В.М. Дорошевич
Пергамент

На главную

Произведения В.М. Дорошевича


В первый раз я видел О.Я. Пергамента мельком.

Это было 12 лет тому назад в Одессе, у присяжного поверенного Н.И. Мечникова.

Брата "пастеровского" Ильи Ильича.

Николай Ильич вышел из кабинета с красивым молодым человеком, чрезвычайно красивым, чрезвычайно выхоленным.

Первая мысль была:

- Какой чистенький!

Словно его только что чисто-начисто вымыли, слегка подкрахмалили, выгладили.

Молодой человек изящно поклонился присутствующим и ушел.

- Мой новый помощник Осип Яковлевич Пергамент! - сказал Мечников.

- Только что от прачки! - заметил кто-то. Все расхохотались.

Кличка за О.Я. осталась.

О.Я. Пергамент читал у нас, в Одесском литературно-артистическом кружке, реферат на какую-то жгучую литературную тему.

Отлично сделано.

Всего положено.

И традицией достаточно пахнет. И солью - некрупною - посолено. И симпатичным взглядом окрашено. И подогрето в меру.



Очень теплая лекция.

Одного нет:

- Яркой вспышки таланта.

- Какой мягкий, а все-таки "пергамент"! - сказал один остроумный слушатель.

В "кабинете" гениального Н.И. Мечникова...

А Николай Ильич был достойным представителем гениальной семьи Мечниковых.

Гениальный юридический ум.

С орлиным адвокатским полетом, с орлиным юридическим взглядом.

Среди хаоса, окружавшего этого адвокатского "Моцарта"...

У беспорядочнейшего Мечникова, который "всегда искал бумагу".

- Где оно, это проклятое исковое прошение? В кабинете или у сына в классной? Не забыл ли я его с портфелем в клубе? Поищите в старой крылатке в кармане!

У Мечникова, которой никогда не знал:

- Ему человек должен? Он этому человеку должен? О.Я. Пергамент казался бы:

- Идеалом корректности. Самой корректностью. Чудовищем корректности.

От манжет до памяти на "сроки". В Древней Греции его сделали бы:

- Богом корректности. "Пергаментность" осталась.

Мне рассказывал адвокат, защищавший с ним вместе. Речь шла о "принадлежности к сообществу" фабрикации бомб, экспроприациях.

Сзади них сидели люди, которых ждала виселица. Пергамент говорил:

- Осенью. По ветру. Несутся сухие, желтые, бедные листья. Разве сами, своею волею несутся они? Ветром, налетевшим ветром сорвало их с родных дерев и понесло. Понесло против воли. Не удержать. Властно. Могуче. Вихрь налетел на русскую жизнь. И будете ли вы винить эти бедные листья, что понеслись они, сорванные ветром. Понеслись, куда он их понес.

В левитановских тонах. Мягко.

Но "пергаментом" надо быть, чтобы в пустом зале, при запертых дверях, перед военными судьями рисовать "осенние пейзажи".

И отдаваться "красивому красноречию", когда за спиной люди ждут петли.

Таким же он был и в двух Думах.

Кадетская партия, мне кажется, пересаливала, возводя Пергамента в такой ранг.

Может быть, на безлюдье.

Среди Милюкова, который:

- Уж слишком профессор.

И Маклакова, который уж слишком:

"Прав".

Вернее:

- Трезв.

Пергамент выступал много. И у него было:

- Все хорошо.

И взгляд. И эрудиция. И закругленно все.

Но ни одной настоящей бури.

Когда оратор страшен, как небо в грозу. И речь его давит, как туча. Громом гремит слово. И сверкнувшая искра таланта, как молния, в один момент освещает все.

Он много работал в комиссиях.

Мне приходилось разбирать на страницах "Русского слова" его проект законов о печати.

Почитал человек. Занялся.

Очень тепло отнесся.

Но даже в патетической части законопроекта, в "объяснительной записке":

- Неярко... Тускло... И просилось слово:

- Пергамент!

Но кто бы думал, что корректнейший Пергамент хоть кончиком отполированного ногтя мог коснуться грязи.

Прежде всего большой ошибкой было со стороны члена Государственной думы взяться за:

- Дело Штейн.

Штейн - старая, заведомая мошенница и шантажистка. Старая, безобразная и отвратительная баба.

Ее репутация в Петербурге - не секрет.

Она была любимицей стариков.

За свой - даже не "утонченный", а грязный, мерзкий, самый тошнотворный - разврат.

Который только и может "пробуждать жизнь" в полуумирающих, заживо разлагающихся старцах.

Этим и объяснялись ее связи.

Шульц - ее сподвижник.

Сам Пергамент характеризовал его:

- Сидеть на скамье подсудимых рядом с сутенером!

Мальчишка, идиот, без памяти от старой бабы - вероятно, по той же грязной подкладке извращенности.

И дотрагиваться до них "народному избраннику"!

- Но он адвокат!

- Это его профессия!

- Его долг.

- Не все же судят святых!

- Если так рассуждать...

Но сколько бы вы ни приводили себе этих адвокатских софизмов, все-таки что-то в глубине вашей души говорит:

- Не стоило быть депутатом Государственной думы... Лидером самой просвещенной партии... Пергаментом... чтобы выступать защитником Ольги Штейн!

От которой отказались все знаменитости, к кому она ни обращалась.

Ведь почему-нибудь отказались же!

У Пергамента, - у корректнейшего Пергамента могло ли, казалось, быть хоть что-нибудь запутано, - были очень запутанны дела.

Это ни для кого не секрет.

И этим, вероятно, объясняется, что он взялся за дело Штейн.

Он погиб жертвой неосторожности.

Как московский присяжный поверенный Жданов.

Адвокату приходится возиться с негодяями, как доктору с разными болезнями.

И тут нужны величайшие предосторожности:

- Чтобы самому не пасть жертвою. В другой статье мы разбираем "улики" против Пергамента.

Но одно несомненно:

Пергамент дал Шулыгу американский адрес Штейн.

Она была уже в Америке.

Но дал.

Мальчишке, "идиоту", сходящему с последнего ума по своей грязной старухе.

Дал, вероятно, из жалости.

Из брезгливой жалости.

Большая ошибка!

Это то же, что врачу "из жалости" поцеловать в губы больного сыпным тифом.

Тут "коготок завяз"...

Вы отдаете шантажистам в руки "крошечку самого себя".

А при их уменье, - в какой ком грязи превратят опытные шантажисты эту крупинку.

Да еще при желании слушать заведомых шантажистов!

Он рыдает перед вами на коленях:

- Умру! Спасите!

А что он завтра сделает с этим клочком бумаги, на котором "ваша рука"? Не стоило кончиком полированного ногтя дотрагиваться до этой грязи. Неосторожность... Простительная, конечно, человеку. Непростительная политическому деятелю.

И Осип Яковлевич Пергамент самой дорогой ценой в мире заплатил за свою адвокатскую неосторожность. Дороже Жданова.

- "Его смерть есть признание"! Нет.

Его смерть - это ужас перед тем морем грязи, которое ему предстояло переплыть.

После моря крови мы вступили в море грязи. Мы переживаем грязный период русской истории. У нас мажут грязью. Поливают грязью. Топят в грязи. Считается это:

- Лучшим способом борьбы. Было одно средство:

- Кровь.

Теперь одно средство:

- Грязь.

И человек "только что от прачки" сердцем смертельно содрогнулся перед грязью.

Когда-то еще разберется в суде дело Базунова, Пергамента и - рядом-то с Пергаментом попавшего! - Аронсона.

А до тех пор океан грязи!

Какая масса простых умом и сердцем людей, верящих "в документ", будет в уверенности:

- А все-таки представитель кадетской партии замешан в грязном деле. Большой удар для партии.

Вернее - неприятность. И когда?

Тогда, когда она выступает прокурором против подонков правых и обвиняет их:

- В грязи и крови. Да.

Но один человек, с ясным умом и добрым сердцем, сказал, когда разговор зашел на эту тему:

- Да, господа! Но ведь Дубровины не умирают, когда к ним предъявляют самые тяжкие обвинения. В этом разница между ними и порядочными людьми.

Это - аргумент.

Смерть О.Я. Пергамента ужасна. Но и прекрасна и благородна.

Да и давайте говорить прямо.

Примем, - хотя сделать это мешают логика и здравый смысл, - примем все без суда, без проверки, на веру все обвинения против Пергамента.

В чем он обвиняется?

В том, что благодаря ему Штейн укрылась от суда?

Но именно в этом, - и на много лет раньше его, - были виновны правые из правых, "покровители Штейн".

Зачем цитировать их имена - они уже цитированы!

Известно, что благодаря им, их силе, их влиянию Штейн не попадала годами под суд и могла безнаказанно продолжать творить свои мошенничества.

Виновен или невиновен Пергамент - еще, во всяком случае, большой вопрос.

Что правые из правых были управителями Ольги Штейн - несомненно.


Впервые опубликовано: Русское слово. 1909. 19 мая.

Дорошевич Влас Михайлович (1865-1922) русский журналист, публицист, театральный критик, один из известных фельетонистов конца XIX - начала XX века.


На главную

Произведения В.М. Дорошевича

Храмы Северо-запада России