В.М. Дорошевич
Актер Рахимов

На главную

Произведения В.М. Дорошевича


Умер Е.М. Рахимов.

У Томмазо Сальвини не стало больше злейшего врага.

Сальвини играл в Одессе с русской труппой.

Рахимову дали роль Яго.

Трагик гордо подал тетрадку обратно:

- В "Отелло" я играю Отелло.

- Ну, это ты, положим, врешь. Яго ты играть будешь.

- А я вам заявляю...

- И тон этот, пожалуйста, оставь!

- Мое амплуа...



- А штраф?

- Подло это, брат, русского актера унижать перед каким-то макаронщиком! Подло!

И Рахимов пошел в буфет:

- От огорчения.

Репетиция. Дошли до сцены, когда Отелло кидается на Яго. Сальвини обратился к Рахимову через переводчика:

- Скажите этому господину, что здесь я бросаю Яго об пол. Чтоб он не боялся. Пусть только не сопротивляется. Я ему не сделаю больно. Я это умею делать.

Перевели.

- Нет!

- Да ты с ума сошел! Человек всю жизнь ведет эту сцену так...

- А мне какое дело? Нет, брат! Приехал играть к нам, так и играй по-нашему! Без фортелей! С фортелями-то это нетрудно!

- Рахимов, да ведь: Сальвини!

- Не желаю! Не дам итальянцу фортелить! Сальвини заметил по тону, что что-то неладное.

- Этот господин не соглашается?

- Д-да...он...

- Скажите же ему: я так всегда вел эту сцену и так ее проведу!

Перевели Рахимову.

- Увидим!

И Рахимов пошел в буфет:

- Из гордости!

Он был вполне уверен, что защищает "честь русского актера":

- Приезжают в Россию разные иностранцы! Настал спектакль.

Рахимов сразу взял такой тон, чтоб Сальвини "дальше идти было некуда".

Если Яго кричит, - что ж делать Отелло?

Но это был Сальвини.

С его феноменальным голосом.

Он покрывал Яго.

Но как ни феноменален голос Сальвини, - ему было все-таки трудно вести при таких условиях роль Отелло.

Сальвини, пылкий, злой и всегда-то с кулаками кидающийся в уборной на своего камердинера, если на сцене какая незадача, - свирепел.

Подошла "роковая" сцена.

Рахимов, - страшной силы человек, - "укрепился" на месте:

- Свороти!

Сальвини ринулся, как ребенка поднял его над головой, размахнул и изо всей силы грохнул об пол.

И начал топтать ногами по-настоящему.

Актер, настоящий актер, Рахимов "не подал на сцене виду".

После акта сказал только:

- Ну, и черт!

И после спектакля пошел в буфет:

- С горя!

Но ненависть к Сальвини осталась на всю жизнь в его сердце. В Москве, Великим постом, в актерском ресторанчике, около артистов "терся" какой-то любитель.

- Это не господин Рощин-Инсаров, Николай Петрович?

- Рощин.

- Познакомьте, пожалуйста!

- Коля, вот...

- А это не Федор Петрович Горев?

- Горев, Горев!

- Будьте так добры.

Актеру наконец любитель надоел.

- Это не господин Рахимов?

- Он!

- Будьте так великодушны! Давно искал случая!

- Сделайте одолжение. Только вы имейте в виду. Он самолюбив. Вы скажите ему что-нибудь лестное. Вот он Сальвини, например, обожает. Сравните.

- Да я с удовольствием.

- Ефим! Вот поклонник...

- Рад!

Поклонник подсел.

Прошло минут десять.

Вдруг любитель вскакивает с лицом как полотно.

За ним львом летит Рахимов. В руке поднятый стул.

- Стой, стой! Что такое?

- Убью! Как он смеет мне, старому актеру, гадкие слова говорить!

- Вы что ж это, молодой человек?

- Я... я... я только сказал... что вот Сальвини...

- Опять?!

Это было лет через десять после происшествия с Сальвини. В провинции я сидел в уборной одного артиста. Артисту было не по себе. Артист чувствовал себя скверно.

На сцене сорвалась какая-то такая фраза, что назавтра пригласили для объяснения к градоначальнику.

- Вышлют!

В уборной сидел и Рахимов.

- Брось. Он тебя поцелует!

- Что?!

- Я тебе говорю: поцелует! Меня в Пензе губернатор, после Велизария, целовал. Раз губернатор зовет к себе актера, - значит, познакомиться хочет!

- Ах, да оставь ты, ради Бога!

- В Воронеже то же. Шла "Смерть Ляпунова". Губернатор был, - милейшая личность, - пришел в антракт за кулисы и поцеловал. Верь старому-актеру: поцелует!

- Что ты за ерунду порешь?! Станет градоначальник к себе в канцелярию вызывать, чтобы целовать!

- Поцелует и завтракать оставит!

Градоначальник актера не целовал.

В другой раз актер, после сезона в Тифлисе, жаловался:

- Сезон! Поехал на Гамлета с Акостой. А ставят фарс. Под кровать полезай.

Рахимов спокойно пожал плечами:

- А ты бы ушел!

- Куда ж уйти-то?

- В Москву. В Москве всегда в сезон найдешь дело!

И этот актер, привыкший "потрясать публику" в "Велизарии", "Смерти Ляпунова", "Боярине Басенке":

- Вот репертуар!

Привыкший, что губернаторы целовали актеров, и спокойно говоривший, что из Тифлиса можно "уйти" в Москву, - с изумлением видел, что его все меньше и меньше приглашают.

Все позже и позже осенью он сидел без ангажемента и с удивлением говорил:

- Меня не приглашают! Меня!

И было что-то детское и в этой наивности, и в этой обиде, и в беспомощной улыбке, которой улыбался гигант, с громовым голосом и страшной силой. Он не понимал, что делается кругом. Он только "покивал головой" на теперешних актеров.

- "Дела нет"! Какие же могут быть дела при теперешнем репертуаре?! У нас, в Рязани, шло. В понедельник "Гамлет", во вторник "Отелло", в среду "Лир", в четверг "Уголино, или Башня голода", в пятницу "Денщик Петра Великого", в субботу "Уриель Акоста", в воскресенье "Жидовка, или Казнь огнем и водою". Это репертуар.

Жизнь его обогнала и оставила за штатом.

Он принадлежал тому "доброму старому", с ним, кажется, почти и умершему времени, - когда неграмотность была обычным явлением среди актеров, невежеством гордились.

Когда знаменитому трагику говорили:

- Как же это вы Людовика Одиннадцатого вдруг в бакенбардах играете?

А он отвечал:

- А ты его видал, Людовика-то? Каков он был? Может, его и совсем-то никогда не было. Одна пьеса!

Когда актер считал своей обязанностью иметь "карасей". И гордился:

- В жизнь свою за рюмку водки не заплатил! У меня везде такие "караси"!!!

Когда высшим хвастовством было:

- Губернатор целовал!

Настали другие времена. Пришли другие актеры. Если б Рахимов не знал наизусть роли Геннадия Несчастливцева, которого считал "своим святым", - он на вопрос:

- А ведь игры-то настоящей у образованных нет? - точно так же, с полной искренностью и убеждением, ответил бы:

- Какая игра! Мякина! И когда ему говорили:

- Оралы-то нынче не в моде! - он отвечал:

- А кто говорит это? Вспомни! Аркашка... Аркашки!

И все тяжелее и обиднее было жить бедняге-актеру "доброго старого" времени.

Я видел его в последний раз за кулисами, на открытии театра "Скоморох".

Оркестр сыграл увертюру.

Кто-то с галерки закричал:

- "Машину"!

Другой голос с другого конца галерки крикнул:

- Рахимова!

И выпивший Рахимов заплакал:

- Вспомнили!

Мало-помалу про актера, отставшего от жизни, совсем забыла публика, - весь его мир.

Теперь и он забыл обо всем мире, - умер.

Никто не знал, да и не мог себе представить более русского актера "доброго старого" времени.

Вряд ли был более "русский человек", чем Рахимов. А между тем настоящая фамилия его была, оказывается:

- Ганохоридзе.

Вот вам и утверждайте, что русским человеком "надо родиться".


Впервые опубликовано: Русское слово. 1904. 23 июля.

Дорошевич Влас Михайлович (1865-1922) русский журналист, публицист, театральный критик, один из известных фельетонистов конца XIX - начала XX века.


На главную

Произведения В.М. Дорошевича

Храмы Северо-запада России