В.М. Дорошевич
Симеон, не доживший до Сретения
(Памяти Данилы Лукича Мордовцева)

На главную

Произведения В.М. Дорошевича


Говорят, что больше всего умирает людей в предрассветный час. В этот тяжелый, томительный час. Когда ночь кажется бесконечной. На востоке как будто потянулись беловатые полоски. Действительно ли близок рассвет?

Или это обман среди непроглядной тьмы, галлюцинация глаза, истосковавшегося по свете?

С полей прибегает ветерок. От его холода веет землей. Предрассветный ветерок.

А больному, умирающему кажется, что на него дышит холодом и разрытой землею могилы.

Тяжел предрассветный час.

Полоса на востоке все белее, белее.

Заря заиграет пурпуром, золотом, розовыми, алыми пятнами, брызнут лучи, и, словно плача от радости, брильянтами росы загорится трава.

И только он будет лежать, недвижимый, бледный, восковой. Задушенный уходившей ночью.

Словно злой, бессильный, низкий враг. Побежденный. Бегущий. И убегая, добивающий больных, раненых, слабых и беспомощных.



Задушила и ушла.

В тяжелый, предрассветный час умерло много больных русских людей, истосковавшихся по свету.

Михайловский... Чехов...

В предрассветный час, в Кисловодске, почти воздухе Украины, где в теплой, летней, влажной, бархатной тьме задумчивых ночей шепчутся пирамидальные тополи, - окончил свою праведную жизнь Данила Лукич Мордовцев.

Он давно уже принадлежал историкам литературы.

Мордовцева-бойца знали наши отцы.

Мы застали его ветераном, добрым старым дедом, тихо и буколически доживавшим свой век в литературе.

Милая, славная фигура, вызывавшая добродушную улыбку.

Старый Афанасий Иванович, оторванный от родной Украины и принужденный проживать в столичном городе Санкт-Петербурге.

Старику холодно на Ингерманландском болоте, он кутается в бекешу - в бекешу из настоящих полтавских смушек! - и мечтает:

- А там вишневые садочки. Тополи. Песня слышится. Старая, дедовская, запорожская. "Гой вы, казаченьки". Дивчины в венках из цветов с поля идут. Парубки лихо поют. Хозяйка кулеш варит, пар от него валит. Хорошо.

Такой образ, милый, кроткий, добродушный, слегка забавный, без обиды для него, - рисовался мне, как всему нашему поколению при словах:

- Дед Мордовцев.

Пока я не увидал настоящего, реального Данилы Лукича Мордовцева. Это было в Петербурге, на памятном первом представлении "Контрабандистов".

Предупредив обо всем полицию, г. Суворин трусливо бежал в Москву. Умывал в это время руки в "Славянском базаре".

- Я ни при чем-с... Помилуйте-с... это без меня-с...

Его лакеи, наглые, как могут быть наглы лакеи, чувствующие себя безнаказанными, спрятавшись за спины полиции, травили:

- Жарь! Играй! Лупи!

По сцене ходили актеры и, - слов не было слышно за ревом урагана в зале, - кривлялись и строили рожи публике.

Они напоминали глупых и скверных мальчишек и девчонок, которые в зверинце кривляются перед клеткой и дразнят зверя, зная, что он за решеткой и их не может тронуть.

В театре стоял ураган.

Ураган общественного негодования.

Заблаговременно призванная суворинскими лакеями полиция приступила к "водворению порядка".

Раздались вопли юношей, девушек.

Взрослые люди, мужчины, падали в партере в обморок при виде того, что творилось в ложах.

Тогда старик Мордовцев пошел за кулисы.

Говорить. Усовещивать сроринских лакеев.

Результат получился, какого надо ждать от разговора с наглыми лакеями.

Мордовцев со слезами умолял их:

- Пожалейте молодежь. Прекратите ваши безобразия!

Лакеи, спрятавшись за широкие полицейские спины, нагличали и поглумились над плачущим стариком:

- Не ввязывайтесь! Вы кто такой здесь будете? Дело полицейское! Полиция покажет, как скандальничать! Всех скрутим! Проваливайте!

Я увидел в первый раз в жизни Мордовцева, когда он выходил из-за кулис этого учреждения, после разговора с лакеями, сучившими кулаки.

Старик дрожал и весь трясся от рыданий.

По его морщинистым щекам градом текли слезы.

В эту минуту он напоминал скорее короля Лира.

Поруганного, обиженного, раненного в сердце, бессильного и плачущего старческими, горькими, бессильными слезами.

Лира, над которым надругался дворецкий Гонерильи.

Вопли избиваемой в ложе девушки и слезы старика.

Такова участь молодости и старости в этой стране.

И с этих пор образ "скорей короля Лира" заслонил в моем воображении образ "Афанасия Ивановича".

И с этих пор при имени Мордовцева мне представлялась не буколическая фигура старика в бекеше из настоящих полтавских смушек, а трагическая фигура рыдающего старика.

Человек слова, он разделял участь всех русских людей:

- Молчать.

Череп русского человека - тюрьма, где томятся, чахнут и умирают его истинные мысли.

Без надежды увидеть свет.

И только у нас возможны такие недоразумения.

Короля Лира считают благодушествующим Афанасием Ивановичем.

Потому что Лир молчит.

Человек живет среди нас, и мы не знаем его.

Кинул ли он слово ненависти тем, кого он ненавидел всей своей исстрадавшейся старой душой?

Мог ли он кинуть открыто слово привета тем, кого любил и кому в душе посылал свое старческое благословение?

И все мы умираем в одиночестве.

Не подав истинного голоса ни друзьям, ни врагам.

Словно отгороженные друг от друга непроницаемыми стенами тюремных казематов.

В одиночном заключении со своими мыслями, со своими чувствами.

Так истосковавшись по свету, по солнцу, по дне, - он умер в самый предрассветный час. Не вымолвив:

- Ныне отпущаеши...

Как Симеон, не доживший до Сретения.

Самый тяжелый гроб - гроб русского человека.

Словно свинцом налита его грудь. Она полна невыплаканных слез.


Опубликовано: Дорошевич В.М. Собр. соч. Т. 4.

Дорошевич Влас Михайлович (1865-1922) русский журналист, публицист, театральный критик, один из известных фельетонистов конца XIX - начала XX века.


На главную

Произведения В.М. Дорошевича

Храмы Северо-запада России