Н.А. Добролюбов
«Записки об осаде Севастополя» Н. Берга. «Севастопольские воспоминания артиллерийского офицера». Сочинение Е.Р. Ш—ова

На главную

Произведения Н.А. Добролюбова


Записки об осаде Севастополя Н. Берга. Два тома. М., 1858
Севастопольские воспоминания артиллерийского офицера
Соч. Е. Р. Ш — ова. СПб., 1858

Обе книги, заглавия которых мы выписали, уже известны нашей читающей публике: «Воспоминания» г. Ш—ова недавно напечатаны были вполне в «Библиотеке для чтения», а из «Записок» г. Берга помещались в наших журналах довольно значительные отрывки. Оба автора имели в виду рассказать как очевидцы великий заключительный эпизод нашей последней войны. Г-н Ш—ов рассказывает преимущественно как очевидец и участник дела; он не дополняет своих воспоминаний даже общими сведениями, почерпнутыми из газет, а просто рассказывает, что делал и видел он с своего поста. Эта особенность придает его рассказу характер большей живости, простоты и откровенности; но нам кажется, что занимательность его воспоминаний много выиграла бы, если бы он пополнил их и другими сведениями, которые так легко было собрать на месте. Например, он не участвовал в деле 4 августа и потому говорит только, что он и его товарищи долго ждали сигнала, "чтоб начать условленную канонаду, но не дождались и наконец узнали, что наши отступили. Затем он прибавляет только: «Ни пламенное желание сразиться с врагом, ни мужество, ни отчаянная храбрость наших войск, возбудившая удивление даже в самих неприятелях, ничто не помогло. Все разбилось о случайность, о неприступную местность. Вот что говорили о дне четвертого августа люди, знакомые с делом». И более никаких подробностей о битве. От очевидца, от севастопольца читатель вправе потребовать более подробных объяснений: что это были за случайности, повредившие нам? Что заставило наших идти на неприступную местность, которая была им, конечно, хорошо известна? Отчего мужество солдат было бессильно против случайности? На все это нетрудно было бы ответить г. Ш—ову, слышавшему, без сомнения, все подробности дела от тех, которые в нем участвовали и хорошо его понимали. Но, верный своему намерению передавать только то, что сам видел, он ничего не говорит о деле при Черной речке. За его молчание вознаграждает нас довольно подробный рассказ г. Берга, бывшего при штабе и потому имевшего возможность узнать более г. III—ова. Признавая всю важность события 4 августа, г. Берг приложил к своей книге даже «план к сражению на Черной речке». Сведения, находящиеся в его книге, состоят в следующем. Решено было произвести наступательное движение на неприятеля, и несколько раз собирались военные советы для определения местности, куда направить атаку. Большинство одобряло движение на позицию, которую занимал неприятель на Федюхиных горах. Хрулев с немногими был против этого и подал главнокомандующему, от 25 до 30 июля, четыре записки, в которых предлагал другие движения, доказывая бесполезность атаки на Федюхины горы и предсказывая цифру нашей потери, если нападение будет туда направлено. Но его убеждения не могли поколебать большинства. Решена было в ночь на 4 августа произвести атаку на Федюхины горы. Г-н Берг сообщает и подробную диспозицию войск, назначенных для этого.; но мы оставляем ее, как по причине ее обширности, так и потому, что она не совсем по ятна без плана местности. Более интересны для читателей Подробности самого дела. Оно началось под неблагоприятными предзнаменованиями, из которых одно сообщает г. Берг относительно генерала Реада на стр. 245 в первой части:



Отряд генерала Реада, дойдя до места, называемого «Новым», остановился. В это время светил еще месяц.
Генерал Реад, лежа на траве, спросил у адъютанта начальника штаба, ротмистра Столыпина:
— С которой стороны вы увидели месяц?
— С правой, ваше высокопревосходительство!
— А я так с левой, — сказал Реад, — говорят, это нехорошо!
Оказалось, что для генерала Реада действительно знамение было нехорошо: он убит был в сражении, и потом оказалось, что он был едва ли не главным виновником нашей неудачи. По крайней мере вот что рассказывает г. Берг на стр. 249—252 первой части:
Генерал Реад, услыша выстрелы в отряде Липранди, также открыл артиллерийский огонь (как сказано было в диспозиции), но, не причиняя почти никакого вреда неприятелю, вскоре прекратил бесполезную стрельбу, по совету своего начальника артиллерии генерал-лейтенанта Гагёмана.
Между тем главнокомандующий послал к нему своего адъютанта с приказанием «начинать». В ту минуту, когда адъютанта отправляли, Реад не открывал еще огня, но когда адъютант поскакал, действие артиллерии правого фланга уже началось.
Адъютант подъехал к Реаду и сказал:
— Главнокомандующий приказал начинать.
— Что значит «начинать»? — Спросил Реад.
— Я не знаю, — отвечал тот, — мне только передано это слово.
— Стало быть, начинать атаку? — продолжал Реад. — Потому что предписанное в диспозиции нами уже начато, да за этим и не посылают. Скажите же князю, что я начинаю атаку, пускай посылает резервы!
Адъютант ускакал, а К Реаду подъехал Веймарн (генерал-майор, начальник его штаба), бывший до того времени впереди, у артиллерии:
— Надо атаковать! — сказал ему Реад.
— Как атаковать? Зачем?
Реад рассказал ему о приезде адъютанта. Напрасно Веймарн уверял, что тут есть какая-нибудь ошибка, и говорил, что боевой фронт еще не готов, не прибыл уланский полк, которому следовало поддержать правое крыло отряда. Реад и сам понимал, что дело что-то не так и вести атаки не должно, но он был человек точный, немного свежий в Крыму, не знавший наших порядков; к тому же он уведомил главнокомандующего, что начинает атаку... дело приняло другой смысл, и потому, сообразив все это, двинул 12-ю дивизию на мост.

Она легко заняла предмостные ложементы неприятеля и перешла речку частию по мосту, частию вброд, потому что французы обрубили спуски и приготовленные нами мосты оказались короткими.

Наши неслись под огнем картечи, по выражению самих французов, «как лавина, свергаемая бурей с высоты гор»; разница была только в том, что этой лавине пришлось не свергаться с горы, а лезть в гору.

Французы спрашивали после, как называются полки, шедшие в эту славную атаку, и записали их имена. Эти полки, заслужившие честную похвалу столь же храбрых и стойких противников, были Украинский, Одесский и Азовский.

Первые колонны неприятелей опрокинуты. Это был генерал Фальи со 2-ю бригадою дивизии Фоше (а частию и 1-я бригада той же дивизии). Но, получив в подкрепление 73-й линейный полк (стоявший в резерве с генералом Клером), он двинулся вперед и снова оттеснил наших к мосту.

Мы понесли при этом огромные потери. Больше половины офицеров выбыло из фронта. Убит командир Одесского полка полковник Скюдери.

7-я дивизия также перешла реку и обводный канал (иные уверяют, что перешла только часть, а другая, большая, все время оставалась на этом берегу, под сильнейшим огнем неприятеля) и встречена штыками 50-го линейного и 3-го зуавского полков. 82-й линейный, спустившись с заднего холма, ударил 7-й дивизии во фланг.

В то же время слева (от них справа) стали наступать 2 батальона 62-го и батальон 73-го линейных полков (остальной резерв) под командой самого Клера и, соединясь с первой бригадой дивизии Фоше, обошли наших.

21-я дивизия бьется невдалеке от моста (по ту сторону речки), ожидая помощи... Один солдат прибежал оттуда к Реаду, стоявшему близ Екатерининской мели по сю сторону реки, в 450 шагах от моста, и сказал: — Ваше превосходительство, дайте нам резервы: неприятель одолел совсем!

Каково услышать это от простого солдата и не иметь средств помочь! Реад отвечал ему грустно:
— Я сам ожидаю резервов, а теперь, видишь, ничего нет!
Резервы были еще далеко.
Главнокомандующий, получив донесение от посланного, что Реад атакует, удивился.
— Так он атакует? Ну, нечего делать... остается поддержать!
Он послал, как рассказывали после, штабс-капитана генерального штаба барона Мейендорфа привесть 5-ю дивизию. Мейендорф, помня, что эта дивизия идет с Мекензиевой горы, поскакал туда и, встретив первые попавшиеся ему колонны, закричал: «За мной! приказал главнокомандующий». Но потом, уже на дороге, спохватился, что это не 5-я дивизия, а 4-я (5-я прошла уже этим местом и направилась влево, к отряду Липранди), — он бросился туда и, видя, что потерял много времени, велел людям бежать бегом. Они прибыли на место чрезвычайно утомленные и все-таки поздно: 12-я дивизия почти не существовала; в рядах ее послышался отбой... Тогда Веймарн сказал окружающим:
— Ну, теперь сражение проиграно!
Разумеется, уже нечего было и думать о занятии Гасфортовой горы: минута прошла, оставалось спасать разбросанные клочки отступающих полков.

Мы остановились на эпизоде 4 августа не только потому, что он действительно имел весьма важное значение, но и потому, что нам кажется замечательным спокойствие и откровенность, с которыми мы можем уже теперь говорить о наших неудачах и даже ошибках. Вообще, как в «Воспоминаниях» г. Ш—ова, так и в «Записках» г. Берга господствует тон уважения, даже сочувствия к храбрости и искусству неприятелей. Нигде не высказывается нетерпимости, ожесточения, подобного тому, с каким отзывались мы, например, о французах после 1812 года.

Конечно, здесь большая разница в цели и значении самой войны. Тогда была война народная; враг был внутри страны; всякий защищал свой дом, свое имущество; всякий во враге общем видел и своего личного врага. Последняя война имела, конечно, другой характер: она решена была политическими соображениями и дипломатическими переговорами, которые не могли быть известны всему народу; во всем своем ходе она имела характер более местный, так как ее важнейшие события разрешились на южных наших границах, не простираясь внутрь страны. Самая цель врагов — уничтожение нашего преобладания на Востоке — не могла быть для народа столь осязательною в своей неприязненности, как ближайшая цель врагов 1812 года, опустошавших нашу страну, забравшихся в самое сердце России. Все это много объясняет ту сравнительную мягкость и беспристрастие наших отзывов о неприятеле, какая замечается в военных рассказах о последней войне. Но нельзя не заметить тут еще и другой важной причины, именно той, что мы вообще возвысились в своих понятиях. Известно, что сорок лет тому назад у нас представляли Наполеона «антихристом», а войска его «окаянными полчищами богопротивных галлов». В то время между множеством ругательных книг на французов вышла, например, вот какая книжка, о которой понятие дает ее заглавие: «Анекдоты нынешней войны, или ясное изображение мужества, великодушия, человеколюбия, привязанности к Богу, вере и государю российского народа; трусости, подлости, бесчеловечия, бессмыслия, зверства и непримиримого коварства французов». Ныне ничего подобного нельзя и ожидать; разве только от поэтов, подобных г. Татаринову. Ныне на врагов своих мы смотрим как-то более человечески, более спокойно. Мы поняли, что если уж случилась необходимость воевать, то обязанность воина — наносить сколько можно более вреда своему врагу, и если он хорошо делает свое дело, то нечего обвинять его в зверстве. Еще раньше каши солдаты поняли, что послушные массы, двигавшиеся на нас, не были одушевлены чувствами личной вражды. Оттого-то солдаты при первом удобном случае завязывали самые добродушные, можно сказать, дружеские, отношения с неприятелями. Они потешались бомбами и ядрами, как игрушками. В светлое воскресенье раскрасили бомбу в виде пасхального яйца и отправили к неприятелю; в другой раз офицер, узнав, что девять бомб послано, сказал: «Валяй десятую для четного числа». И это четное число взорвало у неприятеля пороховой погреб. Здесь, хотя не совсем кстати, мы не можем удержаться, чтобы не указать на одно забавное обстоятельство, показывающее, как мало значили для севастопольцев пули и бомбы в сравнении даже с маленькими неприятностями обыденной жизни. Г-н Ш—ов рассказывает о первой ночи, проведенной им на бастионе, в блиндажике, который вскоре был разбит бомбою, разорвавшеюся на той самой постели, на которой он спал. «После тревог дня я улегся, — говорит он. — Уже дремота начала одолевать меня. Вдруг я соскочил и нетерпеливо начал расстегиваться. Казалось, тысячи булавок прогуливались по мне. В первую минуту я не мог даже хорошенько сообразить весьма простой тому причины. Судорожно зажегши свечу, отдернул я свое одеяло, и моя догадка оправдалась совершенно: передо мной запрыгала, заскакала целая орда так называемых черкесов». Несчастие г. Ш—ова вызвало сочувствие офицеров, и они уделили ему персидской ромашки, которою все запасались для защиты «от внутреннего врага бастионов, допекавшего здесь хуже пуль», по словам г. Ш—ова. Обстоятельство это, разумеется, только курьезно само по себе; оно ничего не доказывает. Но, говоря вообще, нельзя не заметить, что привычка к канонаде удивительно развилась у севастопольских офицеров обеих армий, и в этом опять была новая причина, почему враги менее ожесточались друг против друга. Г-н Ш—ов рассказывает, как во время одного перемирия для уборки тел поручик П., разговаривая с французами, объявил себя, на вопрос одного из французов, капитаном Тадэ, командиром батареи 5-го бастиона, особенно допекавшего французов, работавших в траншеях.

При ответе П** со стороны французов посыпались любезности.
— Мы вообще заметили, — продолжал другой француз, поручик, — что вы более всего угощаете нас бомбами и bouguet'aMH перед вечером.
— Ah, c'est que je vais gouter alors Г eau-de-vie: je dine a cette heure. [Это потому, что я хочу тогда отведать водки; я в это время обедаю (фр.)]
Французы приняли это за чистую монету.
И долго потом, когда упомянутая батарея 5-го бастиона (слыхом не слыхавшая ни о каком capitaine Thadet) бросала порой перед вечером бомбы, слышался из французских траншей против этого бастиона крик: «Capitaine Thadet va prendre de l'eau-de-vie. Hourraa, capitaine Thadet» [Капитан Тадэ сейчас будет пить водку. Ура, капитан Тадэ (фр.)] (стр. 173).

Это радушие и добрые отношения только и нарушались во время битвы, когда чувство долга, наложенного войною, заставляло каждого заглушать свои личные чувства.

Что касается до французов, то у них решительно, кажется, не было неприязни к русским. Война для них не была делом народным. Может быть, много страшных драм разыгралось в частной жизни и в душе наших врагов, нрежде чем они решились отправиться на войну. Г-н Берг в своих записках рассказывает об одном французском офицере, который был взят нами в плен и которому медики сказали, что он плох, но что все-таки нужно сделать операцию. «Нет, уж не надо, — перебил их француз, — оставьте меня в покое. Я еще могу теперь думать о своей матери, которая умирает, может быть, с голоду, когда я умираю здесь от пули. Я пошел служить, чтоб достать ей кусок хлеба, и вот...» Вероятно, не один этот француз ухватился за восточную войну просто как за средство достать кусок хлеба, и даже не для себя, а для матери.

Другой анекдот, о другом французе, рассказывает г. Ш—о.в. Смертельно ранивши нашего офицера Т., француз этот был взят в плен. Увидевши раненого Т., он закричал: «А, это ужасно... Да, я вспоминаю... это тот русский офицер!» и потом предался самым страшным порывам отчаяния. Его стали утешать, говоря, что во всем виновата война, что это печальная необходимость и т.п. Но француз ничего не хотел слушать и, грустно смотря на раненного им Т., повторял: «Боже мой... какая ужасная вещь эта война... Ведь он мог бы быть моим сыном. У меня и есть такой, почти его лет...» При этом он даже заплакал.

Подобных сцен, разумеется, было немало во все продолжение осады, и они могли действовать только примиряющим образом. Таким образом, в самих воевавших не было неприязненных чувств друг к другу. Тем менее законны были бы они у писателей, рассказывающих публике о великом событии, и особенно в то время, когда уже дело кончено и когда мы видим даже благодетельные следствия войны. Да, теперь уже никто не сомневается в том, что восточная война имела последствия, весьма благодетельные для нас: она научила нас многому. Самая неблистательность ее конечного исхода была полезна для нас в том отношении, что заставила нас обратить внимание на многие недостатки наши. Во время войны оказались бесполезными многие формальные упражнения, которыми прежде занимали солдат с особенным усердием; оказались недостатки в оружии, недостаток в людях, хорошо развитых и основательно приготовленных к стратегическим соображениям, некоторые злоупотребления, неприметно вкравшиеся среди покоя мирного времени и не укрывшиеся под громами войны. Мало того, не одни военные отношения обратили на себя внимание вследствие событий войны. Так, например, известно, что вопрос об устройстве лучших путей сообщения вызван был войною; вопрос о значении специального и общего образования также возбужден был по поводу войны. Но самое важное следствие ее было то, что она вообще расшевелила наш величавый покой и заставила взглянуть повнимательнее на ту систему жизни, которой до того мы следовали. К этой войне именно можно приложить то, что вообще высказано в известной речи г. Бабста: «Тяжкие народные борьбы и страдания заставляют народы осматриваться, проверять свою пройденную жизнь, проверять учреждения, изменять их и поправлять свои ошибки».

Время прагматической истории и полной оценки восточной войны еще не наступило. Теперь возможны только материалы, собрание фактов и частные соображения. К числу материалов, довольно живых и любопытных, нужно причислить и книги г. Ш—ова и Берга.

Мы ничего не говорим о великолепном «Севастопольском альбоме» г. Берга, предполагая, что он уже знаком всем нашим читателям.


Впервые опубликовано: Современник. 1858. № 4. Отд. II. С. 171—179.

Николай Александрович Добролюбов (самый известный псевдоним Н. Лайбов, настоящим именем не подписывался) (1836—1861) — русский литературный критик рубежа 1850-х и 1860-х годов, публицист.


На главную

Произведения Н.А. Добролюбова

Храмы Северо-запада России