В.М. Дорошевич
Без циркуляра

Вернуться в библиотеку

На главную


Скончался А. Г. Кашкадамов.

Это имя вызывает у меня далекое-далекое воспоминание. И не рассказать его было бы неблагодарностью к покойному.

Это было очень давно.

А.Г. Кашкадамов был тогда инспектором 4-й московской гимназии, а ваш покорнейший слуга - вихрастым семилетним мальчуганом, который только что "блестяще" сдал экзамен в приготовительный класс.

Я "отлично" решил задачу "на яблоки":

- У одного мальчика было пять яблок, два он съел. Спрашивается, сколько у него осталось?

Наставил в диктанте в меру буквы "ять" и не смешал Каина с Авелем.

И вот мы стояли с матушкой в актовом зале, перед бесконечным столом, покрытым зеленым сукном, и ждали решения нашей участи.

За страшным советским столом сидели двое.

Г-н директор, бритый господин в золотых очках, с лицом не министра, - председателя комитета министров.

И полный, с седоватыми баками-котлетами инспектор Кашкадамов. Директор презрительно тряс в руке мое метрическое свидетельство, смотрел на мою матушку негодующе поверх очков и выговаривал гневно и раздельно:

- Вы позволяете себе, сударыня, понапрасну утруждать преподавателей и начальство. Вы приводите экзаменовать вашего сына...

Он даже глазом не повел на меня, словно меня не было.

- ...Когда ему от роду всего семь лет.

- Через пять месяцев будет восемь, господин директор! Мальчик готов. Матушка плакала.

Я вырос в средней русской семье, которые как огня боятся начальства и объяснения с начальством считают одним из самых больших несчастий, какие только могут выпасть на долю человека.

А потому, видя перед собой начальство, я горько рыдал самым безутешным образом.

Директор посмотрел на мою матушку с величайшим презрением:

- Здесь, сударыня, не базар и не торгуются. Здесь казенное учреждение, и существуют правила. На каком основании вы позволили себе беспокоить преподавателей и начальство, когда в правилах ясно сказано: "В приготовительный класс принимаются дети не моложе восьми лет от роду"?!

Добрая матушка! Она знала правила, но все-таки повела на экзамен. А может быть, примут в виде исключения, увидав необыкновенные способности ее сына?

Все дети необыкновенны в семь лет, в особенности для матерей.

- Господин директор! Год пропадет. Мальчик готов. Все знает. Я заревел еще безутешнее.

Директор презрительно пожал плечами:

- Слезами, сударыня, не поможете! Я вам человеческим языком говорю: правила.

А инспектор Кашкадамов погрозил мне толстым пальцем и сказал:

- Такой ученый, а плачешь!

Он улыбнулся и кивнул мне головой: пойди, мол, сюда.

Я, рыдающий, обошел вокруг стола. Кашкадамов погладил меня по голове:

- Мал, брат, еще в гимназию ходить. Поиграй еще в казаки-разбойники, в лошадки, в бабки.

Год я мечтал о гимназии, и теперь это желание, полное отчаяния, душило меня.

- Господин инспектор Кашкадамов, - завопил я, - я не хочу играть...

Я зарыдал еще горше.

- Я хочу учиться!

Кашкадамов засмеялся и кивнул на меня головой директору:

- А?

Директор пожал плечами.

- Родился в январе, а теперь август. Какой же может быть разговор! Но я чувствовал в Кашкадамове спасенье. И зарыдал отчаяннее:

- Господин инспектор Кашкадамов, ей-Богу, честное слово, я буду хорошо учиться. Примите только меня в гимназию!

Он гладил меня по голове, улыбался и качал головой.

- Господин инспектор Кашкадамов, - говорил я, рыдая, самым убедительным тоном, - экзаменуйте меня сколько хотите, только примите меня в гимназию!

Должно быть, я считал экзамен чем-то вроде пытки.

- Я и ари... ари... арифметику... Я и гра... гра... матику... Я закон Божий знаю! Хотите, я вам что-нибудь ска... ска... жу... жу...

Я окончательно захлебнулся слезами.

Кашкадамов обнял меня за талию.

Я видел, как он улыбаясь и вопросительно смотрит на директора.

- А если сделать исключение? Уж очень мальчишке учиться хочется.

- Год потеряет! - плакала матушка.

- Закон Божий знаю! - рыдал я. Директор уже с отвращением пожал плечами:

- Удивляюсь вам, Алексей Гордеевич! Тут казенное учреждение, и существуют правила! Надо, наконец, внушить им...

Он кивнул на мою матушку так, как на неодушевленный предмет. "...Уважение к казенным учреждениям и к правилам..." А я мочил слезами вицмундир Алексея Гордеевича. И инспектор, улыбаясь немножко виновато, говорил:

- Изо всего ведь пятерки!

Директор уж безнадежно пожал плечами:

- Если вы остаетесь при особом мнении, Алексей Гордеевич, я передам вопрос на разрешение педагогического совета.

И строго сказал моей матушке:

- Можете идти с вашим сыном. Вопрос о принятии или непринятии будет разрешен педагогическим советом.

- Господин директор...

- Я вам говорю, можете идти, сударыня...

Такой презрительный тон только и можно услышать что в школе по отношению к родителям.

- Господин инспектор скажет вам, когда зайти за решением. Ступайте! Матушка поклонилась, плача взяла меня, горько рыдающего, за руку, и мы пошли, как двое виноватых и ждущих наказания.

А инспектор Кашкадамов проводил нас до дверей и потихоньку сказал моей матери:

- Не беспокойтесь. Я похлопочу!

Я радостно взглянул на "господина инспектора Кашкадамова".

На меня, улыбаясь, смотрело полное, добродушное, насмешливое лицо.

Он взял меня толстыми пальцами за щеку:

- Будешь, брат, так в гимназии реветь, - в карцер посажу! "В гимназии", это звучало для меня как музыка.

- Господин инспектор Кашкадамов, я плакать не буду! - уверял я, заливаясь слезами.

- Год пропадет! - жаловалась матушка.

- Да ведь правила, сударыня! Ну, да я похлопочу! Вы не беспокойтесь, вы не беспокойтесь.

Через три дня матушка вернулась из гимназии с ликующим лицом:

- Инспектор Кашкадамов велел только, чтоб ты хорошо учился. Пойди сюда, я тебя поцелую, гимназист ты мой.

Я начал ходить на голове. Матушка плакала от радости.

Простите за эту "детскую" историю, где все так мелко и так ничтожно, но я не умею лучше прославить память старого учителя, который почил теперь от долгого и доброго труда.

Мне врезалась в память каждая подробность этой сцены. Немудрено. За всю свою гимназическую "карьеру" я помню не более трех случаев, когда ко мне отнеслись по-человечески. Трудно было бы забыть.

Фигуры этих двух педагогов - директора и инспектора Кашкадамова - вставали в моей памяти всякий раз, когда недавно так много говорилось о нашей средней школе.

И я видел их обоих ясно, совершенно ясно, хотя все это и случилось давно.

Очень давно.

Когда еще относиться с любовью к ученикам не было предписано циркулярами.


Впервые опубликовано: "Русское слово". 1903. 9 июня.

Дорошевич Влас Михайлович (1865 - 1922) русский журналист, публицист, театральный критик, один из известных фельетонистов конца XIX - начала XX века.


Вернуться в библиотеку

На главную