В.М. Дорошевич
Дмитрий Савватеевич Дмитриев

На главную

Произведения В.М. Дорошевича


Мир праху этого мирного человека.

Что за необыкновенный совместитель!

Контролер театра Корша, исторический романист и священник.

Старые москвичи не могут себе представить "старого Корша" без Д.С. Дмитриева.

"Корша героических времен".

В коридоре, при входе в партер, с правой стороны - человек в сюртуке, невысокого роста, очень белокурый, глуховатый на одно ухо.

С тем недоумевающим и немного растерянным выражением лица, какое бывает у глухих.

- Ваш билет!

У Корша шли оригинальные пьесы.

Чехова, Невежина, Владимира Александрова и других.



У Корша были превосходные артисты.

Давыдов, Киселевский, Рощин-Инсаров, Градов-Соколов, Иванов-Козельский.

У Корша были великолепные режиссеры.

Яблочкин, Синельников.

У Корша не стало ни пьес, ни актеров, ни режиссеров, - остались одни сборы.

Сборы остались, несмотря ни на что.

Москва любит насиженные места.

А при входе в партер, с правой стороны, бессменно стоял белокурый, глуховатый человек.

- Извините. Ваш билет!

Мимо него проносился, дергаясь, жестикулируя, крича, бурно-пламенный Петр Иванович Кичеев.

Он умел только проклинать актеров или сравнивать с Сосницким. После первого акта он кричал с пеной на губах:

- Градов? Гнать! Помелом гнать со сцены! Из Москвы выслать его в двадцать четыре часа за такую игру! Лишить всех прав состояния.

После второго:

- Градов? Щепкин-с! Щепкин! Второй Щепкин! На площадь его вывести и театр вокруг него построить!

Медленно проходил, потирая руки и улыбаясь умной и тонкой улыбкой, Николай Петрович Кичеев.

Если он заходил в антракте к актеру и целовал:

- Позвольте вас поблагодарить за доставленное удовольствие! - актер знал, что, значит, Николай Петрович назавтра его непременно:

- Выругает.

Бог знает почему, но он любил этот "иезуитизм".

Проходил "бог корректности" А.Д. Курепин.

Пробегал непременно чем-нибудь, а особенно кем-нибудь увлеченный Н.О. Ракшанин.

Величественно проплывал "маститый критик" "Московских ведомостей" СВ. Васильев-Флеров, с морским биноклем через плечо.

В белых гетрах.

Величественный. Всем видом спрашивая:

- Разве я не Сарсе?

Литератор Д.С. Дмитриев никогда не написал даже двух слов о театре.

Там, за плотно прикрытой дверью, играли прекрасные артисты.

Оттуда доносился взрыв хохота, гром аплодисментов.

А он сидел в коридоре и обдумывал, вероятно, свои исторические романы.

Что связывало его с театром такими странными узами?

Сколько мог ему платить "голуба-Корш"?

"Рубликов" шестьдесят.

Но это:

- Определенное.

А литература нечто:

- На воде вилами писанное.

Газеты в Москве вскакивали и лопались, как пузыри на луже после дождя.

И не появлялась ни одна новая газета без "большого исторического романа Д.С. Дмитриева".

О, эти милые романы!

Написанные на ученических тетрадках, четким ученическим почерком.

"Было прекрасное майское утро.

На площади в Новгороде шумел народ.

На возвышение вошел Гостомысл и, по русскому обычаю, поклонился на все четыре стороны.

- Тише, тише! - заговорили в народе. - Дайте боярину Гостомыслу слово молвить!

- Он человек старый! - сказал посадский Иван. - Пусть молвит!

- И почтенный! - благоразумно добавил горожанин Петр.

- Братцы! - сказал проникновенным голосом боярин Гостомысл. - Земля наша велика!

- Верное слово молвил боярин! - зашумели в толпе.

- Действительно, что земля наша велика!

- Не объедешь, - со слезами приговаривала Мавра.

- И обильна! - продолжал Гостомысл.

- И это правильно! - зашумела толпа.

- Правду-матку режет боярин!

- Чего только у нас нет! И лесу, и дерева всякого, и ржи, и сена!

- И меду! - добавили другие.

- А порядку у нас нет! - сказал Гостомысл. Взвыл народ.

- Это действительно! Нет у нас порядку.

- Какие же порядки, когда авчирашнего дня на торгу свеклой у меня взяли... - начала было Мавра, но ее перебили:

- Стой! Не замай! Пущай боярин настоящее слово молвит.

И Гостомысл, по русскому обычаю, поклонившись на все четыре стороны, продолжал:

- Что ж, братцы, нам делать? Толпа задумалась. Продолжение следует".

И читали.

Успех "Московского листка" кружил головы.

- Всякому хотелось в Пастуховы! "Московские листки" возникали десятками. Про таких издателей спрашивали:

- Этот с чего газету издавать вздумал?

- Спать не может.

- Почему?

- Пастуховские лошади очень громко ржут. Возникла "Московская газета".

Кое-как питалась розницей, объявлениями.

Но денег, чтобы даже объявить в других газетах о своем существовании, не было.

Сотрудники собрались.

- Позвольте, господа! Есть чудеснейший способ бесплатно объявить во всех газетах, что издается, мол, в Москве "Московская газета"!

- Каким манером?

- Получить предостережение.

То были времена "трех предостережений".

- Все газеты обязаны будут напечатать, что объявлено "Московской газете" первое предостережение.

- И интерес к газете явится!

- Опасная газета!

Выбрали сотрудника и поручили:

- Пиши на предостережение!

Сотрудник сел и начал писать "смело". Прочли и остались довольны:

- Здорово на первом. Напечатали и стали ждать. Прошла неделя, - ничего.

- Эх, ты! Под предостережение даже написать не можешь! Пиши вовсю! Сотрудник написал вовсю.

Смело, дерзко, возмутительно.

"Для верности" даже послали в Главное управление по делам печати несколько экземпляров, чтобы:

- Не прозевали!

Отчеркнули статью красным, синим карандашом, наставили знаков восклицательных, вопросительных. Написали на полях:

- Куда мы идем?

- Неужели такие вещи позволяют печатать?

- Чего смотрит цензура? Прошла неделя, - ничего. Сотрудники возмутились:

- Ну, уж, брат! Какой же ты после этого писатель! Тебе говорят: рискуй! Жарь! Основы подрывай! Ты даже предостережения заслужить не можешь!

Сотрудник принялся в ужасе.

- Сибирью пахнет! Писал и дрожал:

- Вот уж и тележку подали!

Статью напечатали, отчеркнули, наставили вопросительных, восклицательных знаков, ждут. Назавтра же телеграмма:

- Воспретить "Московской газете" розницу и объявления. Последние ресурсы кончились.

Заложили кое-что из носильного, собрали редактора в Петербург. Явился он в Главное управление по делам печати:

- Что? Смело слишком?

- Не смело, а глупо. Раз у вас напечатали глупую статью, - мы не обратили внимания. Другой раз еще глупее, - опять не обратили внимания. Наконец, в третий раз такую глупую, - мочи нет!

Газета начала быстро умирать.

Все разошлись.

Кто куда.

И только в фельетоне печатался "большой исторический роман Д.С. Дмитриева".

" - Что же нам теперь с тобой делать? - спросил Ермак Тимофеевич у своего верного есаула, по прозвищу Кольцо.

- А что, - почесываясь, отвечал Кольцо, - не покорить ли нам, атаман, Сибирь?

- Правильное слово молвил! - сказал, подумав, Ермак Тимофеевич. - Сибирь покорить знатно. Только, что ж мы с Сибирью делать-то будем?

- А поклонимся ею Грозному царю Ивану Васильевичу! - сказал есаул Кольцо.

- Верное слово сказал! - воскликнул Ермак Тимофеевич. - И как это мне раньше в голову не приходило?

И поцеловал своего верного есаула.

Продолжение следует".

И читали.

Издавалась газета "Голос Москвы".

Теперешней только тезка.

Сотрудников в ней было трое.

Трое молодых людей, лет по шестнадцати.

Один был:

- Корреспондент по газетам. Читал в газетах известия:

"Около города Подольска найден труп убитой неизвестной женщины. В убийстве подозревается мещанин Иванов".

И "украшал":

"От собственного корреспондента. Тихая, мирная жизнь нашего богоспасаемого Подольска была нарушена таинственным и в высшей степени романтическим происшествием. На окраине города был найден труп неизвестной молодой женщины чарующей красоты. Незнакомка была одета в бальное кружевное платье, украшенное крупными бриллиантами. Около трупа рыдал богатый местный домовладелец, известный красавец Иванов. "Берите меня! - сказал он. - Это я убил ее, мою милую!" Но имени убитой красавицы назвать не пожелал. Ходит много догадок".

Его спрашивали остальные двое товарищей по редакции:

- Что это у тебя всё красавиц убивают? Что ни труп, то красавица!

Он отвечал с гордостью:

- Публика это любит! Чтобы красавиц резали. Другой был:

- Репортер по объявлениям.

Читал в "Московских ведомостях" объявление:

"Сегодня членом ихтиологического общества г. Иевсеевым будет прочитан доклад "О строении плавников у акулы". Начало в 7 часов".

Живописал:

"Вчера в стенах нашего старейшего университета произошло научное событие. Молодой отважный ученый-путешественник г. Иевсеев открыл тайны подводного царства..."

Он зачеркивал "царство" и для цензурности вставлял:

"мира".

"Открыл тайны подводного мира и дал исчерпывающий доклад о строении плавников у акулы.

Эта редкая и крайне опасная рыба до сих пор ускользала от изучения наших ученых. С опасностью для жизни молодой отважный ученый исследовал строение ее плавников. Доклад произвел неотразимое впечатление. В науке предстоит переворот".

И, наконец, третий. Я его знавал:

- Сочинителем телеграмм.

Тогдашнее "Северное телеграфное агентство" за неплатеж денег телеграмм не давало.

И сотрудник писал:

"Мадрид, такого-то числа. - От нашего собственного корреспондента. - Вспыхнуло восстание кортесов".

- А что такое кортесы? - спрашивали товарищи.

- А черт их знает! Во всех газетах пишут, что в Испании есть кортесы. Должно быть, бунтовщики.

Газета в розницу продавалась. Потому доход.

Но подписчикам не рассылалась. За неплатежом денег ни разносчикам, ни почте. Издатель ехал в почтамт, получал подписные деньги и отправлялся в трактир Саврасенкова, на Тверском бульваре. Не домой, - там ждет судебный пристав. Не в редакцию, - там, наверно, ждал судебный пристав.

А в кабинет.

Спрашивал ножницы и ветчины.

Ветчину съедал, а пакет вскрывал, деньги клал в карман, а письма подписчиков с адресами отдавал половому:

- Выбросить!

Даже "корреспондент по газетам", "репортер по объявлениям" и "кортес" один за другим от голода ушли.

А в газете все еще печатался "большой исторический роман Д.С. Дмитриева".

" - Как же мне называть тебя, удалой добрый молодец? - спрашивал его пан Вишневецкий. - Не знаю, как звать тебя по имени, как величать по отчеству!

- Зовут меня, пан, Дмитрием, а по отечеству прозываюсь Ивановичем, - дерзко отвечал ему первый самозванец, - а еще зовут меня Царевичем!

- Вот на! - с недоверием сказал Вишневецкий. - Где же это видано, чтобы царевичи у простых шляхтичей в слугах служили!

- А служил я у тебя в слугах, - дерзко отвечал первый самозванец, - потому, что я принужден скрываться.

Вишневецкий задумался.

- Это похоже на правду! - вымолвил он наконец. - Что же теперь ты намерен делать?

- А теперь думаю я покорить Россию! - отвечал первый самозванец.

- Твое дело! - ответил Вишневецкий.

- А поможешь ли ты мне? - спросил первый самозванец. Продолжение следует".

И читали.

А.Я. Липскеров издавал "Новости дня".

Сотрудников не было.

Причина банальная:

- Не хватало денег.

А.Я. Липскеров говорил знакомым, заходившим к нему поболтать:

- Чего так сидите? Взяли бы ножницы, вырезали что-нибудь. Знакомые брали ножницы и вырезали из газет, что им нравилось. Метранпаж В.И. Короткое, корректор Дорошевич:

- Семь отчетов об одном и том же процессе прислали! Сотрудник был один.

"Корреспондент американских газет" Гиллин.

Он писал на каком-то американском языке.

" - В наш канканисто-шантажисто-салонистый век ультра-кулинарно-комильфотных желудков, железнодорожных тузов-концессионеров, пшютов и вланов обеих столиц".

Словом:

А в чем дело, - неизвестно.

А в фельетоне газеты печатался "большой исторический роман Д.С. Дмитриева".

" - Так неужто ж, - восклицал Кочубей, - ты и впрямь, Мазепа, хочешь изменить Государю Петру Великому?

- А зачем, - восклицал Мазепа, мрачно сверкая очами, - зачем он на почестном пиру таскал меня за усы!

- Не дело, брат, ты задумал! - вздохнув, сказал Кочубей. - Не идут мне после твоих слов в горло ни мед твой густой, ни брага твоя хмельная, не обессудь на этом!

И пошел к двери.

- Куда же ты? - спросил его Мазепа, мрачно сверкая очами. - Или ты не со мною?

- Делай, что сам знаешь! - отвечал загадочно Кочубей. - А я буду делать, что указывает мне мой долг!

Мазепа стукнул кулаками по столу.

Продолжение следует".

И читали.

Публика, как корова, пережевывала эти романы.

- Бога, Дмитрий Савватеевич, побойтесь! - восклицал один из издателей. - Елизавета Петровна у вас десятый фельетон говорит, пока по Тверской в карете едет! Да что ж, Тверская-то в сто верст длиною?!

Такая литература и такие писатели водятся только в Москве.

Д.С. Дмитриев читался.

И очень читался.

Чем объяснить?

Вероятно, нашим малым знакомством с историей, нашей большой любовью к истории.

Мы знаем только Иловайского, и человек, знающий Беллярминова, для Нас полон интереса.

Публика любит:

- Поговорить о старине.

И этой бесхитростной публике нравился бесхитростный Дмитриев, его добрые бабушкины рассказы, бесконечные повести про бояр и изменников.

Где старина была простодушна, бояре сановиты, изменники сверкали глазами, добрые молодцы удалы, а красные девушки в конце концов выходили замуж.

Тихо и мелко, - как река Москва.

Д.С. Дмитриев был последним, отдаленным, слабым эхом Загоскина и Зотова.

С ним, вероятно, кончилась эта тихая историческая воркотня...

Он был все-таки близок к театру.

Был литератором.

Можно было думать, что он окончит тем, что захочет открыть театр, основать газету.

А он сделался священником.

Почему?

Какой переворот совершился в его душе?

Почему он служил контролером в театре?

Почему он занимался литературой?

Мы все знали его десятки лет и не знали совсем.

Как он жил?

Откуда он появлялся?

Куда он уходил?

Он жил в своей скорлупе.

Появлялись новые газеты.

И совсем:

- Улитка, высуни рога! Откуда-то появлялся Д.С. Дмитриев.

С ученическими тетрадками, в которых четким, наивным ученическим почерком был написан исторический роман.

- Какие смешные гроши ему платили! Платили ли?

Не знаю.

Он снова появлялся в тот день, когда газета рушилась.

Один кричал, что:

- Он напишет письмо во все газеты! Другой "организовывал протест сотрудников". Третий собирался:

- Застрелить издателя!

А Д.С. Дмитриев так же тихо, скромно, мирно говорил:

- У меня тут полрукописи осталось ненапечатанной. Нельзя ли получить?

Бережно складывал ученические, затрепанные в наборной тетрадки и куда-то уходил.

До новой газеты.

В свою скорлупу.

Он скромно начал контролером в театре и скромно кончил в вагоне трамвая.

Я знал его добрых 30 лет и с интересом послушал бы, если бы кто-нибудь рассказал мне:

- Что такое был Дмитрий Савватеевич Дмитриев.

Мне кажется, что и в жизни для него было как в театре Корша.

Там, за дверью, играли превосходные и ужасные актеры, ставились и рушились грандиозные и ужасные пьесы, раздавались взрывы безумного хохота, стоны, громы аплодисментов, бури свистов, люди скрежетали зубами, пели победные песни, все волновались, кипели, неистовствовали.

А он сидел в коридоре и обдумывал свои бесконечные, как старинное вязание, исторические романы.

А может быть, это истинная мудрость!

- Блаженны далекие от жизни.


Впервые опубликовано: Русское слово. 1915. 29 марта.

Дорошевич Влас Михайлович (1865-1922) русский журналист, публицист, театральный критик, один из известных фельетонистов конца XIX - начала XX века.


На главную

Произведения В.М. Дорошевича

Храмы Северо-запада России