Н.А. Добролюбов
Партизан И.И. Давыдов во время Крымской войны

На главную

Произведения Н.А. Добролюбова


Кивер зверски набекрень,
Ментик с вихрями играет.
Д. В. Давыдов.

...в Петербурге институт,
Пе-да-го-ги-ческий, так,
кажется, зовут?
«Горе от ума»

Приятно возвращаться в спокойное и мирное время к свежим воспоминаниям войны со всеми ее лишениями, самопожертвованиями, патриотическими порывами и комиссариатскими грабежами.

На сей раз мы хотим вспомнить о ряде военных подвигов нашего бывшего наставника в низшей части высшей алгебры, известного самым многосторонним образом, И.И. Давыдова, — но еще мало знакомого публике в военном качестве партизана и защитника отечества.

С той легкостью, с которой почтенный профессор от философии перешел во второй том Франкеровой математики и потом из Невтонова бинома в курс элоквенции, сделался Иван Иванович из мирного «учителей учителя» военным агитатором. Подражая во всем Фихте, которого Wissenschaftslehre он до того усвоил, что издал ее по-русски без имени автора, Давыдов схватил меч и сказал: «Теперь не до науки... отечество в опасности... идем маршировать!»



Мы бы этого ничего не знали, истинный героизм бежит света; но, читая отчет министра народного просвещения за 1854 год, мы прочли следующую фразу: «Студенты Главного педагогического института изъявили единодушное желание служить государю на военном поприще, оставаясь притом верными обязанности своего звания».

Долго думали мы, что это значит, и наконец решили, что педагоги наши должны были читать лекции зуавам и английским матросам для того, чтобы усыпить их и тем дать время нашим войскам приблизиться. Но потом случилось нам спрашивать одного приезжего из Петербурга: «Как педагоги наши были верны обязанности своего звания и с тем вместе служили на военном поприще?» Оказывается, что все это усердием и патриотизмом Ивана Ивановича.

Сначала Иван Иванович предложил студентам щипать корпию, потом потребовал от всех служащих в институте десятую часть жалованья в пожертвование на защиту Севастополя; все это ему не удалось. Остановленный в первом порыве патриотизма, Давыдов не уныл, а придумал новую штуку. Он сообщил у себя на дому трем или четырем приближенным к нему студентам, что министр ожидает от института изъявления его патриотических чувств и что так как студенты ничего жертвовать не могут по бедности, то они сами должны проситься в военную службу. Требование директора было передано студентам, и на другой день человек двадцать отправилось к нему; некоторые — чтобы оказать послушание директору, другие из любопытства, третьи с тем, чтобы посмеяться над всей этой комедией. Комедия действительно разыгралась. Давыдов показал вид крайнего изумления, сказал, что исполнить желание студентов едва ли возможно, но что он доложит министру о столь похвальном рвении. Зная Николая, Давыдов мог предполагать, что он, пожалуй, и в самом деле всех студентов в солдаты отдаст, и тогда сам Давыдов потерял бы хлебное местечко. Соображая это, Давыдов доложил министру, что студенты единодушно желают, не прерывая своих учебных занятий, учиться маршировать и артиллерийской и ружейной стрельбе, чтоб быть готовыми защищать отечество в случае нужды. Когда студенты узнали об этой штуке, негодование было всеобщее, многие хотели явно протестовать против единодушного директорского патриотизма, находя, что учиться шагистике в институте вовсе не сладко. Ждали с ужасом, чем кончится дело. К счастию, на Николая Павловича нашел тогда как-то добрый стих, он не захотел воспользоваться усердием студентов и только поблагодарил институт за искусную проделку директора.

Долгое время, продолжал наш знакомый, Давыдов распространял вокруг себя какой-то священный страх. В конференции профессоров он распоряжался совершенно произвольно, судьбою студентов играл без всякой ответственности, хозяйственную и учебную часть одинаково прибрал к своим рукам. Со времени его поступления институт перестал выписывать замечательные книги, потому что большая часть библиотечной суммы употреблялась на натирание паркетных полов в институте, на подкраску стен и проч., а на остальное покупались «Чтения о словесности» Ив. Давыдова по первоначальной цене, сотнями экземпляров, да его же «Общесравнительная грамматика», изданная им на счет Академии, но в свою пользу, так что Академия должна была покупать у него изданную ею книгу. Стол, экипировка студентов, учебные пособия были в самом жалком виде при Давыдове, учебная и нравственная часть была им доведена до невероятных нелепостей и гадостей. Мера терпения студентов наконец истощилась, и они вздумали восстать против злоупотреблений Давыдова. В то самое время как медицинские студенты собрались в армию фельдшерами, в ордонанс-гаузе посетили их некоторые студенты института и при приставниках горячо рассуждали о средствах раскрыть злоупотребления. Решили наконец действовать путем законным. В несколько дней общими силами составили подробное и откровенное описание положения института и отослали к князю Вяземскому в виде письма. Письмо было не подписано, но в нем были факты именные, с указаниями на живые лица. Содержание состояло вот в чем: институт известен с хорошей стороны, но есть два важные обстоятельства, противоречащие этому хорошему мнению. Первое — то, что студенты постоянно стараются от него избавиться, — и насчитано в письме 28 человек (из числа 108, составляющих все курсы), вышедших, пытавшихся выйти из института или умерших в нем от чахотки в течение двух лет. Другое обстоятельство — то, что начальство всех округов недовольно учителями, вышедшими из института. Что же это значит, что в заведении учение так трудно, а результаты так плохи? Это значит, что директор притесняет студентов, препятствует их развитию (на все это приводятся факты), и потому в институт идет теперь только тот, кому некуда деваться. Набирают всякую дрянь, не приготовленную к университетскому курсу, и потом начинают морить ее на занятиях, превращая институтские курсы в гимназические или еще меньше. Толку никакого и не выходит. Все это подтверждено было многими десятками фактов.

Через несколько дней Вяземский явился в институт к обеду, попробовал суп, съел кусок пирога, сходил на кухню, помычал и уехал. Давыдов насторожил уши. На другой день опять приезжает Вяземский на лекцию и садится возле кафедры, не подав руки встретившему его Давыдову. Студенты были в восторге. После лекции Вяземский опять отправился в столовую и спросил одного из студентов: хорош ли суп? Тот, разумеется, отвечал, что хорош. Вяземский уехал, ничего не сказавши. Видя, что толку от посещений князя немного, студенты послали ему еще письмо, в котором объяснили, что не мешало бы ему приступить к ревизии посерьезнее, что впоследствии его надуют.

Через несколько дней Вяземский опять явился в институт и пошел смотреть студентский цейхгауз. Опять, разумеется, та же история, что и прежде: пришли, понюхали и ушли... Все это совершалось в марте 1856 года. Студенты ждали, что будет, но ничего хорошего не было. Только Вяземский говорил некоторым студентам, являвшимся к нему по частным делам, что он следит за институтом и что преобразования в нем будут. Ждали студенты до конца учебного курса, но ничего не дождались. Давыдов по-прежнему властвовал, кормил студентов по-прежнему — дурно, и на экзаменах по-прежнему ставил и переправлял профессорские отметки по своему усмотрению. Это студентов взорвало донельзя и вызвало на штуку не совсем хорошую. Посланы были безымянные письма к разным лицам и между прочим в редакцию «С.-Петербургских ведомостей», с уведомлением, что в ночь с 23 на 24 июня (день ангела Ивана Давыдова) директор института, председательствующий во втором отделении Академии наук, член консультации и проч., тайный советник Давыдов был высечен студентами. История эта разошлась по городу. Норов позвал к себе Давыдова. Что между ними было, неизвестно, но результатом было то, что Давыдов обещал представить министру удостоверение, что его не секли.

Приехавши в институт, Давыдов призвал к себе четырех студентов, на которых особенно мог полагаться, показал им письмо и рассказал с рыданиями о том, до чего может простираться неблагодарность и злоба человеческая. «Министр, говорил он в заключение, чрезвычайно гневается на студентов института за то, что в среде их нашелся мерзавец, написавший это. Я старался всячески отклонить его гнев от института и уверить, что это удар чьей-нибудь посторонней руки, но он не верил уже моему ходатайству и сказал, что он тогда только поверит, когда сами студенты то же засвидетельствуют. Вам остается теперь одно средство умилостивить министра: написать к нему самое смиренное и откровенное письмо, в котором изложить, что один слух о подобной клевете производит в вас омерзение и что вы, напротив, проникнуты живейшими чувствами любви и благодарности к своему начальству».

Четверо студентов, удостоенных директорской доверенности, поклонились и написали смиренное письмо о том, что они никого не уведомляли о сечении Давыдова и считают сей поступок гнусным и омерзительным. Но Давыдову и этого было мало: в дополнение к письму студентов он представил уже от себя Норову, что, в доказательство своей любви и уважения, студенты просят позволения отлитографировать портрет Давыдова. Получив на это разрешение от министра, вполне успокоенного объяснениями директора, Давыдов изготовил свой портрет на свой собственный счет. Но издержки надо же было покрыть, и он придумал для этого новую проделку. Это было как раз во время каникул, когда кончившие курс студенты определялись на должности и получали из правления института прогоны и третное жалованье на первоначальное заведение. Эконому, выдающему эти деньги, приказано было навязывать студентам портрет директора и вычитать за него по два целковых. Человек пять-шесть попались на эту штуку, но большинство возопило против такого притеснения, и эконом должен был отступиться. Вслед за тем в «Московских ведомостях» (III №, 1856) напечатано было объявление: «Московский купец Иван Давыдов-сеченый принимает с большою пользою и на выгодных условиях казенные подряды. Спросить в С.-Петербурге, возле Первого кадетского корпуса, в квартире Федора Ильина». Федор Ильин — это эконом института, занимающийся вместе с Давыдовым темной экономией и потому в институте пользуется большою властью.

В августе стали говорить о ревизии и студентов стали кормить лучше. Около того же времени Давыдов созвал в конференц-залу студентов и держал к ним речь такого рода: «С некоторого времени нарушено доброе согласие между начальством и студентами. Между вами нашлись две-три паршивые овцы, которые хотят заразить все стадо буйством, непокорством и проч., недовольны и учебной, и нравственной, и хозяйственной частью. Учебная часть до меня, собственно, не относится, но если что от меня зависит, то всякий может мне прямо сказать, и я употреблю все меры. Профессора у вас самые почтенные ученые, известные в Европе; кем из них вы можете быть недовольны?» И затем началась выкличка по именам, начиная, разумеется, с самых смиренных людей. Оказалось, что на профессоров жалоб нет, и Давыдов заключил: «Итак, учебную часть мы покончили. Теперь нравственная. Мне многие говорят, что я поступаю с вами слишком кротко, отечески, но я все-таки если из вас кого-нибудь оскорбил своим обращением, то прошу прощения. Затем, кто же вас оскорблять может? Неужели инспектор, неужели надзиратели?» Затем следовали панегирики инспектору и старшему надзирателю и опять вопросы, по образцу прежних. Само собой разумеется, что неловко человеку говорить «ты меня обидел», когда он сам наперед извиняется, да, кроме того, и опасались обвинить Давыдова лично в конференции, в присутствии разного начальства.* Недовольных и тут не оказалось. «Теперь хозяйственная часть. Я сам знаю, что стол у вас спартанский, но что же делать? Столько нам из казны денег отпускается. Вы говорите, что несколько времени пред тем стол был лучше (это было, когда начали ждать ревизии), да это я нарочно делал, чтоб вы могли сравнить и видеть, что мы хотели бы делать лучше, но средств у нас нет...» Тут опять пошли именные допросы в такой форме: «Кто же из вас особенно пышно воспитан, что не может переносить здешнего стола, — вы, что ли? Или вы такой утонченный гастроном? Или ваш желудок так нежен?..» Все отвечали: нет, не я. И Давыдов решил: «Итак, я с радостью вижу, что между нами только было недоразумение. Вы все довольны, а смущают наше спокойствие несколько мерзавцев, зашедших в ваше общество, которые при первом удобном случае и будут извергнуты...»

______________________

* По несчастию, этот неприличный страх и эта смиренная скромность стоят проделок Давыдова. — (Ред. «Колокола»).

______________________

Месяцев через пять наконец назначили ревизию. Давыдов давно к ней приготовился, и, говорят, сам уж хлопотал о ней, доказывая чистоту своей совести. Ревизорами назначены были два чиновника: они нашли все в исправности и заметили только, что неудовлетворительность материального содержания зависит от недостаточности средств (на институт, содержащий до 100 студентов с 40 начальствующими и учащими, отпускается более 75 000 р. сер.), и потому во время самой ревизии прибавлено было на улучшение стола до 1000 р. сер., из которых половина (не больше) пошла в дело.

Вместо преобразований недавно задуман был проект уничтожения института, как учреждения вовсе ненужного при существовании университетов и до самой сердцевины изъеденного разными Давыдовыми. Проект этот был представлен попечителем С.-Петербургского округа в ученый комитет и потом в главное правление училищ. Давыдов заседал там же и между прочими возражениями представил такого рода вопрос: «Что же, выпустить студентов из закрытого заведения, из-под контроля — для того, чтоб они пускались во все тяжкие, как университетские студенты под вашим начальством?» Этот вопрос был обращен к попечителю, который, конечно, мог бы ответить — что поведением студентов института хвалиться нельзя потому, что хороши они или дурны, все это дело закрытое... После того Давыдов собрал в самом институте конференцию из профессоров и предложил им подписать составленную им докладную записку министру. А в записке говорилось, что некоторые злонамеренные люди не видят пользы института, но что это именно злонамеренность и что все профессора считают существование Главного педагогического института под управлением Давыдова не только полезным, но и необходимым. Большая часть профессоров института читает лекции и в университете, а потому они не согласились оскорбить своего попечителя и даже восстали против неприличия такой записки. Видя, что сила не берет, Давыдов согласился и на прощанье благодарил профессоров за то, что они его научили уму-разуму, и прибавил, что справедлива пословица: «Ум хорош, а два лучше». Впрочем, записку свою он все-таки подал министру.

Прибавлять к этому простому рассказу о труженической жизни истинно русского ученого и патриота нам нечего. Но он напомнил нам забавный анекдот иных времен. В Московском университете было лицо не без дарований, но чрезвычайно комическое, Ф.Л. Морошкин. Он глубоко восхищался дипломатическими талантами Ивана Ивановича. Тогда был в ходу анекдот, что Давыдов при рождении сына назвал его Сергеем и написал Филарету, что он его назвал так в честь Сергия-чудотворца, князю Сергию Михайловичу Голицыну — что это в его честь; потом всем великим Сергиям — Сергию Григорьевичу Строганову, Сергию Семеновичу Уварову то же самое. Морошкин, под влиянием этого рассказа, с глубочайшим вниманием слушал какой-то мастерский assaut d'armes [вооруженная атака (фр.)] a Давыдова — против, кажется, Шевырева и сказал в заключение: «А вы, Иван Иванович, примерно, несчастливо служите, с вашими способностями вам давно бы следовало быть государственным канцлером».

Вероятно, Иаков Ростовцев найдет средство употребить эту прекрасную способность.


Впервые опубликовано: Колокол. 1858. Лист 23—24. 3 (15) сентября. С. 195— 198.

Николай Александрович Добролюбов (самый известный псевдоним Н. Лайбов, настоящим именем не подписывался) (1836-1861) - русский литературный критик рубежа 1850-х и 1860-х годов, публицист.


На главную

Произведения Н.А. Добролюбова

Храмы Северо-запада России