В.М. Дорошевич
Георг Парадиз

На главную

Произведения В.М. Дорошевича


В последний раз с Георгом Парадизом я встретился, - извините за декольте воспоминаний, - в купальне.

Он выходил из воды, и я не удержался от восклицания:

- Наконец-то вижу вас, Herr Director, в настоящем костюме антрепренера!

Георг Парадиз разразился хохотом:

- Охо-хо-хо! Ха-ха-ха-ха-ха!

Когда человек может даже хохотать над собственным несчастием, - дело плохо.

Сильно должен болеть зуб, прежде чем "замрет". Он претерпел все. Но решил:

- Немецки публикуй - свинь! Потом верил в русскую публику. Но пришел к убеждению:

- Русски публикум тоже свинь!

Верил в немецкую трагедию, - разуверился. Верил в русскую оперетку, - разочаровался.



Когда играла немецкая труппа, он ходил за кулисы и ругательски ругался... по-русски.

Когда играли русские, - являлся за кулисы и ругательски ругался... по-немецки.

Чтоб хоть отвести душу! И однажды перепутал.

Когда играл великолепный Эрнст Поссарт, - герр Парадиз явился за кулисы и принялся ругаться по-немецки.

- Актеры болваны, скоты, телячьи головы! Актрисы не актрисы... Немцы методически доиграли спектакль.

Но на следующий день собрались на репетицию и заявили:

- Нас ругают, - и мы не играем!

Герр директор должен был надеть самый парадный из своих сюртуков. Бия себя в грудь, произнести целую извинительную речь. Перецеловать руки всем немкам и бритые щеки всем немцам.

После этого он уже не ошибался.

Такой же промах случился у герра Парадиза и с русской труппой.

Во время представления оперетки герр директор явился за кулисы и принялся ругаться по-русски.

Вся труппа моментально разошлась по уборным.

Двери уборных громко хлопнули, - словно антрепренера расстреляли.

Герр директор схватился за волосы.

Через минуту его попросил в уборную г. Икс.

- Герр директор, я должен сказать, что вы были совершенно правы. Есть никуда не годные актеры. Например, Игрек! Откажите ему, возьмите меня в режиссеры, и все, увидите, пойдет великолепно.

Когда герр директор вышел от Икса, его пригласил в уборную Игрек.

- Герр директор! Вы были совершенно правы, когда ругались нехорошими словами. Грустно, - но правда превыше всего! Есть актеры, которые только получают большое жалованье и ничего не делают. Например, Икс. Выгоните его, возьмите режиссером меня - и все пойдет как по маслу!

В коридоре его ждала примадонна.

- Герр директор! Наконец-то нашелся человек, который сказал правду! Действительно, у нас не актрисы, а черт знает что! Прогоните всех, прибавьте мне жалованья, и я буду у вас за всех!

Герр директор был поражен и ошибался каждый день. Это был презабавный тип. Для вечера у него был фрак, два сюртука и пиджак. Глядя по сбору.

Когда билеты были проданы все до одного, - он надевал фрак и, стоя у кассы, любезно раскланивался даже с незнакомыми.

Если в кассе еще оставалось несколько билетов, он надевал сюртук получше и приказывал вывесить аншлаг "билеты все проданы".

Donnerwetter!

Если сбор был все-таки порядочный, - он ограничивался сюртуком похуже и кланялся только знакомым.

Если сбора не было никакого, - он надевал самый старый из своих пиджаков, стоя у кассы, свистал, ругался, хватал за лацканы друзей, рассказывал, как он разорен, и в конце концов предлагал:

- Пойдем в буфет и пропьем весь сегодняшний сбор!

Самой любимой его фразой, - при всяком сборе, - однако, было:

- Ah, wiessen Six, mien Freund! Ich habe funfrig Tausene verlohren!

Ко второму антракту "funfrig" вырастало в "sechzig", а к концу спектакля оказывалось, что герр директор потерял 100 тысяч! Собеседник спрашивал обыкновенно:

- Чьих?

Но герр директор делал вид, что не понимает по-русски.

Во что не кидался этот человек!

Возил по России трагедию и летающий балет, выписывал мейнингенцев и держал русскую оперетку, был антрепренером то Поссарта, то Шарля Леру.

А я помню его, трагического и исступленного, за кулисами, на представлении русской оперетки.

Из зала доносился хохот, в зале слышалось хлопанье пробок шампанского.

Во всякой кулисе стояла хористка. У всякой хористки стоял поклонник. И всякой парочке лакей с треском откупоривал бутылку шампанского.

- Да ведь поймите, что это невозможно! Это невозможно! Здесь театр! - по-немецки орал герр директор своему alter ego Кисилевичу.

Кисилевич стоял смущенный:

- Но ведь поймите, герр директор, что иначе невозможно! Это публика первых рядов, и к тому же покупают ложи!

Герр директор завыл и упал на грудь ко мне, первому попавшемуся:

- А, мой друг! По этой стране надо держать не театр!!!

А между тем на что, в сущности, ему было жаловаться?

Второстепенный немецкий актер, он приехал к нам. Ему выстроили театр. Он задолжал столько, сколько в Германии самому счастливому банкроту задолжать не удается. В конце концов, он недурно прожил жизнь.

Но таковы требования немецких "культуртрегеров".

Если он осчастливил нас своим прибытием, - дайте ему не только кусочек хлеба, но и с маслицем. Не только с маслицем, - но и положите кусок сыра, и хорошего, непременно швейцарского.

И он скажет:

- Вот неблагодарный народ. А все-таки мне жаль его. Все-таки это был культуртрегер.

Этот заблудившийся в искусстве человек.

Приехавший насаждать высокую драму, а насаждавший, по нравам нашим, спившуюся оперетку.

Невысокого полета был этот импресарио, готовый хвататься за что угодно.

Но и он оказался высок для нашего времени и нашей публики.

Он все-таки был артист, мечтавший о театре, о настоящем театре.

Держал по обстоятельствам и Эрнста Поссарта, и Прециозу Греголастис, и Шарля Леру.

Но их не смешивал.

А теперь время г. Щукина, который говорит:

- В загранице какие же теперь артисты? Помилуйте! Только три знаменитые артистки и есть: Сарра Бернарт, Дузэ да госпожа Отеро!

Только бывший лакей и может теперь как следует угодить публике. Потому что и публика на три четверти состоит из "молодых лакеев".


Опубликовано: Русское слово. 1901. 5 декабря.

Дорошевич Влас Михайлович (1865-1922) русский журналист, публицист, театральный критик, один из известных фельетонистов конца XIX - начала XX века.


На главную

Произведения В.М. Дорошевича

Храмы Северо-запада России