - все они органически связаны с народом. Они умеют и жить с народом и умирать за народ. Правда, порой между грамотным и неграмотным русским человеком бывают недоразумения, но ведь не очевидно ли, что дух народа не может определяться его темнотой? Нация - по существу - не изменит своей природы, если страна не будет голодной и невежественной. И, надеюсь, Александр Блок не имел в виду этой чисто внешней розни, какая возникает порой в русской действительности между косным обывателем, кто бы ни был он - мужик, мещанин, помещик, и вольнолюбивым и подвижным искателем нового жизненного уклада.

Однако, если мы устраним все эти недоразумения и обратимся к самым корням доклада Александра Блока, мы увидим, что они глубоко внедрились в жизненную правду.

В чем же эта правда? О каком расколе, о каком разделении и розни идет здесь речь?

Я думаю, что рознь действительно существует, но существует она между декадентами, с одной стороны, и народной стихией - с другой. Я разумею под декадентами не только литераторов и - пожалуй даже - менее всего их, а тех случайных, почти всегда талантливых, но погибающих "лириков жизни", которые возникают перед нами время от времени, как живой укор за идеи крайнего индивидуализма, идеи, взлелеянные Фридрихом Ницше, Бодлэром и Оскаром Уайльдом.

Но при чем же тут русская интеллигенция? Она - повторяю - неповинна в грехах наших ницшеанцев, бодлэрианцев - детей европейской культуры конца века.

Я вовсе не склонен умалять значения существующей розни, хотя и не думаю, подобно Блоку, что болезнь крайнего индивидуализма прогрессирует в русском обществе. Вряд ли это так. Но тем не менее, независимо от того, мало или много среди нас таких отщепенцев, трагизм этой розни остается пока неразрешенным.

И этот разлад декадентов с народом (пусть их мало среди нас) значителен и глубоко интересен, потому что психология такого оторвавшегося от народной стихии человека - зловещий симптом не для русской интеллигенции, которая еще девственна и стихийна, как и народ наш, а для личности вообще.

Тема, поставленная Блоком, тема универсальная, а не национальная.

Декадентство переживает кризис. Блок не первый указал на это. И Вячеслав Иванов, и Д.С. Мережковский писали об этом. И мне приходилось писать о кризисе декадентства.

Memento mori воистину прозвучало как пророчество. Но для кого? Только не для русской интеллигенции. Ведь смерть угрожает тем, кто не с народом, кто отказался от народной правды, т.е. от жизни, т.е. признал первую часть формулы "неприятия мира" и не признал второй ее части - того "слепительного да", о котором пел нам поэт.

Но наша интеллигенция не знает еще горьких противоречий. Иван Карамазов, искусившийся в противоречиях, в сущности, вовсе не интеллигент: это, быть может, первый декадент наш.

Интеллигенция, несмотря на весь атеизм свой, по природе своей вовсе не мятежна: она строительница жизни народной, она гуманистична, ей только некогда думать об "имени" Бога, но вся она морально безупречна, а религиозно богопокорна. Бунт карамазовский не предстал перед ней как тема реальная. Нет, явно, что Блок "валит" обвинение "с больной головы на здоровую".

И я предлагаю формулировать тему о "неблагополучии" нашем по-иному, а именно: "Декадентство и народ". Тогда интеллигенция отойдет почти целиком к народу, а с декадентами останется кучка "лириков жизни" и, пожалуй, некоторые самоубийцы, о которых упомянул Блок.

Поэт был несправедлив к нашей интеллигенции: он слишком умалил ее добродетели и, с другой стороны, слишком польстил ей, предположив, что она стоит на той высокой ступени культуры, откуда видны последние противоречия нашей жизни и где у слабых кружится голова над раскрывшейся бездной. Интеллигенция наша не забирается на высоты: она у земли и с землей. И благо ей.

У Глеба Успенского есть очерк: "Овца без стада". В этом очерке фигурирует "балашевский барин", который непрестанно печалуется о народе и вечно к нему стремится, но из его хождения в народ ничего не выходит. "Мешает мне мое в высшей степени ложное положение, положение барина... - признается он, - заметьте, что я говорю - мешает положение не интеллигентного человека, а просто барина"...

Я боюсь, что Блок попал в это "ложное положение", как выражается герой Глеба Успенского. И это вовсе не значит, что у Блока нет связи с народом, с Россией. Охотно верю, что такая связь имеется, но не там она, где думает Блок. Любовь к народу и родной стране вовсе не требует тех самообличений, которыми так увлекся поэт, - и того хождения в народ, которым занялся "балашевский барин". И все мы, русские грамотные люди, праведные и грешные, баре и разночинцы, не менее, чем неграмотные русские люди, любим Россию целомудренной и таинственной любовью. Все мы - сама Россия.

Но иные из нас - немногие, декаденты - погибают, несмотря на глубокую и молчаливую любовь свою к родине. Этого отрицать я не стану. Но гибель этих немногих декадентов определяется особой причиной - неумением преодолеть крайний индивидуализм, найти путь к общественности, но этот разрыв между личностью и общественностью вне категорий интеллигенции и народа.


Впервые опубликовано: "Речь". 1908. № 315. 20 дек. С. 3.

Георгий Иванович Чулков (1879 - 1939) поэт, прозаик, литературный критик.


Вернуться в библиотеку

На главную