В.М. Дорошевич
Верещагины

На главную

Произведения В.М. Дорошевича


Трагическая семья.

Над нею тяготеет древний "рок".

Верещагины не умирают:

- У себя в постели.

В.В. Верещагин утонул на "Петропавловске".

Один из его братьев погиб под Плевной, и существует ужасное предположение...

Суровый художник вспоминал о своем покойном брате с особою нежностью, со страданием.

Брат Верещагина был оставлен во время отступления тяжело раненный... Существует предположение, что он был замучен баши-бузуками.

Другой брат, генерал, старик, застрелился в Петербурге два года тому назад.

Теперь застрелилась Лидия Васильевна Верещагина, вдова художника.



У всех еще в памяти В.В. Верещагин.

Могучая, стальная фигура. Блестящий, оголенный череп. Длинная, с сильной проседью, борода. Суровый, энергичный взгляд. Георгиевский крестик в петлице.

С этим суровым и доблестным украшением он не расставался никогда.

В Верещагине было нечто львиное.

В его великодушии.

Весь свой огромный талант он отдал:

- Войне с войной.

И в то же время он был воином.

Летел на войну.

Жил на войне.

Участвовал в военных действиях и принимал самое горячее участие в военных советах.

Так хирурги любят свое дело, и именно потому, что всю жизнь свою проводят за тяжелыми операциями, особенно ценят человеческое здоровье.

У него была львиная отвага.

Накануне переправы через Дунай главнокомандующий со свитой стояли на высоком берегу. Снаряды не долетали до них, ложились внизу, на берегу и у берега.

И вдруг видят: внизу, у самой воды, среди шлепающихся снарядов, сидит какой-то человек.

Посмотрели в бинокль:

- Верещагин!

Окрики не долетали до него. Кто-то вызвался с опасностью для жизни спуститься и передать художнику приказ. "Немедленно уйти".

- Что вы тут делаете?

- На этюде.

Верещагин зарисовывал "световые эффекты". Разрыв снарядов в воде.

- Это совсем не так страшно, как думает публика! - говорил мне один укротитель зверей. - Львы рычат ведь не только потому, что хотят разорвать. Часто он просто ласкается. Но у львов все страшно.

От его любопытства веяло чем-то страшным.

Он очень любил Скобелева.

И потому присутствовал при его вскрытии.

- Скобелев никогда не выдавал страха! - рассказывал Верещагин. - Но чего это ему стоило? Когда его вскрыли, я держал в руках его сердце. Оно разнималось по волокнам, как вареная говядина.

Он просил, чтобы приговоренных к смерти баши-бузуков:

- Повесили поскорее. Пока светло.

Чтоб "зарисовать".

Спокойно, без дрожи, по-львиному зорко, все схватывая, наблюдая, присутствовал он при таких сценах, от которых охватывает ужас.

Он рассказывал о казни политических:

- Когда выдернут скамейку, - человек закрутится. Начнет быстро-быстро перебирать ногами, словно бежит. И локтями связанных рук делает движения кверху, - словно зарезанная птица бьется. Веревка крутится. Закручивается, останавливается и начинает раскручиваться. Сначала медленно, потом быстрее, потом опять медленно. Опять остановка. И снова начинает крутиться в другую сторону. И так то в одну, то в другую сторону, все медленнее, короче, и наконец тело повисает. Под ним образуется лужица. А как казнь совершена, бросаются представители "лучшего общества" за куском веревки "на счастье в картах". Рвут друг у друга.

Он рассказывал, как писал свои картины.

Во всех жестоких подробностях.

У него были львиные движения.

Император Александр II с приближенными осматривал выставку его военных картин, которая завтра должна была открыться для публики.

Перед одной из них, особенно ужасной, передававшей особенно возмутительный эпизод войны, государь остановился:

- Этого не может быть! Это неправда. Верещагин вынул нож, вырезал картину и разорвал ее.

- Что ж я мог сказать, когда я сам, своими глазами, видел эту сцену? Зорким, львиным взглядом он видел то, что не видели другие.

Он говорил по поводу своей запрещенной серии картин "Святое семейство":

- Рассказы о "доброй Деве Марии" живут в Иерусалиме среди женщин, матерей семейств. Мусульмане молятся Ей, когда у них заболевают дети. "Она любила детей". У нас рисуют Богоматерь молодою даже пред успением. Но женщины на Востоке рано старятся. Я хочу написать Ее "доброй бабусей". Бесконечно доброй. Такой, какой Она любила детей и какою дети любили Ее.

В Петербурге, после тяжелых рассказов о смертных казнях, я, возвращаясь от Верещагина поздно ночью, попал на пожар, на котором погибло 11 человек.

Дом был охвачен пламенем снизу.

Люди кидались из окон пятого этажа на вымощенный камнем двор.

Мы встретились с Верещагиным на следующий день.

Я рассказал ему виденный ужас.

Он заметил:

- Напрасно не написали. Репортеры наврали. "Хруск костей". Когда человек падает с большой высоты, никакого хруска не слышно. Тупой звук. Словно упал тяжелый, мягкий, плотно набитый мешок. Вы заметили?

Он любил жестокую точность.

- Эта сюита Сэн-Санса вам нравится потому, что он взял темой целиком настоящий мотив. Из жизни. В полночь напев муэдзина. Я в Алжире не спал по ночам, чтоб послушать, как ночью звучит над заснувшей землею с минарета призыв муэдзина. Отсюда музыка Сэн-Санса.

- Какая фантастическая игра красок! - нельзя было удержаться от восхищения при виде его "Восхода солнца на вершинах Гималаев".

- А все правда. Я неделями мерз в горах, карауля ясное утро, чтоб горы не были покрыты тучами. И дождался. Увидел!

По-львиному он любил пустыню. Ночь. Поля, от которых веет смертью. Зорко смотрел. Чутко слушал. И находил интерес там, где мы чувствуем только ужас.

Как лев, он жил со своей львицей уединенно, вдали, в пустыне, вдвоем.

Хотя и около самой Москвы.

За Даниловской слободой, за Серпуховской заставой.

Здесь сибирская глушь в XVI веке, - хотя всего час езды от столицы.

Кругом кирпичные заводы и ломка глины.

Отсюда каждый праздник "доставляют" в Павловскую больницу насмерть избитых и убитых людей.

Какое бездорожье, ухабы, рытвины, трясина. Какие дикие, живописные косогоры.

Среди этого, вдали от человеческого жилья, стояла:

- Усадьба Верещагина.

На четвертый, на пятый звонок вам с недружелюбным удивлением отворял одичавший старик.

- Да вам кого? Верещагина, говорите? Василья Васильевича? Надоть? Ну, если надоть, - уж пойдемте!

И вел вас аллейкой, двором, охраняя от огромных лохматых черных "невиданных" псов.

- Из Америки. Из моего путешествия привез. Особая порода. Потомки тех, которые стерегли негров на плантациях. Разорвут. Звери.

Дом, строгий, простой, с деревянными неоклеенными стенами, - почти целиком состоял из огромной светлой мастерской. От него кругом веяло суровостью, величием и жутью.

- Вот кожаный складной стул Скобелева, на котором он сидел, следя за боем.

Сколько сражений видел он.

- Вот значок Скобелева.

Вышитый, если не ошибаемся, его матерью.

- Вот план взятия крепости такой-то в Испании. Видите, все исписано рукой Скобелева. По этому плану взят Геок-Тепе.

Куда ни взглянешь, - этюды умирающих, раненых, эскизы трупов, убитых, замерзших.

Кровь, страдания, смерть.

Настоящее логовище льва с разбросанными остатками добычи.

В Верещагине текла суровая, сибирская кровь.

Фамилия его, - от сибирского слова "верещага", - говорит о сибирском происхождении их семьи.

Товарищей он не знал.

Других художников не любил, как другие художники не любили его.

В знакомых не нуждался.

"Поклонников" встречал неприветливо.

- Мне хотелось бы приобрести что-нибудь ваше, глубокоуважаемый Василий Васильевич. Хотя небольшую, знаете, вещицу!

- К вашим услугам. Что угодно?

- Вот хоть это.

- Это?

Две полосы. Зелень и небо. Заметка из записной книжки художника. Для памяти. Подобрал интересный оттенок цвета.

- Цена - пятьсот рублей.

- Пятьсот?.. Но я с удовольствием. Только... Василий Васильевич... здесь подписи нет... Уж будьте любезны подписать... Пожалуйста!

- С подписью? С подписью цена три тысячи рублей.

- Три тысячи?!

- Вам хочется иметь "Верещагина"? Что - безразлично. Ведь это имеет смысл только для меня. Штрих для картины. Для вас никакого интереса. Но вам нужен непременно "Верещагин"! Что-нибудь "поменьше", "подешевле". Но "Верещагин"! Для "имени", для коллекции, "для комнат". Это стоит три тысячи рублей!

- Право... извините... не могу таких денег...

- Да вам что нужно? Картина? Если только это картина! Картина стоит триста, подпись - три тысячи.

И смотрит холодно, спокойно. "Поклонник" не знает, как ему уйти:

- Такой тяжелый человек!

Мало кто звонился у этого негостеприимного дома. Здесь, как лев со львицей, вдали от всех жил Василий Васильевич с "подругой дней его суровых" и со своими царственными замыслами:

- Показать, что такое война.

- Дать того Наполеона, который был в действительности.

- Показать, что такое смертная казнь.

- Написать священную историю в земной правде. И, - была такая мысль:

- Показать наказывающим наказание. Поехать и написать каторгу. Лидия Васильевна, и молодою еще женщиной, разделяла его суровое уединение.

А они были люди с любовью к жизни, как все.

Василий Васильевич любил рассказывать и слушать, у него была масса юмора, он любил смешить и смеяться, хохотал громко и любил вызывать смех.

Лидия Васильевна с интересом следила за жизнью по газетам: смеющийся фельетон был ее любимым чтением.

Но, подозрительные и чуткие, как пара львов, они сторонились людей и настораживались, когда приближался:

- Чужой.

Сами не подходили ни к кому, и к ним трудно было подойти.

И от удовольствий их веяло суровостью.

Для удовольствия они проводили лето на Северной Двине.

Василий Васильевич покупал барку. Поселялись в барке и спускались на ней вниз по реке.

То плыли, то приставали на недели к пустынному берегу.

Василий Васильевич писал этюды. Лидия Васильевна варила уху и жарила рыбу.

Временами лев покидал свое жилище и уходил на царственную охоту.

Отправлялся в путешествие по Индии.

По Америке.

Почуял в адмирале Макарове "Скобелева моря" и ушел на Дальний Восток.

Львица оставалась одна, ждать возвращения супруга с добычей.

И однажды лев ушел на охоту и не вернулся.

Львица осталась одна.

И в самой смерти ее - страдающая львица.

Она кончила с собой "за три дня до смерти".

Не боялась умереть, но не хотела умирать.

И в то время, как все кругом думали только, как бы продлить, какой бы то ни было ценой продлить жизнь, - она твердою рукой перерезала нить жизни и страданий.

Женщина из "семьи богатырей".


Впервые опубликовано: Русское слово. 1911. 2 марта.

Дорошевич Влас Михайлович (1865-1922) русский журналист, публицист, театральный критик, один из известных фельетонистов конца XIX - начала XX века.


На главную

Произведения В.М. Дорошевича

Храмы Северо-запада России