В.М. Дорошевич
Актриса
(о А.Г. Старовой)

На главную

Произведения В.М. Дорошевича


В Петербурге умерла в больнице после долгой и тяжкой болезни Ариадна Григорьевна Старова. По сцене:

- Дагмарова.

За кулисами:

- Рурочка.

Так звали когда-то ее, знаменитую красавицу.

Я познакомился с ней при обстоятельствах не совсем обыкновенных, лет 20 тому назад.

Быть может, - 25. Время так летит!

Я писал тогда в Москве.

Меня читали.

Была весна.



Ко мне явился полоумный чахоточный провинциальный суфлер.

Которого только что выписали из клиники.

- Сам Захарьин.

Сказавши с захарьинской жесткостью и грубостью:

- С вами нам делать больше нечего. Вы должны бежать. Понимаете, - бежать на юг. Смерть гонится - у вас за плечами.

Поездка на юг человеку, у которого башмаки завязаны мочалкой, чтобы подошва не отлетела совсем! Он явился с плачем:

- Я должен помереть... помереть... Он просто корчился от ужаса.

- Сделайте воззвание... Хоть несколько десятков рублей... Только доехать до юга... до юга...

Я сел писать, как только за ним затворилась дверь.

Я не помню уже, что я писал.

Помню только, что передо мной стоял образ умирающего Аркашки Счастливцева.

И что от этого образа такой тоской сжималось сердце, что я плакал, когда писал.

Всегда хорошо, когда в чернила прибавлено немного слез.

Бедняге повезло.

Наутро же мне подали визитную карточку:

"Ариадна Григорьевна Дагмарова".

Я слыхал, что это очень красивая актриса, но не представлял себе, что до такой степени.

- Я прочла вашу статью... Разревелась... Я тороплюсь на репетицию... Мне некогда туда заехать... Вот, пожалуйста, передайте этому суфлеру...

Ее глаза были полны слезами.

В этой маленькой истории много слез.

Весенний дождь!

Дагмарова передала сто рублей.

- Да о чем же вы плачете? - сказал я, целуя ее милые маленькие руки. - Он уже в Крыму! Сто рублей! Он об этом даже не мечтал!

- Дай Бог ему... дай Бог ему...

- Вы играете роль Маскотт. Дай Бог успеха! Да не плачьте же! Войдите в роль. Вы - Маскотт.

Я сейчас же полетел к своему суфлеру. И застал у него:

- Столпотворение вавилонское.

В коридоре меблированных комнат едва можно было пробраться сквозь толпу.

Какая-то дама сказала мне, - и эти слова через десятки лет звучат и трогают мое сердце:

- Вы нас обманули. Мы ехали к несчастному человеку, а увидали счастливого.

На кровати, около кровати лежали груды платья.

Хлебом, провизией можно было накормить всех суфлеров России.

В шапке лежала куча ассигнаций, и росла, росла.

Москва немножко сошла с ума.

Дай Бог ей так сходить с ума почаще.

Разыгрывались невероятные сцены.

Какой-то генерал разносил содержателя меблированных комнат:

- Как вы решились?! Как могли подумать?! Выселять! Выгонять на улицу больного человека! Да я с вами... да я вас...

Какая-то купчиха приказала утром и вечером привозить больному парное молоко от своих коров.

И чтоб молоко не простыло, - его привозили:

- На собственной лошади.

Какой-то помещик, - косая сажень в плечах, - принес маленькому, щупленькому суфлеру:

- Фрак.

- Истратился. Есть фрак, - извольте фрак. Для хлопот с собой брал. Вам пригодится.

У Москвы оказалась счастливая рука.

Через несколько дней суфлер уехал в Крым.

А через несколько недель я получил от него "на память" карточку - в цилиндре и с тросточкой.

Он писал:

"Погода у нас, в Ялте, хорошая. Не жалуемся. Съезд недурной".

Что за прелесть актер!

Так певчая птица.

Забьет ее непогодой до полусмерти.

А обсушит солнышком, встряхнется и запоет, - словно и на свете нет ни бурь, ни непогод.

Я отправился с визитом к милой и щедрой Маскотт.

Она жила в Лоскутной гостинице.

При входе я столкнулся в дверях ее отделения с Кашиным.

Знаменитым московским ростовщиком.

Ограбившим Лентовского.

- Ого, Ариадна Григорьевна! Вас нужно поздравить с невиданным успехом! Вы завербовали в поклонники даже Кашина?

- В какие поклонники? Закладываю ему багаж. Надо ехать в Петербург.

- Багаж?

- Девяносто восемь пудов багажу.

- Да что ж у вас в этом багаже? Девяносто восемь пудов! Машины какие-нибудь?

- Платья.

- Девяносто восемь пудов платьев?

- Девяносто восемь пудов платьев.

- О, Боже! Пошли мне без билета выиграть двести тысяч. Я тогда вам подарю платье из парчи, весом в два пуда. Чтоб ровно было сто пудов!

- Вам все смешки!

- Вы женщина серьезная.

В то время как она отдала последние сто рублей какому-то несчастному суфлеру, ее самое выселили за неплатеж из гостиницы.

Потом меня в Дагмаровой ничто не удивляло.

Я обедал у нее как-то в Петербурге на даче.

С.П. Волгина, покойный Форкатти.

Смеялась красивая Волгина, смеялась красивая Дагмарова, смеялся жизнерадостный, остроумный Форкатти.

Было весело.

Подали шампанское, - и Форкатти величественно заявил:

- Я этого лимонада не пью. Мне пива.

Дагмарова пошла распорядиться и вернулась вся красная. Прошло минут десять.

- Что ж у вас пиво? Варят?

- Сейчас, сейчас.

Снова ушла и снова вернулась смущенная.

- Да где же пиво?

И вдруг такой щипок, что у меня искры из глаз посыпались. Взглянул на соседку Дагмарову, - она делает отчаянные знаки глазами, чтоб вышел в коридор. Выхожу. Следом вылетает и хозяйка.

- Толкаю, толкаю, - такой беспонятный! Давайте скорее двадцать копеек!

- Каких двадцать копеек? Почему двадцать копеек?

- Ах, Боже мой! Двадцать копеек на пиво. В лавочке больше в долг не верят! Дома ни копейки!

- Позвольте, а шампанское?

- Ах, Боже мой! Шампанского ящик. Куплено, когда деньги еще были. Неужели не понятно?

В Одессе, кажется, еще до сих пор продают:

- Дагмаровские бриллианты.

Серьги, колье, браслеты, подвязки с бриллиантами.

А я встречался с Дагмаровой в театре.

- Сам Бог вас посылает! Дайте рубль.

- Рубль?!

- Ах, Боже мой! Какой непонятный! Рубль, - дать горничной в уборной.

- Но, Ариадна Григорьевна, возьмите еще. Нужно и на извозчика.

- Зачем же мне извозчик, - когда у меня свои лошади! Я не знал существа безалабернее и милее.

Только в кулисах таятся такие пестрые бабочки.

И все это время у нее, около нее, ее подачками жила целая масса каких-то комических старух без ангажемента, полуразбитых параличом актеров, прогоревших антрепренеров.

- Откуда вы его знаете?

- Как же? Он мне не заплатил!

- Ах, вы себе представить не можете, что это за подлец! - характеризовала она мне какого-то антрепренера, жившего у нее на даче, в мезонине. - Он однажды багаж у меня заложил.

- Как так?

- Составил поездку, говорит: "Рурочка, вы уж не беспокойтесь! Я ваш багаж отправлю". Приезжаю в город, - багаж! Оказывается, в транспортном обществе под него пятьсот рублей взял. Театр на это нанял. "Рурочка, закладывайте серьги, выкупайте. А то спектакли нам задержите!" Не подлец?! Такие подлецы редки!

- Основание держать его у себя!

- Ах, много вы понимаете! Чай, жалко! Куда он пойдет? Я актриса. И говоря милыми словами Беранже:

Бывало, бедный не боится
Идти за милостыней к ней.

У нее не просил помощи:

- Только ленивый.

Она была "актриса", они были "товарищи".

Она была светская дама.

Супруга директора гимназии.

Ее увлек на сцену покойный Н.Н. Соловцов.

Он был красив и увлекателен в свое время.

Она антрепренерствовала, и ее обирали; она играла, и ей не платили.

Она жила в роскоши и нужде в одно и то же время.

Не думая о завтрашнем дне и отдавая сто рублей бедняку, когда ее самое гнали с квартиры.

Я не видел ее давно.

Я не видел ее, когда время сдуло с ее крылышек пеструю и яркую пыль.

В моих воспоминаниях она живет красивой и нарядной.

Я видел ее в последний раз в Москве, на кладбище.

Хоронили режиссера В.В. Чарова.

Дагмарова привезла венок из цветов.

Мы встретились, и она пригласила меня к себе на дачу, в Петровский парк.

Деньжонки, какие у нее были, выманил антрепренер и растратил, жалованья ей не заплатили, театр прогорел.

Даже венок Чарову она ухитрилась достать:

- В долг!

- Ах, Ариадна Григорьевна!

- Ну, что ж тут удивительного? Не понимаю! Мне массу посылают цветов. Должны же мне в цветочном магазине поверить!

К обеду выползли комические старухи без мест.

В мезонине дачи жил "подлец", который только ей и сделал, что:

- Не заплатил!

- Все ваше горе, Ариадна Григорьевна, милая, состоит в том, что вы играете престранную для вас роль.

- Как так?

- Вы - grande-coquette, а играете Несчастливцева!

- Это еще что выдумали?

- Разумеется. Всю жизнь "десять таких мерзавцев, как Аркашка, кормите".

- Господи! Я думала, - он дело!

Я разлюбил театр и далек от сцены.

Когда-то я знал почти всех провинциальных актеров.

Теперь мелькают все имена, мне чужие.

- Племя молодое, незнакомое.

"Немного лиц мне память сохранила,
Немного слов доходит до меня".

Что там, в этом милом когда-то воздухе кулис, которым я дышал и молодо, и радостно?

Есть ли там еще суфлеры, которые связывают мочалками башмаки, чтобы не отлетела подошва, и чудачки-актрисы, у которых нет рубля и которые ездят на своих лошадях?

Или, может быть, все остепенились?

Если так:

- Мир вам, прекрасные дамы! Если нет, если по-прежнему...

Бог, благослови в своем милосердии птиц небесных, которые:

- Не сеют, не жнут.

Сохрани их от снежной вьюги весною, - бывает и это, - сохрани их от снежной вьюги осенью их жизни.


Впервые опубликовано: Русское слово. 1913. 8 марта.

Дорошевич Влас Михайлович (1865-1922) русский журналист, публицист, театральный критик, один из известных фельетонистов конца XIX - начала XX века.


На главную

Произведения В.М. Дорошевича

Храмы Северо-запада России