А.Г. Достоевская
Дневник 1867 года
Книга вторая

На главную

Произведения А.Г. Достоевской


ДНЕВНИК,
веденный Анною Григорьевною Достоевскою во время заграничного путешествия ее с мужем, Федором Михайловичем Достоевским. Дневник записывался стенографически. Переведен и переписан чрез 30 лет, в конце 1897 г. Затем переписывание было возобновлено летом 1909 г., зимою 1912 г. Книга содержит "Дневник", начиная с 10 июня (22 июня) 1867 г. до 24/12 августа 1867 года

Суббота, 22 июня (10)

Сегодня утром я встала рано и пошла за конвертами для писем, которые я пишу маме и Маше; пред тем как отнести их на почту, я показала их Феде. По дороге я встретила вчерашнего доктора, который со мною раскланялся, но говорил очень сухо. Мне кажется, он обижен, что мы отказались от прогулки. Очень жаль, если нам пришлось обидеть этого, может быть, очень достойного человека. Вчера я читала немецкие газеты и вычитала, что какой-то 29-летний господин ищет себе жену, девицу или вдову, но без детей, с состоянием от 20 до 30 тысяч талеров - все как следует; но вот что гадко поразило меня - это, что он приписывает, что письма и карточки должны быть адресованы туда-то, но должны быть оплачены франко, не франкированные же письма не будут принимаемы и будут оставляемы на почте. Каково это! Так молод и так расчетлив! Мне кажется, что это одно могло бы остановить меня выйти за него замуж, если б я даже и имела намерение выбрать таким образом себе супруга. Как! Уже при выборе невесты не скрывает своей расчетливости, точно уж это так много - все-то письма стоили бы не более одного или много-много двух талеров; так что ж будет дальше, когда она сделается его женой и когда ему нечего будет скрываться. Вот, я думаю, скука-то, когда нужно смотреть за каждым грошем и когда в каждом гроше требуют отчета. Потом Федя говорил, что, может быть, это сделано с целью: может быть, это может произвести хорошее впечатление, что это показывает экономию и расчетливость. Не знаю, каковы немки, но мне кажется, что это во всяком человеке произведет очень дурное, а отнюдь не хорошее впечатление. (Я все забываю записать, что в Германии очень небольшие дворы, почти их нет. Обыкновенно в хороших домах находится большая дверь, как ворота; надо пройти несколько шагов, и видна другая дверь, тоже широкая, обыкновенно с цветными стеклами, так что насквозь не видно. У них, еще я в первый раз видела, есть какие-то бугорчатые стекла, волнистые, чрез которые ничего нельзя видеть.) Потом мы с Федей пошли на почту, и сегодня я получила одно письмо от мамы, а другое - от Вани. В нем Ваня пишет, что он приехал в Петербург. Я этому очень рада: бедной маме не так будет скучно. Они пишут, что Паша ужасно им надоедает, что он мучает маму, требуя от нее денег, как будто она ему что-то должна, что даже спрашивает, получила ли мама деньги от всех жильцов. Когда я прочла, это меня так рассердило, что я вся раскраснелась и ужасно тяжело дышала. Я не запомню, чтоб я так сильно сердилась на кого, как в этот раз. Как он смеет? Какое он имеет право таким образом поступать? Жаль, что они очень неясно пишут на этот счет. Я хотела поскорее идти домой, чтобы написать маме и сегодня же послать, но Федя убедил меня отложить до завтра, и действительно, я, по крайней мере, буду иметь возможность написать письмо подробнее. Купили вишни, сахару и чаю, принесли все домой и отправились в Grand Jardin. Когда мы пришли туда, то уже издали заметили, что там было ужасно много народу. Когда мы подошли, нам сказали, что вместо 2 1/2 грошей, как по обыкновению, сегодня берут по пяти грошей, потому что сегодня какой-то концерт с пением и с мужским хором. Мы долго не решались, идти или нет, но так как я увидела Thode, и мне показалось, что он заметил, что мы не решаемся, то неловко было не войти. Мы взяли программы и насилу могли отыскать местечко у одного столика, где уже сидели какие-то дамы. Федя спросил себе пива. Около нас сидели с отцом две молоденькие девушки, очень высокенькие, очень тоненькие подросточки; у них прекрасные белокурые волосы; я их часто встречаю, одеваются они всегда одинаково, должно быть, это двойняшки, потому что довольно схожи друг с другом; очень миленькие девушки, должно быть, немки, потому что я слышала, они все говорили по-немецки. Федя сходил узнать, какой № играли; оказалось, что первая часть уже сыграна, а идет 2-я часть, исключительно песни, так что нам пришлось прослушать № с пять немецких песен. Федя пил свое пиво, как вдруг заметил, что в кружке находится большой жук. Он подумал, что это ему так и подали, но мне кажется, что нет: иначе, как мог он выпить более 1/2 кружки и не заметить жука. Федя подозвал кельнера и показал ему. Тот объяснил, что, вероятно, жук упал в кружку с дерева. Федя приказал принести другую кружку, а эту вылить, но когда тот ушел, то Федя стал бояться, как бы кельнер не вздумал только долить кружку и подать ее вновь. Кельнер принес. Федя спросил, вылил ли он, - тот отвечал: "О, нет, я ее сам выпил, ведь это с дерева упало". Он сказал это самым убежденным тоном. Это нас окончательно убедило, что пиво новое, тем более, что, вероятно, кельнер, как немец, не захотел упустить случая лишний раз выпить пива. Наконец, после долгого пения началась музыка Fidelio и Mozaik Wagner’a. Но играли удивительно тихо, так что за разговорами немцев, сидевших сзади меня, мне почти ничего не было слышно, для меня все это пропало. За нашим столом сидела какая-то немка, которая при пении находила нужным плакать, и я видела, как глаза ее очень часто наполнялись слезами. В 9 часов мы ушли и пришли домой уже в 1/2 10-го; так поздно мы еще ни разу не приходили домой. Напились чаю, но сегодня такая беда случилась с моею чайной машиной - ежеминутно нужно было подливать спирт, иначе огонь гас, и чай был холоден. Потом я стала писать письмо Ване, а в одиннадцать часов была так утомлена, что отправилась спать. Я забыла сказать, что сегодня утром Ида принесла мне немецкую "National Zeitung", где было напечатано, что в заседании стенографического общества присутствовала одна русская дама. Вот я выписываю все слова газеты: "Der letzten erweiterten Sitzung des stenographischen Instituts wohnte eine nach Gabelsbergers System gebildete russische Dame bei, welche in Petersburg dasselbe haufig anwendet" ["На последнем расширенном заседании стенографического института присутствовала учившаяся по системе Габельсбергера русская дама, которая применяет ее часто в Петербурге" (нем.)].



Воскресенье, 23 июня (11).

Сегодня утром я за что-то поссорилась с Федей, но мы тотчас помирились и были очень довольны друг другом, но когда я писала маме письмо, я так раздражилась на Пашу, что очень сердито и крикливо стала выговаривать Феде. Он на меня рассердился, но мы опять помирились. Вообще я нынче страшно раздражительна и завожу ссоры. Пошли на почту, писем нет; отсюда в Grand Jardin обедать. Но сегодня было до того много народу, что не было совершенно места. Мы сели обедать в зале, куда нам принесли стол и стулья. Хоть обед стоил дороже, чем когда-либо, но был хуже; вместо вина мы пили содовую воду, которая здесь очень дорога, бутылка стоит 5 Silbergrosch’ей, между тем как в бутылке не более четырех стаканов, а в продаже один стакан стоит 5 Pfennig. Пили кофе и пошли гулять по саду, забрели очень далеко, куда-то в неизвестную нам часть сада. Дорогою Федя заговорил о моей беременности, я покраснела и просила его замолчать. Он говорил, что это очень хорошо, что я буду матерью, что он страшно счастлив, если у нас будет ребенок. Спрашивал, если будет девочка, то как ее назвать. Я сказала, что только не Анной; "Так назовем ее Соней, в честь Сони романа, которая всем так нравится, и в честь московской Сони, а если мальчик, - то Мишей в честь брата". Потом он говорил, что лучше, если б родился мальчик, потому что девушке необходимо нужно приданое, а мы бедны, а мальчику нужно лишь дать образование, он и без денег обойдется. Потом говорил, что, наверное, дитя будет нашим идолом, и мы будем без памяти любить его, что это вовсе не хорошо, что нужно любить в меру. Он очень мило меня поддразнивал, говорил, что мне теперь нужно есть за двоих; вообще видно, что он счастлив при мысли, что у нас будет ребенок. Мы воротились опять в сад, кое-как достали себе место; Федя спросил у одного кельнера себе пива, а я у другого - кофе. Мой кельнер скоро пришел и вместе с кофеем подал и кружку пива, сказав, что это ничего, что другой принесет. Чрез несколько времени (впрочем, довольно долгое) явился и другой и очень удивился, что Федя уже пьет пиво. Федя ему сказал: "Sie haben geschlafen" ["Вы проспали" (нем.)]. Это ужасно раздосадовало кельнера, и он грозно посмотрел на Федю. Рядом сидевшая немка ужасно хохотала, слыша, каким холодным и строгим тоном сказал Федя свои слова. Была в саду и моя коротконожка с своим кавалером, но сегодня почему-то ее мать ушла раньше и с нею осталась какая-то дама, которая повела ее под руку, а не ее кавалер. Когда она потише ходит, то это не так безобразно. Она всегда с большою любовью смотрит на него, даже ее лицо стало лучше, видно, что любовь красит. Если они женятся, она будет его очень любить. Был тут еще прусский полковник, жену и сестру жены которого я уже видела здесь раз. Сестра - хорошенькая брюнетка со вздернутым носиком, жена - какая-то размалеванная картина, с удивительно большими бровями. Она, должно быть, пустая женщина; лицо ее только и оживляется, когда она обращается к собачке, которая тут же была с нею, гладит и ласкает ее, с большею любовью смотрит на нее, чем на мужа, а муж, чтоб угодить, тоже гладит собачку. Не люблю я, когда женщина слишком уж любит животных, даже больше, чем людей, нехорошее это показывает сердце. Мы не досидели до конца музыки и пришли домой в девять часов; сейчас чай пить, потом читать; я же легла на диван к Феде, и мне было так хорошо. Потом, когда происходило обычное прощание, Федя говорил мне, что я хорошая жена, что я настоящая хорошая жена, что я ангел, посланный ему Богом, которого он и не стоит; я отвечала ему, что я тоже счастлива, и не знаю, за что Бог посылает мне такое невозможное счастье. Мы долго говорили, но потом я уже не могла ни за что заснуть, сколько ни старалась; одевалась теплее (шубою), лежала неподвижно - ничего не помогало. Чтоб не будить Федю, перешла в нашу залу и тут прилегла, но и тут не спалось. Потом взяла "Русский Вестник" и начала читать - это очень интересно. Наконец, в 7 часов я попросила Иду дать мне кофею; она мне принесла, a M-me Zimmermann посоветовала мне от начавшейся головной боли съесть что-нибудь посолиднее, напр., Sardellen. Я послала Иду купить на 1/2 Silbergrosch’a, а сама отправилась отдать назад книги в библиотеку и получить свой залог. Взли за 2 1/2 недели 5 Silbergrosch’ей, отдали 25 Silbergrosch’ей залогу. Потом купила узор за 1 1/2 Silb. и, прогулявшись, пришла домой. Федя уже проснулся и, узнав, что я не спала, сказал, что никогда не будет больше будить меня прощаться. Это меня очень огорчило: наши прощания на ночь и ночные разговоры были для меня очаровательны, да и для Феди тоже. Я забыла, когда он спал, я тихонько подошла и поцеловала его в голову, он, однако, услыхал и проснулся. Потом он встал и уговаривал меня лечь спать, говоря, что головная боль со сном пройдет. Я послушалась и легла, а Федя пришел отворить окно, чтоб было прохладнее, но потом отдумал и не отворил. Затем пришел попрощаться со мною. Я записываю эту мелочь для того, чтоб сказать, какой он у меня милый и заботливый; его внимательность меня очень трогает, я ее очень ценю, больше даже, чем большие вещи. Я проспала, кажется, часа три, видела во сне ужасную чушь и, наконец, проснулась, когда Федя пришел меня очень весело будить. Мы оделись и отправились на почту, но писем нет; оттуда - обедать. Наш кельнер сказал, что уже думал, что мы уехали; видно, пожалел, что лишился 2 Silbergrosch’a в день. Сегодня я в ужасно дурном расположении духа, а меня еще больше раздразнили немцы, которые целыми толпами куда-то идут, то сюда, то туда. У каждого непременно в руках или щетка, или корзинка, или какой-нибудь узел. Мы сначала не могли понять этого, и я полагала, что они идут куда-нибудь на кладбище, как в Иванов день, но потом дело разъяснилось. В Иванов день бывает ярмарка в Neustadt’e, которая продолжается 3 дня. (Всего в году бывают 3 ярмарки, одна в Neustadt теперь, две другие - в Altstadt’e зимой.) Поэтому каждый спешит купить себе что-нибудь на ярмарке. Я непременно пойду посмотреть их ярмарку. Толкотня ужасная, просто даже идти не хочется, я даже толкнула какого-то немца-мальчишку. Наконец, вышли на площадь, где купили у ничего не понимавшей немки, которая хотела нам в один мешок свалить и вишни и землянику. Вишни теперь по одному Silbergrosch’y за чашку. Все это я навьючила себе в руки: 2 свертка, в кармане двое папирос и книга, в руках перчатки и зонтик, так что мне было ужасно неудобно идти. Мы разошлись с Федей, потому что проезжала телега, как вдруг, проходя по концу Altstadt’a, я встретила Вышнеградского. Я не заметила, с кем он шел, но я видела, что он узнал меня: он приостановился и сказал: "Это Сниткина", но мы уже сошлись с Федей и завернули за угол, так что я и не видала его. Но мне вообще была ужасно неприятна эта встреча, потому что за нею, вероятно, последует другая, а я теперь вовсе не в таком виде, чтобы встречаться с знакомыми, - у меня вовсе нет летних нарядов. Я так заторопилась, что чуть было не свалилась с тротуара, так что меня можно было почесть за пьяную. Меня это ужасно раздосадовало, так что я просто не знаю, на кого и на что сердилась. Зашла я к Курмузи купить свечей; купила 8 на фунт за 10 Silbergrosch’ей. Дома немножко посидели и отправились в Grand Jardin, но, к сожалению, пришли уже к Menuett Bethoven; большей части его произведений и не застали; потом было что-то ужасно глупое, затем Wagner и восхитительный вальс Strauss’a. Мы было повздорили с Федей тут немножко, но тотчас оба расхохотались, и мир был заключен. Прослушав какую-то польку, мы пошли домой под руку, но шли тихо и долго. Федя меня все поддразнивал моим положением и заставлял меня краснеть; называл меня своею милою "мамой" и говорил, что этого нечего стыдиться. Сегодня на нашей улице праздник. Рядом с нашим домом находится Stadt Waisenhaus, откуда мы ежедневно, часа в четыре, когда идем обедать, видим выходящими множество детей, будущих ученых. Нам всегда бывает очень приятно смотреть на них, на их оживленные лица, на их книжки и тетрадки, в которые, я думаю, они дома и не заглянут. Тут происходят иной раз у них ссоры и драки. Утром и вечером в доме бывает молитва, которую дети обыкновенно поют. Вечером, в 9 часов, когда мы только приходим домой, раздается эта детская песнь, которая удивительно как приятно разносится в тихом ночном воздухе. Этот гимн имеет очень много сходства с одною из наших церковных песен. В Иванов день в Waisenhaus’e бывает праздник, на который, я недавно читала в газетах, приглашают желающих сделать какой-нибудь подарок, приношение для этих бедных малюток. Сегодня вход в дом был украшен зеленью, а во дворе виднелись флаги и различные венки. Как мне потом говорили, детям раздавали конфеты, пироги и шоколад. Вечером, часов уже в 10, раздалась музыка; я была уверена, что это для детей, и очень за них радовалась; право, эти детские праздники так много хорошего оставляют на душе. Мне кажется, если б было возможно, я бы желала быть надзирательницей в каком-нибудь приюте; я бы непременно устраивала маленькие детские праздники, на которых угощала бы детей; вероятно, мне было бы очень весело смотреть на их веселье и пляски. Но каково же было мое удивление, когда потом Ида сказала мне, что детей уже уложили спать, а танцуют учителя и учительницы приюта. "Подлецы, - подумала я, - лучше бы веселились дети, чем большие, которые, я думаю, без того могут найти себе место, где повеселиться". Когда играла музыка, я смотрела в окно. Сначала вовсе не было никого под окнами, а стоял только один маленький мальчик, лет шести или восьми. Когда кончили играть какую-то мазурку, вдруг этот мальчуган захлопал в ладоши, вероятно, для поощрения. Меня это ужасно рассмешило: эти крошечные ребятишки всегда считают себя большими и поступают точно так же, как большие. Но скоро улица стала наполняться людьми, из всех домов вышли девушки, которые устроились под окнами; некоторые же из них, большие охотницы повеселиться, начали сначала вальсировать (любимый национальный танец), а затем танцевать и все остальные танцы. Но сначала они как-то дичились немножко и, завидя приближавшегося человека, тотчас же бросали танцы и кидались в темные сени, но мало-помалу привыкли и уже нисколько этим не церемонились, а преспокойно кружились, так что уже прохожие должны были их обходить, чтобы не задеть. Иные кружились и одни, вероятно, им было весело танцевать хотя бы и без кавалеров. Я легла спать, но в два часа проснулась, когда Федя пришел прощаться. Он опять говорил мне много хорошего, говорил, что очень, очень любит меня, больше всех на свете, говорил, что я создана для него, что ему именно такую жену и нужно было. Потом я часа два не могла заснуть (милый, дорогой Федя!), пока, наконец, в шесть часов заснула и затем проспала до двенадцати часов. Когда Федя меня начал в 12 часов будить, я не поверила и уверяла его, что всего только пять часов. Я просто усомнилась, когда услышала по большим часам, что бьет двенадцать. Когда я вышла, то M-me Zimmermann сказала мне, что был [Zeibig] и написал мне письмо, в котором приглашает меня с Федей отправиться в Literarische Gesellschaft [Литературное общество (нем.)] в Blazewitz. Я передала Феде приглашение, но он сказал, что мы не поедем. Делать нечего, хотя мне очень совестно пред этим добрым немцем постоянно отказываться от его любезных предложений. Я принялась за примерку и шитье моего черного платья, потом в 5 часов мы пошли обедать. На почте писем нет и нет. Пообедали и отправились за ягодами, которые теперь еще дешевле стали. Потом отнесли их домой и пошли в Grand Jardin, чтобы устать, потому что усталость очень полезна для Феди. Пришли уже к 3-й части, но было очень приятно, потому что народу было немного; вечер был великолепный, сидеть под кленами и липами так приятно. Федя меня поддразнивал и говорил, что посоветуется с М-me Zimmermann, как со мной поступать, так как это событие совершится у нас в первый раз. Вообще очень мило и дружелюбно поддразнивал меня. Пришли домой; я читала, потом стала писать стенографию; я нынче хочу усиленно ею заняться, ведь она мне пригодится. Забыла: как-то у нас был расчет с Федей, если б у него было 20 тысяч, то что бы он сделал: отдал долги 4 тысячи, еще долги 3 тысячи; еще долги 4 тысячи, Паше 2, Эмилии Федоровне и Феде - 3, четыре тысячи остались бы нам для житья целого года. Это очень хорошо. Я решила, что если б я выиграла или как-нибудь у меня явились деньги, то я тотчас же бы уплатила все долги, чтоб они не беспокоили Федю. Но все это фантазии и мечты. Легла в 12 часов в постель, но стала думать о разных семейных неприятностях, об Эмилии Федоровне и Паше, об их происках против меня; меня это до того раздражило, что у меня сердце начало очень дрожать, и я ни за что не могла заснуть. Федя слышал, что я ворочаюсь, и несколько раз спрашивал, что со мною, и очень жалел. Потом два или три раза приходил спрашивать, где именно болит, и решил, что нам непременно надо сходить к доктору, посоветоваться непременно. Когда потом началось обычное прощание, то он мне сказал, что я точно из рая, что я такая хорошая, что он меня очень, очень уважает и очень высоко меня ставит, что он еще такую ни разу не встречал во всю свою жизнь, что прежде женитьбы он любил меня вдвое меньше, потому что хоть и всегда я была хорошая, но только теперь он видит, как это во мне твердо, видит, что я его истинный, преданный друг его, что я единственный друг его. Теперь он меня еще больше любит, милый, милый друг мой! Я не спала до четырех часов, наконец заснула, проснулась в 10.

Среда, 26 июня (14).

Сегодня я стала писать письмо к нашим, прося у них денег или браслета; мне сделалось до того грустно, что я сильно-сильно расплакалась и, несмотря на все усилия, не могла перестать. Мне было чрезвычайно грустно, что я не могу сделать им никакого подарка, а между тем самая ничтожная вещь как бы их обрадовала. Федя услышал, что я плачу, подошел ко мне, обнимая меня, сказал, что меня любит, и потом, чтоб развлечь, рассказал мне историю о Vert-Vert’e. Этот попугай находился в одном монастыре, монахини которого научили говорить и петь различные священные песни и молиться; все удивлялись Vert-Vert’y, всякий хотел его видеть и все желали слышать, как эта умная птица умеет молиться. Таким образом, эта птица прославила весь монастырь. Монахини соседнего округа пожелали иметь эту птицу; они выпросили позволение у монахинь взять на несколько времени к себе погостить Vert-Vert’a. Эти сначала долго не соглашались, но, наконец, решились отпустить Vert-Vert’a. Они отправили его с обозом, который переезжал из одного округа в другой. Оказалось, что дорогою Vert-Vert научился в кругу извозчиков разным неприличным словам и ругательствам. Когда его привезли в монастырь, все собрались смотреть и слушать, как он будет петь и молиться, как вдруг Vert-Vert начал пушить монахинь такими словами, что они сами не знали, куда им деваться. Это их рассердило: они подумали, что владелицы попугая, назло им, научили его говорить им такие обидные слова. Началась переписка, пожаловались епископу. Те монахини, которым принадлежал Vert-Vert, потребовали его назад, чтоб увидеть, правда ли обвинение, и когда убедились, что их птица испорчена, то выбросили бедного Vert-Vert’a вон. Это Федя рассказал мне так мило, что я должна была расхохотаться и перестала плакать. Потом я сходила за конвертом; уходя, когда он меня спросил, на какую я иду почту, я отвечала, что на эту, чтоб он не беспокоился, что я не пойду на большую почту и не возьму его писем, что этого не будет. Он ничего не отвечал, но когда я отошла, он быстро подошел ко мне и, с дрожащим подбородком, начал мне говорить, что теперь он понял мои слова, что это какой-то намек, что он сохраняет за собою право переписываться с кем угодно, что у него есть сношения, что я не смею ему мешать. Я отвечала, что мне до его сношений дела нет, но что если б мы были друг с другом откровеннее, то я, может быть, могла бы избавиться от одной, очень скучной переписки, которую должна была завести. Он спросил, кто мне писал; я отвечала, что одна дама. Ему ужасно было любопытно узнать, кто эта особа, он, вероятно, уже догадался, кто это может быть, а потому очень обеспокоился и начал выпытывать у меня, кто она такая, не по поводу ли его брака у нас переписка, и что он очень желает узнать, как меня могли оскорбить. Я отвечала уклончиво, но он мне серьезно советовал сказать ему, потому что он мог бы мне помочь в этом случае и объяснить, как сделать, что, вероятно, он помог бы мне. Я отвечала, что эта переписка особенно важного не представляет и потому я могу обойтись без его совета. Его это обстоятельство очень занимало, так что он даже вечером и ночью говорил, что я с ним не откровенна, и зачем не сказала, что получила письмо от кого-то. Потом мы пошли на почту. На этот раз было письмо от "Русского Вестника", но очень тоненькое, так что Федя, распечатав его, говорил, что, вероятно, отказ. Он начал читать; писал не сам Катков, а какой-то другой, и говорилось, что Катков просит извинения (у меня просто ноги подкосились); но, по счастию, далее шло утешительное известие, что желание Феди будет исполнено. Я была очень рада, но Федя, сердясь на меня за давешнее, сказал мне, что я рада тому, что теперь он вещей моих не заложит. Меня это ужасно взбесило, как мог он предполагать такие вещи, но, конечно, он шутил, как сама я потом убедилась. Пошли обедать, а потом в библиотеку. Здесь у Hainze есть акварий, в котором находится очень много маленьких рыбок золотых, моллюсков, улиток, так что когда мы приходим туда, то я всегда очень интересуюсь ими и долго рассматриваю. Сегодня прибавились две черепахи, очень миленькие, которые выползли из воды и сели на камень. Потом пошли в Grand Jardin. Дорогою Федя меня все уверял, как это нехорошо ревновать мужа. Я вовсе не думала ревновать, мне было решительно все равно, и я не имею ни малейшего намерения мучить его ревностью. Просидели почти до конца и ушли домой; стали: Федя - читать, а я - шить. Федя вообще не любит, когда шьют, но это не относится до меня - я могу шить, и он этим не возмущается. Потом я легла спать - я нынче все нездорова, у меня все живот очень болит; я легла, но опять долго не могла заснуть. Федя несколько раз приходил ко мне наведаться, заснула ли я. В час я заснула, но в два он разбудил меня прощаться. После этого я не могла заснуть ни капли. Мне это было так досадно, что я даже плакала, тем более, что от бессонницы мне приходят в голову самые мрачные мысли, особенно относящиеся до наших дел, так что я под конец начинаю сильно волноваться. В десять минут шестого, когда я уже была вполне уверена, что у Феди припадка не будет, он вдруг закричал; я вскочила, подбежала к нему; кричать он скоро перестал, но судороги были страшные, руку всю скрючило ужасно и ноги тоже. Потом он начал как-то хрипеть, как никогда не случалось. Потом он открыл глаза и один раз несколько минут смотрел точно так, как когда начинается припадок, так что я только молила Бога, чтоб припадок не повторился. Я просто бы не знала, что тогда мне и делать, позвать ли доктора, и как растолковать ему, и есть ли тут такие доктора. Вообще, когда с ним случается припадок, я бываю страшно несчастна, плачу, молюсь, прихожу в отчаяние. По счастию, это прошло, и Федя повернулся и заснул, и до самого утра не просыпался. В восемь часов утра он меня разбудил, думая, что теперь уже двенадцать. Я встала, но, узнав от Zimmermann, что только восемь, сказала ему, и он опять заснул, а я так и осталась. Голова у меня страшно болела, потому что я всего-навсего спала каких-нибудь три часа. Я села читать один небольшой рассказ Bernard "Le bal de noce" ["Свадебный бал" (фр.)], но он мне не понравился. Потом, чтоб рассеять грустные мысли, я сходила на рынок и купила себе гребенку и еще звезду, изображающую Дрезден. Ей Богу, я такое дитя, меня ужасно как радуют подобные вещи, то есть когда я могу что-нибудь приобрести из того, чего у нас в России нет. За звезду заплатила 9 Silbergrosch’ей, а за гребенку - семь с половиною. Сделала это потому, что я перестала скопленные мною деньги употреблять на расходы, ну, так лучше что-нибудь на них купить. Федя встал ужасно раздражительный и разбитый. Сегодня мы решились идти в консульство для засвидетельствования этой бумаги. Но Федя сегодня ужасно грустен, я едва могла его упросить идти. Пошли. Консульство от нас в двух шагах, но так как мы пришли в 2 часа, то никого не было; бумагу мы там оставили; сказано, прийти завтра, в одиннадцать часов. Отсюда мы пошли в галерею; по дороге купили мне перчатки шведские (за пару 1 талер 2 1/2 гроша). В галерее была жара непомерная. Феде, по обыкновению, сегодня ничего не нравится; то, что он прежде находил хорошим, теперь на то смотреть не хочет. Это обыкновенно у него бывает, когда после припадка изменяются все впечатления. Федя никогда не может хорошенько рассмотреть Сикстинскую Мадонну, потому что не видит так далеко, а лорнета у него нет. Вот сегодня он и придумал стать на стул пред Мадонной, чтоб ближе ее рассмотреть. Конечно, я вполне уверена, что Федя в другое время ни за что не решился бы на этот невозможный скандал, но сегодня он это сделал; мои отговоры ничему не помогли. К Феде подошел какой-то служитель галереи и сказал, что это запрещено. Только-что лакей успел выйти из комнаты, как Федя мне сказал, что пусть его выведут, но что он непременно еще раз станет на стул и посмотрит на Мадонну, а если мне это неприятно, то пусть я отойду в другую комнату. Я так и сделала, не желая его раздражать; через несколько минут пришел и Федя, сказав, что видел Мадонну. Федя начал говорить, что за важность, если б его и вывели, что у лакея душа лакейская и т.д. В глубине души я была против Феди: лакей не виноват, если ему приказано не допускать разных беспорядков. Действительно, что бы это было, если б каждый вздумал бы смотреть картины так, как ему удобнее, - это был бы не малый беспорядок. Пошли на почту; Федя, по обыкновению, зашел в вагон, а я отошла смотреть гравюры, которые висят на стене и изображают Саксонскую Швейцарию. Я оглянулась и вдруг не вижу Феди; я отправилась к почте, потом назад, смотрела, оглядывалась, но ничего не находила; я была почти уверена, что он пошел в противоположную сторону и, обойдя здание, придет. Я пошла в переулок, как вдруг в конце площади увидела Федю и поспешила к нему. Он накинулся на меня с бранью, спрашивая, где я была, куда я заходила, как будто я могла в какие-нибудь 3 минуты куда-нибудь зайти. Я отвечала Феде, что тоже искала его, но он не хотел верить и сказал, что я лгу. Я ужасно рассердилась, но сдержалась и только серьезно сказала ему, что я еще никогда ему не лгала. Так, громко разговаривая, дошли мы до нашего обыкновенного обеда; при входе на нас, по обыкновению, оглянулся какой-то немец (они ужасно любопытны), но Федя приписал это нашему разговору и сказал, что если немец опять оглянется, то он его ударит. Федя был сегодня весь день очень раздражителен и скучный. Потом пошли в Grand Jardin. Сегодня играли все ужаснейшую чушь, все какие-то вальсы и польки, и ничего хорошего. Подле нас сели какие-то русские, мать и две дочери; старшая была одета довольно безвкусно. В антракте мы пошли пострелять. Федя сделал несколько промахов; настреляли на 6 Grosch’ей. Потом я вздумала стрелять, хотя мне было бы ужасно совестно, если бы я не стала попадать. Но каково же было мое удивление, когда я вдруг попала 3 раза сряду в цель, четвертый - в охотника, которого убила. Потом дала несколько промахов, потому что Федя просил меня убить сражающихся солдат, но, конечно, я этого не могла, так как не знала, как это сделать. Потом убила еще охотника, таким образом, из 9 выстрелов пять были мои. Это великолепно. Потом мы пошли, погуляли, посидели в саду. Федя опять опасается припадка. Господи! Неужели же все будут припадки и здесь! Мне это так грустно: я не знаю, что мне делать, как я подумаю, как быстро рушится его здоровье. Господи, сохрани мне его на долгое время! Вчера вечером мы с Федей шутили, что он самый несчастный, и мы, пародируя французскую комедию Мольера, говорили: Федор Данден (Dandin), то я говорила: George Dandin! Tu l’as voulu! [Жорж Данден! Ты этого хотел! (фр.)]

Пятница, 28 июня (16).

Встала я сегодня довольно рано и хотела было идти в Natur phisiologische Samlung [Естественно-физиологический музей (нем.)], но раздумала, тем более, что Федя мог проснуться и меня бы не было. Мне не хотелось его раздражать. Я разбудила его в 10 часов с целью идти сегодня в посольство. Мы сели за чай; пробило уже половина двенадцатого, а мы все не трогались с места. Я тогда спросила Федю, пойдем ли мы, а если он не хочет, то я пойду одна. Я принялась одеваться, а он сначала подумал, а потом вскочил и велел Иде дать себе тоже одеваться, но так как Ида долго ему не давала, то это его рассердило, и он бросил свои башмаки об пол. Я не хотела, чтоб он волновался, а потому я сказала ему, что пусть мы не пойдем сегодня, но это его еще больше рассердило, и он, почти разъяренный, вышел со мною из дому, чтоб идти в посольство. Пришли туда. К нам вышел какой-то черный маленький господин (он оказался М-r Зайцевым), очень тоненький, напомаженный и чрезвычайно вежливый. Он спросил нас, что нам угодно. Федя ему сказал, что засвидетельствовать записку. Он спросил: "У вас есть паспорт?", - на что Федя ответил - "Да, конечно, я не беспаспортный". (Разумеется, этого не следовало говорить, тем более, что чиновник имел полнейшее право спросить паспорт, и обижаться тем, что спрашивают, было решительно невозможно.) Чиновник отвечал очень тонко и как-то особенно отчетливо: "Согласитесь сами, что я имел право спросить паспорт, потому что я не имею удовольствия вас знать и имею честь видеть вас только в первый раз, а потому я и спрашиваю ваш паспорт". Федя отвечал: "Я, разумеется, знаю, что вы чиновник русской канцелярии". - "Я не понимаю, что это значит, что я чиновник русской канцелярии?" - "Я знаю, что бы чиновник русской канцелярии, и не стану говорить вам, что вы беспаспортный". - "По крайней мере, я вовсе не думал вас оскорбить, требуя ваш паспорт, - ведь я не имею чести знать ни вашего почерка, ни почерка вашей супруги; поэтому согласитесь, что мое требование справедливо, и я очень жалею, что здесь нет его сиятельства, который бы вам объяснил, что я имею полное право сделать вам этот вопрос". Федя отвечал: "Нравы русской канцелярии не следовало бы переносить за границу", - и потом прибавил: "Ну, довольно об этом, это вовсе не стоит того, чтобы толковать". - "Но ведь согласитесь, что не я первый начал, это вы начали". Потом чиновник, очень обидевшись, сел писать, а я и Федя сели. В это время подъехал экипаж, и в канцелярию вошел первый секретарь граф Кассини, на подписание которого и была отдана бумага. Когда она была подписана и приложен штемпель, то М-r Зайцев, обратившись к слуге, сказал, чтоб он нам передал бумагу, хотя был с нами в одной комнате, но он нас не удостоил своего ответа. Тогда Федя, зная, что нужно что-нибудь заплатить за штемпель, обратился к слуге и спросил его по-русски: "Спроси у барина, сколько нужно заплатить". Тот не понял по-русски; тогда я перевела ему, и он спросил с нас 1 талер 2 Silbergrosch’a. Мы так и вышли из канцелярии, не раскланявшись с М-r Зайцевым, который сел к нам спиной, а Федя, уходя, сказал с ужасным гневом: "Русская канцелярия!" Когда чиновник писал, в эту же комнату выходил какой-то секретарь, русский, но уже оевропеившийся, с пробором на затылке, с стеклышком в одном глазу, тоже очень тоненький, дипломат. Мы вышли; мне была очень досадна вся эта сцена, тем более, что происходила при мне, и мне было ужасно неловко. Да к тому же я все-таки сознавала, что Федя был несколько виноват. Как после мне Федя объяснил, его оскорбила не речь чиновника, сколько начальнический, покровительственный тон, с которым он обошелся с нами, то, что он еще мальчишка, 25 лет, смеет таким тоном говорить с почтенным человеком, еще отставив ногу и указывая на грудь. Эти манеры русской канцелярии, перенесенные и за границу, раздосадовали Федю. Разумеется, в обычное время Федя, конечно, сумел бы сдержаться, но после припадка он всегда страшно раздражителен и не смог вытерпеть тона чиновника. Весь вечер Федя то и дело припоминал давешнее и приходил почти в бешенство, чем меня решительно испугал. Потом он мне сказал, что когда мы сидели в канцелярии, то ему вдруг привиделся брат Миша - вдруг из-за двери показалась голова и плечи; говорил, что, может быть, он начинает сходить с ума. Бедный, дорогой мой Федя, как мне его жалко. Глядя на его раздражение, у меня у самой расстроились нервы и мне стало страшно грустно и стало казаться Бог знает что: напр., когда он начал надевать башмаки, то я ужасно испугалась - мне представилось, что он хочет куда-нибудь уйти. Я подошла к нему, сильно рыдая и едва выговаривая слова, и сказала, что если он не может выносить моего присутствия, то я лучше уйду, что я на весь день уйду, но пусть он только не тревожится. Он очень удивился; право, я не знаю, что со мною делается, но я ужасно как расстроена; мне все грустно, тоска страшная, я каждую минуту готова плакать - очевидно, у меня сильно расстроены нервы. Но я стараюсь себя сдерживать. Пошли на почту отдать письма, оба письма в простой почтамт. Я хотела одно рекомендовать, но он уже поставил 2 марки, и тогда бы пришлось заплатить за них и, кроме того, за рекомендование. Я решилась отправить так, тем более, что простые письма гораздо скорее доходят, - для них не приходится ехать в главный почтамт. Заходили в библиотеку, где я смотрела на различных рыбок и черепах. Меня всегда очень интересует их акварий, тем более, что он теперь очень увеличивается. Пошли обедать; сегодня вина не брали, а спросили пива. Потом пили здесь кофе: дорогой, холодный и мало сахару; не следует другой раз пить здесь. Заходили на Neu-Markt за вишнями, купили и клубники; она здесь очень дорога: за небольшую кружку берут 3 Silbergrosch’a, просто непомерная дороговизна - втрое дороже, чем у нас. Принесли все домой и пошли в Grand Jardin. Когда мы подходили, то увидели, что музыканты полка Konig Johann все попадаются нам навстречу. Потом, когда мы сели и спросили кофе и пива, подававший нам мальчик сказал, что музыканты сыграли первую часть, но так как публики только и было, что трое человек, сидевших в кофейне, то играть было невыгодно, и они, сыграв здесь более часа, отправились домой. Действительно, кроме нас, в саду никого не было; погода сегодня была очень холодная, шел дождь, так что, я думаю, никто и не решился отправиться сидеть в саду. Мы просидели минут с 10 и в восемь часов были уже дома. Чуть не забыла: за обедом нам подавали сегодня какое-то кушание, состоявшее из мелко разрубленной телятины, окруженное колбасою и облитое каким-то майонезом, очень жгучим, - очень вкусное кушание, которое я люблю. Я захотела узнать название; кельнер сказал, что это russisches Salat. Я никогда не едала этого кушанья в России. Сегодня в Grand Jardin к нам подошел маленький мальчик с деревянными плясу нами, которые стоят 1 1/2 Silbergrosch’a, которые мы и купили и тут же подарили маленькому ребенку. Два дня назад Федя купил для меня три букетика, 2 из роз и один из гвоздики, очень хорошенькие; они здесь довольно дешевы, по 6 пфенигов за букетик. Здесь их продают мальчишки, которые, надо сказать, очень назойливы и неотступно пристают; так надоедят, что нельзя не купить, а если не купишь, то они говорят: "Подарите мне сколько-нибудь". Особенно я терпеть не могу тут одного мальчишку с очень умоляющими глазами; он постоянно нам попадается навстречу и непременно пристает купить, всегда говоря очень жалким голосом и смотря умоляющими глазами; терпеть этого не могу. Как-то на днях опять встретили у террасы того старика с большим носом, с таким носом, которого трудно встретить; идеально большой нос, до того большой, что Федя восхитился и дал ему, кажется, два Silbergrosch’a, как сказал, "именно за его богатырский нос". Как-то раз ночью я раздумывала, сколько мне нужно, чтобы я была теперь вполне счастлива, - конечно, из вещественного, а не из нравственного, - оказалось вот что: маме платье в 8 талеров, ей платок в 8 талеров, Ване что-нибудь в 4 талера и послать все это им в подарок в Петербург. Господи, сколько бы это доставило всем нам радости, я, право, уж этого и не знаю. Это составило около 23 талеров. Потом купить тарелку в 2 талера; купить еще несколько гравюр и фотографических снимков с картин Дрезденской галереи. Это на 5 талеров за глаза довольно, - всего навсего 30 талеров совершенно было бы мне достаточно для моего полнейшего теперешнего счастия. Господи, какое я, право, еще дитя, что меня интересуют и занимают такие незначительные вещи, но мне было бы так приятно, если б удалось приобрести себе эти гравюры, что я просто была бы очень и очень счастлива. Сегодня, при супружеском прощании, Федя опять говорил мне, что я славная и милая, что он меня ужасно как любит; что он теперь сидит и сердится, зачем уж очень меня любит; что он любит меня больше всех; что он, наконец, нашел себе такого человека, которого он может так горячо любить.

Суббота, 29 июня (17).

Сегодня рано я встала, чтоб идти на почту и купить два конверта, которые я хотела послать в Berlin Ross-Straße, № 11, bei Frau Plaumann, к доктору, который вылечивает падучую. Но вдруг я услышала удары колокола по 2 раза, повторявшиеся довольно часто. Я сначала не знала, что это такое значит, но потом выглянула в окно и увидела, что весь народ куда-то бежит. Это меня заинтересовало, и я стала смотреть: мальчишки, женщины, мужчины, все куда-то спешили, кареты быстро мчались. Наконец показалось 10 или двенадцать человек мастеровых и хорошо одетых людей, которые везли пожарную машину. Тут я догадалась, что где-нибудь поблизости пожар. Я давно уже заметила, что у них нет каланчей, и недоумевала, как они распоряжаются в случае пожара. Но теперь мне удалось это видеть. Надо отдать справедливость немцам, они бежали стремглав и, право, везли огромную машину гораздо скорее, чем в иных случаях лошади. Лица были в поту, и видно, что они старались. Народу бежало туда пропасть; не знаю, как они действовали на месте пожара, но по крайней мере на улицах выказывали сильнейшую деятельность. Попадались люди в особенных касках, с топорами и веревками за спиной, - это, должно быть, пожарные; они также встречались едущими в каретах. Так как пожар был в той же стороне, как и почтамт, то я и отправилась туда. Это почти наискось от почтамта, но только виден был дым, а горел дом, выходивший на другую улицу. Я обошла несколько дальше и в первом переулке могла свободно видеть пожар. Горел высокий, я думаю, 4-х этажный дом (не знаю, записала ли я, что у немцев первый этаж называется parterre, 2-й по-нашему - называется первым этажом, 3-й - вторым и т.д.). Он находился прямо около дровяного двора, так что по мере сгорания крыши горящие черепицы валились на дрова и могли их зажечь. Пожарные не столько поливали горевший дом, сколько эти дрова, из опасения, что они загорятся. К тому же ветер был ужаснейший, так что горящие головни разносились на очень большое расстояние. Посмотрев несколько времени на пожар, я отправилась домой и написала к доктору письмо, в которое вложила конверт с моим адресом, прося его как можно скорее написать мне ответ. Я поручила Иде отнести письмо на почту - ну что, если Ида вздумала не отдать его? Потом встал Федя; он сегодня очень шутлив, все утро шутил со мною по поводу моего положения; я так была рада и поддерживала веселое настроение. Потом пошли в почтамт; писем нет; пообедали у Helbig’a и, купив только вишен, отправились домой. Ни земляники, ни клубники не купили, потому что или страшно дорого, или торговки решительно не понимают, о чем мы спрашиваем. Сегодня утром я встретила Вышнеградского, но я перешла на другую сторону и не знаю, заметил он меня или нет. Вообще мне вовсе бы не хотелось с ним встречаться. Сегодня в Grand Jardin играли D-dur Beethoven’a, такая удивительная музыка, что просто не наслушаешься. Федя был в восторге. Было ужасно ветрено и холодно, я почти дрожала. Когда кончили играть третью часть, мы ушли. Сегодня они очень мало чего собрали - я думаю, талеров не более семи, а музыкантов двадцать шесть человек; они во время антракта подходили, спрашивали у кассира, много ли продано билетов. Вечером, когда мы пришли домой и уже сели пить чай, Феде вдруг захотелось пряников, и я вызвалась сходить за ними, но хотела взять с собою Иду. Мы отправились. Дорогою Ида жаловалась мне на M-me Zimmermann, говорила, что ей та не позволяет видется с ее Schatz’oм, что не велит выходить замуж. Говорит, что тот уже прослужил 6 лет в военной службе и к Рождеству поступит в ландверы и тогда будет иметь право жениться. Тогда они займутся хлебопекарней, и она будет помогать ему в печении хлеба. Разумеется, ее рассуждения справедливы, тем более, что она говорит, они любят друг друга уже четыре года. Сегодня, подходя к дому, мы встретили маленького солдатика; я сказала Феде, что это, вероятно, Идин Schatz. Когда пришли на лестницу, то оказалось, что это, действительно, так и есть, так что Федя ужасно этому удивился. Я целый день сегодня ужасная шутиха, смеялась не зная чему, так что досада берет.

Воскресенье, 30 июня (18).

Сегодня я хотела идти в церковь, но опоздала и очень жалею, потом шила и читала. Пришли на почту и получили сегодня письмо с векселем от Вилькена (Wilken), петербургского банкира, на сумму 460 талеров. Мы очень обрадовались, что теперь нам будет возможно выехать из Дрездена. (Да, я забыла: в час Федя просил меня сходить переменить книги; я отправилась, но библиотека была заперта и никого не было дома, так что хоть я и достучалась и мне отворила какая-то размалеванная немка, но книг все-таки не получила.) Пообедали по обыкновению у Helbig, и здесь наш кельнер подал мне какие-то карикатуры, зная, что я любительница чтения. Он обыкновенно подает мне что-нибудь, а сегодня подал Weltreise [Путешествие по миру (нем.)]; я не знала, что это такое, но чтение меня очень заинтересовало. Отсюда пошли на террасу; мы не были на ней уже более 3-х недель, так что, я думаю, нас уже здесь забыли. Все-то здесь по обыкновению; встретили очень много знакомых лиц, потому что я очень памятлива на лица и очень часто запоминаю с первого взгляда. Пили кофе, ели мороженое. Потом отправились в Grand Jardin; здесь по случаю воскресенья было очень много народу. Играли довольно плохо; мы ушли раньше конца. Дорогой я спросила Федю, сказал ли он M-me Zimmermann, что мы выезжаем; он отвечал, что еще нет. Мне это ужасно досадно и совестно пред нею, тем более, что несколько времени тому назад она мне говорила, что если мы скоро уедем, то она привесит билетики к окнам, чтоб поскорее могли нанять ее квартиру, - желание совершенно справедливое. Федя сказал, что сегодня не успел, а скажет завтра. Мы по этому поводу поспорили с Федей; мне стало ужасно досадно на нашу ссору. Я хотела примириться, подошла к Феде, но тот молчал и не ответил мне ни слова; я двадцать раз подходила к нему, чтобы примириться, начинала просить прощения, но когда он отклонял это, то меня это взбесило, и я начала говорить Бог знает какие вещи, каких ни за что не сказала бы в другое спокойное время. Так у нас продолжалось довольно долгое время, я просто с ума сходила: когда как-то Федя вышел, мне до того сделалось нехорошо, что я, стоя у окна, едва могла удержаться, чтоб не броситься из него, - до того мне хотелось это все покончить и так было тяжело от нашей ссоры. Но потом все, слава Богу, уладилось.

Понедельник, 1 июля (19 июня).

Сегодня утром я пораньше разбудила Федю, потому что он хотел идти в баню. Когда он ушел, я тоже собралась и пошла, во-первых, чтоб кое-что продать, а во-вторых купить... [Пропуск в рукописи] Но как-то ничего мне не удавалось. Во-первых, я, вместо того, чтобы купить...[Пропуск в рукописи], купила стеклярусу 13 ниток за 2 Silbergrosch’a. И потом мне вдруг пришла в голову мысль купить земляники, которой я и купила на три Silbergrosch’a. Но когда пришла домой, то была ужасно рассержена: очень устала, жара была страшная, напрасно ходила, вдобавок земляника решительно раскисла, сделалась какая-то мокрая и никуда не годится. Пришел Федя; он рассказал, что поссорился в бане с немкой, которая приготовляла ему ванну, и выбранил ее. Потом, когда я его попросила сходить к М-me Zimmermann и сказать, что мы едем, Федя потребовал, чтоб я хорошенько попросила его; я, разумеется, исполнила его желание, и он тотчас же отправился. Мне было ужасно совестно перед нашею хозяйкою, тем более, что она, вероятно, не понимая меня, за что-то тогда поблагодарила; может быть, она поняла, что мы остаемся еще на месяц. У меня точно груз свалился с сердца, когда все объяснилось. В 3 часа мы пошли к Thore разменять вексель, но сначала зашли на почту. Сегодня на мое имя пришло письмо от того доктора. Федя пришел ко мне и спросил, от кого письмо; я отвечала, что не скажу. Я знаю, что Федя рассердился бы на меня, если б узнал, что я списываюсь с доктором насчет падучей. Он не верит ни в какие средства и уверен, что ему можно повредить, а не вылечить. Чтоб не сердить его, я решила не говорить, что писала доктору в Берлин, но вышло еще хуже: Федя сказал, что это глупо, что я, верно, переписываюсь с его врагами, которые пишут какие-то доносы на него; что он, не зная в чем, не может даже оправдаться, что это не хорошо. Я выдумала историю, что одна знакомая приедет в Дрезден навестить меня, что она теперь в Берлине и пр. Федя на меня ужасно рассердился и, когда мы пришли к Thore, не хотел со мной говорить. Самого Thore не было, но его приказчик взял за перевод 1 талер 15 Silbergrosch’ей (очень мало сравнительно с суммою) и выдал нам 84 наполеондора, по 5 талеров 13 Gr. каждый, и еще несколько талеров. Пришел сам Thore, очень низко с нами раскланялся и велел дать нам для золота маленькие бумажные столбики с его именем. Когда мы уходили, Thore спросил, скоро ли мы уедем; мы отвечали, что через несколько дней; он пожелал нам хорошего пути. Пришли домой и переложили золото в кушак, который, давно забытый, лежал в мешке. Потом пошли за книгами; решили выехать в среду. Сходили обедать, а оттуда на станцию железной дороги. Здесь мы узнали, что поезд отправляется в Баден в половине 7-го утра и в половине 7-го вечера, но вечерний - скорый. Узнали, что два билета 2-го класса стоят тридцать четыре талера и будут иметь силу в продолжение пяти дней. Дорогой мы стали раздумывать, нельзя ли остановиться во Франкфурт-на-Майне. Я была бы этому очень рада: это дало бы мне возможность увидеть один город лишний, что было бы для меня очень хорошо. Из Франкфурта Федя съездит в Homburg и попытается достать свои часы; я уверена, что Федя возьмет и меня с собою, когда отправится в Homburg, посмотреть на тамошний прекрасный парк. Дорогою из вокзала мы высматривали магазины мужских платьев, потому что Федя хотел сделать себе летнее платье; но Федя сердился и не хотел входить, а если входил, то находил, что все сукна дурны, что ничего у них хорошего нельзя найти. Я напомнила Феде его обещание купить мне фотографии Мадонны Мурильо. Мы зашли в магазин эстампов, но оказалось, что фотография так мало похожа на настоящую, что покупать не стоило - все равно, что и не она. Начал идти дождь; мы воротились домой. Пришла прачка, я отдала ей белье с приказанием приготовить белье к среде. Мне сегодня целый день нездоровилось, ужасно как тошнило, а когда мы были у Helbig, то до того дошло, что я боялась, чтоб меня не вырвало. Я ужасно как устала, немного прошлась, а устала ужасно. Вечером ходили смотреть в магазины, но они были заперты; потом прошли довольно далеко по Burgerwiese, выпили воды доктора Struwe и воротились домой. Федя пошел купить сахару к Courmouzi, фунт здесь стоит 6 Silbergrosch’ей (18 коп.)

Вторник, 2 июля (20 июня).

Я решилась идти в галерею, чтобы попрощаться с нею, так как завтра намерены выехать. Я пошла раньше Феди, потому что думала сначала зайти в Grimes Gewolbe [Зеленая кладовая (нем.)], но было уже 3 часа, и я там никого не нашла; мне сказали, что Hausmann бывает там только до часу. Мне было очень досадно, что не пришлось посмотреть сокровищницу, но что же делать? Отсюда отправилась на почту спросить письма; опять ничего не получила. Затем зашла к тому золотых дел мастеру, который давал мне за мою золотую вещь (цепочка сломанная) 3 талера и восемь грошей, и отдала ему вещь. Затем отправилась в галерею, где ходила довольно долго, пока, наконец, пришел Федя. Мы с ним еще раз обошли галерею и полюбовались на наши любимые картины и вышли, лишь когда услышали звонок. Прощай, галерея, благодарю тебя за те счастливые часы, которые ты нам доставила. Может быть, никогда больше не придется тебя увидеть. Федя так говорит, что окончательно прощается с галереею; с грустью говорит, что, вероятно, ему уже больше не придется ни разу сюда приехать. Я же уверяла его, что всего вероятнее, что мы приедем сюда еще года через три. Из галереи мы отправились за покупками. Сначала зашли в магазин белья и спросили там платков. Пока мы разговаривали с Федей по-русски, и он спрашивал меня, как спросить по-немецки, нет ли в платках бумаги, один из приказчиков оказался знающим русский язык и ответил нам, что бумаги в платках решительно нет. Потом он с нами много говорил по-русски, но с польским акцентом. Это полячок, который, как говорит, жил 2 года в Петербурге и долго жил на юге России. Мы выбрали полторы дюжины: одну дюжину голландских в 6 талеров пятнадцать грошей и еще полдюжины в 7 талеров 15 Silbergrosch’ей дюжина, то-есть в 3 талера 22 1/2 Silbergrosch’a, так что за все пришлось заплатить 10 талеров 7 1/2 Silbergrosch. Он предложил нам отдать в метку, за дюжину, если с красными буквами, то стоит 1 талер 5 Gr.. а если с белыми, то стоит 1 талер 15 Gr. Далее мы пошли смотреть для Феди штиблеты. Зашли в магазин мужских платьев, и Федя там выбрал себе потемнее. Продавец нам сказал, что штиблеты носят, если не одинакового цвета с панталонами, то или гораздо светлее, или гораздо темнее. Федя выбрал темные, но они были для него широки, и поэтому продавец обещал Феде принести их завтра переделанными. Потом Федя просил показать ему материи; из показанного ему понравились две, одна для панталон, другая для платья. Федя приценился. Ему сказали, что брюки из одной материи, а жилет и пиджак из другой будут стоит тридцать шесть талеров, но никак не меньше. Тогда Федя предложил им, не согласятся ли они взять за все эти 3 вещи... [Пропуск в рукописи] талеров, так он согласен будет им отдать сшить, а больше не прибавит ни копейки. Немцы рассчитывали, шептались, переговаривались и, наконец, согласились взять эту цену. Федя сказал, что он непременно уезжает завтра и поэтому ему нужно будет иметь готовыми вещи к 2-м часам. Те согласились, сказав, что в 12 часов придут к нам примерять. Я в это время купила в том же магазине белой шелковой подкладки под рукава за 10 Silbergrosch’ей, потому что подкладка была уже очень изорвана. Так и порешили, и мы, довольные своею покупкой, отправились обедать. Здесь я спросила журнал, но читать не могла, потому что меня очень тошнило, почти даже ничего есть не могла. Отсюда мы зашли за книгами. Федя ужасно настаивал, чтоб мы зашли купить цветок на мою шляпу. Мне ужасно нездоровилось, и поэтому я отсоветовала ему это сделать, сказав, что гораздо лучше будет, если мы купим в Бадене, по крайней мере, цветок не испортится дорогой. На рынке мы не нашли ничего, кроме вишен, - ни земляники, ни клубники не было, да и хозяйка куда-то запропала. Нам объяснили, что клубника будет сию минуту, и я думаю, что хозяйка именно за нею пошла и оставила каких-то дур, которые ничего не могут продать. Купили вишен у старичка, который так долго вешал и клал вишни в мешочек, что просто вывел меня из терпения. Я поскорее отправилась домой, но по дороге мы вспомнили, что у нас решительно нет мелких денег и следовало разменять золотые у банкира. Я попросила Федю отправиться одному, а сама отправилась домой. Федя был тоже сегодня очень болен, у него что-то кололо и сжимало; он говорит, что у него расстроена печень; это очень может быть, и я за него ужасно боюсь. Пока он отправился менять, я зашла в мой антикварный магазин, чтобы купить у них тарелки. Тут был другой торговец, который меня не знал, но и он спросил, как и тот, по 2 талера за тарелку. Пока я с ним разговаривала, пришел и мой старый знакомый, который тотчас же узнал меня. Я с ним сговорилась купить у них 3 тарелки и заплатить за них 5 талеров, но взяла покамест только одну и отдала 2 талера, сказав, что завтра непременно приду за другими. Я пришла домой, но Феди еще не было; это меня стало беспокоить, тем более, что я проходила довольно много времени. Я была чрезвычайно рада, когда увидела, что он идет, потому что я стала бояться, не сделался ли с ним припадок, так как он жаловался весь день на боль. Потом мы отправились немного пройтись, но до сада не дошли, хотя издалека слышали музыку, игравшую "Боже, царя храни"; но идти в Grand Jardin было поздно и мы, посидев немного на скамейке, пошли домой. Мне показалось, что мы встретили Вышнеградского, но он за деревьями нас не видел. Я очень рада, что мне не пришлось иметь с ним разговоры, тем более, что я еще не оправилась от неприязненного ощущения при встрече с ним. Пришли домой раньше, спросили чаю, и я стала укладывать свой чемодан. Это я довольно скоро окончила и раньше легла спать, чтобы встать пораньше.

Среда, 3 июля (21 июня).

Сегодня я встала довольно рано, села сначала за починку Фединых рукавов, докончила их, заштопала чулки и, уложив маленький чемодан, отправилась узнавать, готовы ли мои сапоги. (Я их уже давно отдала починить; он мне обещал еще в субботу окончить, я пришла во вторник, и оказалось, что решительно ничего не было сделано: он даже и не принимался; я его выбранила, и он обещал приготовить к сегодня.) Он сказал, что еще нет, но что будут готовы через час. Я показала сапожнику Федины сапоги, которые ужасно как пахнут дегтем и которые мы решили кому-нибудь продать. Он давал мне слишком мало, именно всего только один талер, но я, разумеется, не согласилась, потому Феде самому пригодятся, а за эту цену ничего не купишь. Отсюда отправилась к моему антикварию; он обрадовался, когда я пришла, вероятно, он не надеялся, что я исполню свое обещание. Я выбрала еще две тарелки саксонского фарфора, белые с золотым ободком, на которых были изображены сцены из пастушеской жизни. Я спросила, сколько стоит одна чашечка китайского фарфора; он сказал, что один талер; когда я сосчитала оставшиеся деньги, оказалось только 22 1/2 Silbergrosch’a, за которые он и уступил чашечку. Я с ним долго разговаривала насчет того, что если я вздумаю что-нибудь купить у него, прислав ему деньги из России. Он мне сказал, что возьмется запаковать и отправить в Россию. Вот его адрес: August Rudiger Kunst-Antiduitaten Handlung, Dresden, Waisenhausstraße, № 18. Я у него смотрела 1 Fruchtschalle, то есть тарелку для фруктов с прекрасно нарисованными фруктами; она стоит 8 талеров, другая побольше стоит 10 талеров. Чашечки китайского фарфора стоят по талеру. Потом еще 3 тарелочки с нарисованными амурами, нарисованными розовою краскою, с синим широким ободком, Konigsblau [ Королевская лазурь (нем.)]. Все 3 тарелки стоят 5 талеров; письменные принадлежности стоят: одни 7, другие 9 талеров. Тут было очень много прекрасных вещей, напр., превосходный сервиз саксонского фарфора, состоявший из подноса, кофейника, двух чашек, сахарницы и сливочника, и который он отдавал мне за 45 талеров. Если б я была богата, то непременно бы купила этот сервиз. Он говорит, что если я куплю у него 4 тарелки, то нужно заплатить 11 талеров, тогда он их пришлет мне в Россию. Купив тарелки, я отправилась к сапожнику, но антикварий догнал меня и вручил мне ключ, который я у него забыла на столе. Я пришла домой, Федя еще не встал, но потом пришел портной примерять, и я разбудила Федю. Я Феде сказала, что я купила, и показала вещи: он мне объявил, чтоб я тотчас же шла к антикварию и отнесла ему назад эти вещи и получила бы свои 2 талера, потому что он ни за что не хочет иметь этих вещей. Разумеется, это меня рассмешило, тем более, что я очень хорошо знала, что он говорит шутя. Федя мне сказал, что купленная чашка не китайского фарфора, потому что настоящая китайская чашка стоит в самом Китае 10 рублей, а вдруг я купила ее за талер. Но тарелки ему понравились; вообще он не одобрил моей покупки и уверял, что я непременно разобью дорогою эти вещи; я же говорила, что этого не случится и что вещи будут целы. Я их очень старательно уложила, но сама не уверена, что они могут сделать такой длинный путь и не испортиться. Потом я начала укладываться и просила Федю, чтоб он тоже уложил свой чемодан; он меня послушался и тоже начал укладываться. В его чемодане был почти сломан замок, и он послал за слесарем; пришел какой-то мальчишка, который стал очень усердно стучать молотком, но дело у него не ладилось: он, вместо того, чтоб исправить, только испортил и замка не приколотил. Федя, видя, что дело не подвигается, отослал его назад, но тот, хоть ничего не сделал, но спросил за работу 20 Silbergr. Портной, который уже принес все платье, вызвался позвать другого, за которым и отправился; тот, действительно, порядочно сделал свое дело. В это время я спросила Федю, не могу ли я теперь отнести книги и рассчитаться с ними. Федя дал мне 5 золотых, но по дороге все банкиры были заперты: они всегда запирают свои магазины от часу до 3-х часов. Отнесла книги и просила расчесть; оказалось, что из отданного в залог талера мне следует еще получить 6 Pfennig. Зашла на почту, но писем нет. Я сказала почтмейстеру, что за нашими письмами будут сюда приходить от М-me Zimmermann, но он отвечал, что гораздо будет лучше, если я дам свой адрес, тогда письма будут прямо пересылаться туда, где мы будем жить. Я написала свой адрес и таким образом уже спокойна насчет писем. Уехать из Дрездена, не простившись с Zeibig, было бы ужасно странно, тем более, что он постоянно был любезен и предупредителен ко мне. Поэтому, несмотря на то что было очень мало времени, я все-таки решилась поехать к нему. Я взяла на площади карету и велела ехать в Ammonstraße, № 45. Начался довольно сильный дождь, так что я приехала почти вся мокрая к нему. Он был дома, был очень рад, что я приехала. Я извинилась перед ним, что мы тогда не поехали, сказав, что у Феди болели зубы. Потом несколько времени говорили; расспрашивал меня, не буду ли я в Париже, и тогда хотел дать мне письмо к какому-то стенографу m-r Prevost, но я отклонила его любезность, сказав, что если поеду в Париж, то непременно пришлю к нему за письмом. Я у него просидела минут 10, потом простилась и захотела увидать его жену. Он закричал: Mama; из комнаты выбежала какая-то черноволосая женщина, еще довольно молодая и красивая, но с странными ушами; мне показалось, что это была та самая особа, которую я при первом моем посещении приняла за кухарку. Она стала извиняться, что не одета, но я уверяла ее, что она ведь дома. Она пожалела, что мы тогда не поехали на прогулку. Простились; тут же в передней было несколько человек детей его, черноглазых и белокурых. Я села в прежнюю карету, которую просила ждать, и поехала домой, но карета провезла меня дальше моего дома. Когда я пришла, белье уже было принесено, и Федя уложил свой чемодан. Он начал бранить меня за мое долгое отсутствие, говорил, что, вероятно, куда-нибудь заходила, что пропадала так много времени. Я не сказала ему, где я была, чтобы он меня не бранил и сам не раздражался. Как часто мне приходится скрывать мои поступки и даже лгать для того лишь, чтоб Федя не сердился и лишний раз не раздражался; мне это всегда тяжело, но что будешь делать - я так боюсь его раздражений и припадка. Потом мы быстро уложились, распростились с M-me Zimmermann, которой обещали вновь приехать осенью. Отдали ей 6 талеров и двадцать два гроша, следующие ей за спирт и разные разности. Потом Федя отдал Иде 2 талера, которые, я вполне уверена, она завтра же отнесет в Sparcasse, где у нее находится 25 талеров. M-m Frosche даже прослезилась, прощаясь со мною, пожелала мне всего хорошего и вышла проводить нас до самого подъезда. Нам привели карету, и мы отправились. Федя хотел, кроме 2-х талеров, отдать Иде и сапоги, но я воспротивилась этому, тем более, что мы и так оставили ей мои калоши и пр. Прощай, Дрезден, может быть, никогда больше тебя не увидим. А как здесь хорошо и счастливо жилось; мелкие ссоры наши я ни во что не считаю, так как знаю, что он меня любит и что это вспышки его раздражительного характера; сознаю, что и я его страшно люблю. Приехали на станцию, сходя, спросили у кучера, сколько ему следует; отвечал 13 Grosch’ей; мне это показалось много; я спросила у полицейского, стоявшего на крыльце, сколько следует; он рассчитал и сказал, что следует только 9 Grosch’ей. Немец и тут воспользовался и хоть грош да украл, а еще немцы славятся своею честностью. К нам вышел какой-то носильщик, который взял от нас даже все наши мелкие вещи и свесил наши чемоданы. Оказалось сто шестьдесят фунтов, но сто фунтов мы можем (сверху: "имеем право") везти даром, так что заплатили только за 60 фунтов три талера с чем-то. Билеты взяли прямого сообщения до самого Бадена, по 16 талеров 25 Grosh’ей, с правом останавливаться где угодно в продолжение целых пяти дней. Было еще довольно рано; мы отправились в буфет, чтобы пообедать; я с самого утра ничего не ела; было очень вкусно после голодухи. Когда послышался звонок, мы вышли, но вещей наших не было; Федя пошел осведомиться и узнал, что наш носильщик хотел их преспокойно положить в багаж и уже наклеил на них билеты. Федя насилу мог их освободить. Сели мы в курительный вагон, и я положила на свое место у окна свое пальто, а Федя взял место напротив меня, но положил свои вещи только наверху, на сетку. Потом мы вышли. В это время в наш вагон вошел какой-то немец Fritz с своей старушкою сестрой. Тот преспокойно занял Федино место. Я им это заметила, но они сказали, что так как место не было занято, то они и сели. Мы долго толковали, но так как этих немцев нельзя было ничем убедить, то я их и оставила. Пришел Федя, я ему сказала; он объявил, что своего места он не уступит и сел у окна. Дама заметила ему, что это ее место, Федя ответил, что занял его прежде нее; они поспорили; пришел и немец и сказал, что это ничего не значит, что было занято наверху, нужно чтоб занято было самое место. Он объявил, что это не "recht" [правильно (нем.)] и пошел за кондуктором. Сестра его ужасно как просила очень плачевным тоном, чтобы он не начинал ссоры, но был удивительно как разгневан, весь покраснел и объявил, что recht должно быть recht. Пришел кондуктор, но, очевидно, не хотел вмешиваться в эту историю, посмотрел, посмотрел и ушел. Немец был сильно недоволен и хотел даже идти на станцию к инспектору дороги, но сестра его чуть-чуть не заплакала, прося его не делать этого, точно это была бы дуэль. Немец ужасно как разобиделся и несколько раз повторял: "Das ist doch impertinent, das ist nicht hubsch" [Это, однако, нагло, это некрасиво (нем.)], а Федя ему ответил: "Der Herr ist sehrhitzig" [Господин очень вспыльчив (нем)]. Федя обыкновенно никак не может найти немецких слов, если следует что-нибудь поговорить, но если он захочет выбранить, то откуда и слова берутся, так и льются, точно он отлично говорит по-немецки. Я вполне уверена, что слово hitzig в обыкновенное время ни за что не пришло бы ему на ум, а тут он его вспомнил. Дело однако окончилось тем, что Федя по-прежнему занял свое место, а немец сел около меня и стал ужасно как толкаться, так что я была очень рада, когда Федя мне предложил поменяться местами, тем более, что мне дуло прямо в лицо. Федя сам потом нашел, что это самый беспокойный сосед в мире. Когда отъехали несколько сажень от станции, немец снял свою шляпу и надел какой-то коричневый колпак, вышитый шнурочком, и так сидел всю дорогу. Он был очень внимателен к своей сестре: налил ей на платок каких-то духов и потом кормил пирожками. Дорогою ничего хорошего мы не видели, места довольно плоские. Всю дорогу я твердила Феде о моей любви, рассказала ему о нашей встрече и проч. Приехали в Лейпциг в 10 часов вечера; следовало ждать на станции с час до отъезда далее. Нам пришлось перейти на другую станцию, так что мы прошли шагов с тысячу по городу. Лейпциг довольно большой город, обыкновенный, как все немецкие города, с большими, широкими улицами. Единственное впечатление, которое во мне осталось от этого города, было то, что я несколько раз запнулась и чуть-чуть не упала на землю. Наши вещи нес какой-то молодой человек, очень приличный, который говорил и по-французски, и по-немецки. Федя даже подумал, что это, может быть, какой-нибудь немецкий студент, который по вечерам, когда не видно, этим зарабатывает себе хлеб. Наконец пришли на станцию, положили наши вещи в дамскую комнату, а сами спросили чаю, содовой воды и пива. Чай мы выпили скоро, но потом сделалось до того жарко в зале, что мы принуждены были выйти в коридор и там ходить. В одиннадцать часов мы уселись снова, но так хорошо, что мне и Феде пришлось по два места, и я могла заснуть. Я почти всю ночь проспала, но очень дурным сном, то есть страшно чутким, каждую минуту просыпаясь, так что мне казалось, что я ровно ничего не спала. Федя уже ни минуты не заснул; он оправлял мое платье и этим меня будил. Вообще он был очень предупредителен ко мне и (это я забыла записать) принес мне на станции, в Дрездене, в вагон содовой воды и все глядел на меня. Ночью на какой-то станции мы остановились на 10 минут, я вышла и купила себе бутерброд, от которого у меня потом сделалась тошнота. Вообще мне было ужасно как трудно ехать: спать я не могла, т. как не могла хорошенько улечься, и у меня была тошнота. Часа в 3 ночи, проехав Goth’y, мы увидели на вершине горы замок, который я сначала приняла за скалу, но он был в тумане и рассмотреть его не было никакой возможности. Это, должно быть, по словам Феди, был Wartburg. Потом при рассвете начали попадаться замки; сначала один - на высокой горе, большое здание с круглой башней. Это был первый настоящий старинный замок, который я видела наяву, не на картине. Так вот где жили крестоносцы, вот где были турниры! Может быть, на этих самых полях, где мы теперь проезжаем, были битвы; может быть, тут рыцари разбойничали по дорогам. Вообще эти замки возбуждают очень много воспоминаний. Затем стали довольно часто попадаться и другие замки, большею частью полуразрушенные, но почти все с круглыми башнями. В Giese остановились на полчаса, я пошла выпить кофею; нам подали по кофейничку и по чашке, но кофе ужасно жидкий, так что не хотелось пить; взяли по 6 Grosch’ей. Вообще здесь на станциях дерут ужасно: за бутерброд берут по 2 1/2 Grosch’a, что просто чудовищно. Когда подъезжали к Франкфурту, меня стало так тошнить, что я едва сидела на месте и молила Бога, чтоб мне скорее доехать, а как назло ехали очень тихо. Мы проехали мимо города Марбурга, который выстроен на горе и имеет удивительно красивый вид. На полях встречаются селения, дома, перед которыми были разостланы целые длинные полотнища холста, которые здесь они белят. В одном месте я даже видела, как один какой-то мальчик поливал холст водой из лейки. Кругом шли высокие горы Thuringer Wald, высокие, темные. Попадались поля, засеянные рожью, в которой вместе с колосьями виднелось много васильков и красный мак. Попадались небольшие ручейки, которые в некоторых местах представляли крошечные водопады; все было очень красиво. Наконец, в половине десятого приехали во Франкфурт. Мы должны были пройти несколько шагов до станции. Здесь я вошла в дамскую комнату, чтобы умыться, и если возможно, то хоть немножко вырвать. Жена, которая заведует этою комнатою, показала мне кабинет, но только что я успела туда войти, как она своим ключом преспокойно отперла, и явился Федя. Я, разумеется, была этим очень удивлена. Федя сказал мне, что следующий поезд отправляется в 2 часа, и не хочу ли я подождать, и вместо того, чтоб сейчас ехать, поехать с поездом попозже. Я с радостью согласилась. Я здесь вымылась, а моя женщина оказалась удивительно услужливой "пиковой дамой": она предложила вымыться и Феде, чему Федя был очень рад, так как с дороги казался очень черным. Ей же мы поручили и наши вещи хранить, пока мы пойдем осматривать город. Она мне посоветовала нанять коляску и велеть кучеру показать все, что есть замечательного в городе. Мы с Федей пошли в гостиницу, в 2-х шагах от станции, и спросили себе по чашке бульона, телячьих котлет, чаю и вина Affenthaler красного. За завтрак и чай они взяли всего 2 флорина (60 коп.), что довольно дешево. Пока мы обедали, в комнату вошла молоденькая, чрезвычайно хорошенькая девушка, очень мило одетая, которая оказалась русскою; к ней через несколько времени пришел ее брат, очень развязный молодой человек, который, нисколько не церемонясь, начал рассматривать нас в отворенное окно. Я сходила на станцию к моей "пиковой даме", чтоб надеть чистый галстучек, затем зашла за Федей, в ресторан, и мы отправились осматривать город. Сначала вошли в Langestraße. Она начинается большою густою аллеею прекрасных деревьев, которые в то время цвели довольно большими белыми цветами и длинными стручками. Мы спросили какого-то немца, какие это деревья; он отвечал, что это акация. Я в первый раз в жизни видела белую акацию в цвету, и мне она чрезвычайно понравилась. Потом Федя зашел в вагон, который здесь несколько другого устройства, нежели в Дрездене, именно круглый. Пока я его поджидала, я видела осла, запряженного в небольшую повозку; это тоже в первый раз в жизни я видела не в зверинце, а на воле. Мне осел понравился - такое милое, покорное животное. В конце этой улицы находится памятник Gutenberg’y; стоят 3 человека: Gutenberg и еще какие-то два товарища. Еще несколько шагов и находится памятник Gothe. Это называется Rossmark. Отсюда идет улица, называемая Zeil, нечто вроде нашего Невского проспекта, с отличными магазинами. Первые магазины попались нам книжные, но мы сначала не могли найти дверей, потому что вход со двора, как и во многих здешних магазинах. Здесь мы спросили "Колокол", он нам подал и взял 54 крейцера, ужасно дорого. Здесь же Федя рассматривал 4-ю часть "Думы" Герцена, но не купил, так как уже читал. Затем мы зашли в магазин, чтобы купить галстук для Феди. К нам вышла девица с высоко причесанной головой, которая на ломаном французском языке разговаривала с нами. Федя сначала выбрал розовый с колечками, но потом переменил мнение и взял синий с точечками. Заплатили за него 3 флорина 15 крейцеров. Для меня галстучка тут ни одного не было, потому что были или очень узкие, или широкие и вообще нехорошие. Потом мы прошли до конца Zeil и смотрели в одном магазине очень миленькие шляпки, потому что Федя мне все твердил, что мне необходима новая шляпка. Потом поворотили в какую-то другую улицу по направлению к Майну. Я помню, у нас дома на стене висела картина, изображающая Франкфурт-на-Майне, но с того берега. Я в детстве ужасно как любовалась всегда на эту картину, поэтому очень желала увидеть своими глазами в действительности. Мы шли по очень длинной и жаркой улице, окна всех домов были заперты ставнями, город был почти мертвый. Наконец, мы добрались до набережной. Когда я взглянула на реку, так просто ахнула - так была схожа моя картина с натурою: тот же мост с башней, на реке тот же островок, отмель, даже такие же барки и плоты плывут, как были у меня на рисунке. Это меня просто поразило, и мы несколько времени стояли на набережной. Но было ужасно жарко, и мы поворотили домой, но не старой дорогой, а прошли в какую-то другую улицу. Дома здесь построены очень оригинально - именно какими-то уступами, т. е. второй этаж выдвигается больше 1-го, третий больше второго, 4-й больше третьего. Все это очень старинные дома какой-то удивительно оригинальной архитектуры. Мы прошли Fischefeldstraße и Bunnhofstraße, вышли к месту, а оттуда чуть не через 2 шага на какой-то рынок. Рынок устроен вокруг какой-то старинной, очень старинной церкви - Dorn, чисто готической архитектуры. Я долго на него смотрела и, кроме того, видела в палисаднике трех распятых: Иисуса Христа и двух разбойников. Я наклонилась к одной старухе и спросила ее, как нам пройти на Zeil. Федя, который был на меня сердит за то, что я так далеко его завела, начал бранить меня, зачем я разговариваю со старухами, а не обратила внимания на это совершенство в искусстве. Он был неправ: я ее очень хорошо рассмотрела; действительно, церковь удивительно хороша, оригинальной архитектуры; она виднеется с берега Майна. Потом узкими улицами и различными переулками мы вышли на Zeil. Здесь мы зашли в тот магазин, где я в окне видела шляпу, и спросила галстук. Мне показали, и я выбрала лиловый за 2 флорина 12 крейцеров. Потом я примерила одну шляпу, соломенную, с лиловым бархатом, очень миленькую. Когда же спросила о цене, то француженка мне сказала, что эта шляпа стоит 20 флоринов, - это просто чудовищная цена, сравнительно с Дрезденом. Федя раскланялся и пожелал, чтоб она продала шляпу за эту баснословную цену, и прибавил, что она, верно, принимает нас за варваров, за диких; но она предерзко отвечала, что видит, что мы вовсе не дикие. Когда мы с Федей разговаривали о шляпе, то она изломанным языком несколько раз спросила "карошо", чем и рассердила Федю и вызвала его резкий ответ. Это была очень бойкая и дерзкая француженка. Так мы и вышли из магазина. Потом зашли в магазин цветов и здесь долго выбирали розы, потому что все были какие-то нехорошие. Наконец, попались две розы, которые мы купили по 18 крейцеров за каждую. Затем купили еще вишен; здесь продают их по фунтам, 6 крейцеров за фунт, очень спелых и хороших. Воротились на станцию. Федя до того устал, что просто упал на диван - так ему было тяжело, тем более, что он ужасно как страдает теперь желудком. Мне было ужасно его как жаль! Нам еще долго пришлось ждать поезда. Федя дал "пиковой даме" за услуги 1 гульден, следовало 24 крейцера за мытье и хранение, а Федя дал за услугу еще 36 крейцеров. Сначала она не была этим нисколько поражена, может быть, не догадалась, но потом, когда я ей отдала вишни, она была очень благодарна и сначала дала мне понюхать свои цветы - гвоздику, а потом принесла и подарила этот букет мне. Я всю дорогу нюхала букет и мне было несколько лучше, а то этот скверный дым от паровоза, пахнущий тухлым яйцом, просто начинал меня душить. Наконец, мы сели и в 2 часа поехали. Сначала все шло хорошо, но потом меня опять стало ужасно как тошнить, просто я не знала, что мне и делать. Пришлось проезжать через мост чрез Майн, и я опять увидела весь город с моста и Dorn. Начались горы, сначала Taunus, а потом, после Дармштадта - Schwarzwald. Мы и не заметили, как проехали до Heidelberg’a. Так как здесь остановились на 20 минут, то мы поспешили воспользоваться этим временем, чтобы хоть сколько-нибудь освежиться. Вошли в вокзал; я спросила у дамы за буфетом зельтерской воды, а Федя - пива, но дама несколько раз спрашивала нас, чего нам нужно, и повторяла наши слова, а дела не делала, так что Федя, наконец, рассердился, н мы пошли в другую комнату и спросили в другом буфете. Здесь оказались попонятливее, но тоже послали сначала в погреб за зельтерской водой, как будто они не могли ничего приготовить заранее, пока поезд еще не приехал. Наконец, дали, я выпила всю бутылку, а потом спросила бутерброд с сыром, но и этого у них не было, так что она едва успела нарезать, как позвонили к поезду. Мы уже съели свои бутерброды в вагоне, и они нам показались удивительно вкусными, вероятно, с голодухи; это на меня так подействовало, что даже меня перестало тошнить. Heidelberg очень хорош, он окружен красивыми горами, поднимающимися очень высоко. Проехав Heidelberg, Федя заснул, и так глубоко, что не слыхал, как я вставала и проходила мимо него, когда мы приехали в Karlsruhe, главный город Бадена. Солнце светило ему прямо в глаза, так что я должна была пришпилить занавеску к окну. Karlsruhe, должно быть, хорошенький городок; он построен в виде звезды, то есть королевский замок посредине, а от него идут, как лучи, улицы во все стороны, так что в конце каждой улицы можно видеть королевский замок. Потом пошла какая-то роща, в которой гуляли, и я, право, позавидовала - так, мне показалось, было там прохладно и хорошо. После Karlsruhe я разбудила Федю, да и хорошо сделала, потому что он спал очень тяжело и видел очень тяжелые сны. Проехали крепость Rastatt. На станции Oos должны были пересесть в другой поезд, чтобы ехать в Баден. Это уже очень недалеко, кажется, минут пять езды; показался и город, с домами и дачами на горе. На станции нам отдали вещи, которые приехали раньше нашего. Кучер посадил нас в карету и повез в какой-то отель. Улицы удивительно узки, но красивы. Вез он нас довольно долго и привез в отель Chevalier d’or, каменное здание с садом перед домом. Когда мы подъехали, швейцар позвонил в колокол, и выбежало несколько слуг, чтобы взять наши вещи. (Здесь это обыкновение: когда приезжают путешественники, то непременно звонят в колокольчик.) Нас проводили во 2-й этаж и показали две комнаты: одну, которую мы потом заняли за 5 франков в день, довольно хорошую, с 2-мя постелями; другая была побольше, с балконом, но дороже, да и темнее. Мы взяли первую. Спросили себе чаю, а покамест служанка приготовляла нам постели. В это время Федя отправился, чтобы купить ягод; когда он воротился, то принес вишен 2-х сортов и клубники, а также зашел в аптеку и купил там гофманских капель для меня; он знает, что это помогает от тошноты. Придя, Федя рассказал мне свой смешной разговор с аптекарем, которому он рассказал, что эти капли нужны для дамы, которая беременна, так не повредит ли ей это. Тот не понял и спросил его: так вы сейчас хотите это принять? Федя опять ему рассказал, тот опять повторил: так вы сейчас хотите принять; вообще решительно ничего не понял. У немцев и всегда так: никогда ничего хорошенько не поймут. Федя ходил по аллее, очень темной; в ней, он говорит, очень много гуляющих. Теперь все одеты в легких платьях, так что и мне следует позаботиться о своем костюме. Я была чрезвычайно благодарна за его внимание, потому что он, действительно, обо мне очень заботится и старается, чтобы мне не было дурно. Нам принесли чаю отдельно, чтобы мы могли заварить сами, потом чайник медный, но такой узкий, что я каждую минуту боялась, чтобы как-нибудь не обвариться кипятком или чтобы чайник не упал на стол. Вообще здесь прислуживают очень хорошо. Наш кельнер - молодой человек, очень проворный; он рассказывает, что это лето у них удивительно мало гостей, все отправляются на Парижскую выставку и остаются здесь только один или два дня, да и те говорят, что им нечем жить, - все прожили в Париже. Сегодня, когда мы ехали, с машины я видела двух детей, мальчика и девочку, которые ехали на ослах. Это я вижу в первый раз. Мы легли довольно рано и так хотели спать, что через минуту, когда Федя меня спросил, где наш пояс с деньгами, я уже спала крепким сном и вовсе его не поняла. Проспала я ночь очень хорошо, но наутро мне очень нездоровилось.

Пятница, 5 июля (23 июня)

День был, как нарочно, пасмурный; шел дождь, так что я думала, сегодня и выйти никуда нельзя будет. Мы напились чаю и кофе, и Федя отправился в вокзал, взяв с собою 15 золотых и еще несколько талеров; но он обещал сегодня не приступать к игре и особенно не спускать всего. Я же, оставшись одна, стала вынимать свои платья, пришивать крючки, поправлять юбку и вообще приготовлять свой наряд. Мне было удивительно как скучно, грустно, я не знаю отчего, просто до сумасшествия. Мне не хотелось никого видеть, никуда не ходить, а просто бы, кажется, легла бы здесь, в темной комнате и лежала бы весь день. Прошло часа три, пока не пришел Федя. Он мне сказал, что проиграл все деньги, которые он взял с собой. У нас осталось ровно 50 золотых; было еще возможно жить. Потом я оделась, и мы отправились с Федей в вокзал. Это довольно большое здание, с прекрасной большой залой посредине и с двумя боковыми залами. Вокзал называется Conversation. Наконец-то я увижу рулетку, подумала я, входя в залу. Но я, право, ее представляла себе гораздо великолепнее, чем я теперь увидала. За большим столом, посредине которого находится самая рулетка, сидят шесть крупье, по двое у каждой стороны стола, для раздачи денег, и по одному в концах стола. Но я лучше потом опишу рулетку. Мы недолго смотрели, Федя мне предложил поставить пятифранковую монету. Я поставила по его указанию на impair, вышел pair, и я проиграла. Потом Федя начал играть. После долгой игры мы ушли, унеся с собою, кроме наших денег, еще сотни две пятифранковиков. Мы отправились обедать. Придя домой, Федя придумал спрятать свой выигрыш в кожаный мешочек и не трогать, а только тогда взять, когда проиграем весь капитал. Мы и уложили в мешочек двести 5-франковиков. После обеда мы отправились опять в вокзал; сначала пили кофе, и Федя читал газету. Затем зашли еще раз в залу. Счастье долго колебалось; кончилось тем, что мы, взявши 50 франков, ушли домой, тем более, что было уже довольно поздно, часов около десяти. Мне нужно было домой; эти деньги были тоже положены в мешочек. Федя, проводив меня домой, отправился на рулетку, но чрез несколько времени воротился и сказал, что проиграл все 5 золотых, и просил достать из положенных в мешочек. Я достала. Федя просил меня приказать подать чаю, потому что он скоро вернется. Я была в этом уверена, и действительно, не прошло получаса, как он воротился и сказал, что проиграл все. (Я забыла сказать, что до обеда мы ходили по городу и смотрели квартиры. Мы выбрали одну, состоящую из двух комнат, которая отдается по восьми флоринов в неделю, и хотим завтра же в нее переехать.) Бедный Федя очень тревожится. Но что же делать, у нас еще сорок пять монет осталось.

Суббота, 6 июля (24 июня).

Встали мы довольно рано, но я долго не могла собраться идти дать задаток за новую квартиру: меня сильно тошнило и даже один раз вырвало. Я думаю, что причиною тому мое теперешнее состояние. Мы отправились вновь осматривать квартиру и по дороге купили чаю. Квартиру мы наняли, обещали переехать через час и, вернувшись домой, приказали подать счет. Когда его принесли, я просто изумилась. На нас было насчитано 23 флорина за два дня, - это просто грабеж. Но что же делать, надо этому покориться. (Чай они поставили по одному флорину и 36 крейцеров, то есть, это выходит по 96 копеек.) Потом пришлось еще дать франк кельнеру и полфлорина девушке. Из гостиницы мы взяли Hausknecht’a [Коридорный (нем.)], который и свез наши вещи. Я была весь тот день ужасно как нездорова: меня все тошнило, лицо все зеленое, глаза мутные. Когда я пришла на новую квартиру, то тотчас же улеглась на диван и не сходила с него почти целый день. Денег мы истратили еще пять золотых да Федя взял десять, чтобы попытать счастия. Осталось тридцать золотых. Федя между тем отправился за лекарством и купил мне пеперментов и красного смородинного соку. Федя все убеждал меня быть мужественной и принять все лекарство за раз, говорил, что это глупо, как барышне, принимать понемногу, одним словом, почти выбранил меня, еще не зная, как я принимаю лекарства. Я, долго не думая, выпила лекарство и так этим удивила Федю, что он несколько раз меня назвал молодцом, потому что лучше него принимаю лекарства. Я помню, когда ему приходилось принимать какие-либо лекарства, то он делал ужасные гримасы и раз сделал даже несколько пируэтов по комнате и долго потом жаловался на горький вкус лекарства. Федя ушел, а я заснула. Проспала я довольно долго, как вдруг, открыв глаза, увидела у моего изголовья Федю. Он был ужасно расстроен. Я поняла, что он, вероятно, проиграл все десять золотых; так и случилось. Я тотчас же стала его упрашивать не сокрушаться и спросила, не нужно ли ему достать еще денег. Он попросил еще пять золотых, я ему тотчас дала, и он меня ужасно как благодарил, как будто я ему сделала действительно благодеяние. Я его просила идти обедать в ресторане, так как я сама по болезни не могла обедать. Он ушел, обещав прийти как можно скорее. Он ушел в 4 часа, я стала его дожидаться, но вот прошло уже 5, шесть, семь часов, а его все нет, да нет. Это меня начинало сильно беспокоить. Я его дожидалась и думала попросить сходить за хлебом, так как начала ужасно чувствовать голод. Я все лежала на постели и почти не спала, все просыпалась поминутно, плакала, тосковала ужасно. Наконец, я попросила хозяйку дать нам свечи и сходить за булкой. Между тем, время шло: уже девять, десять часов, а его все нет. Мне представилось, что с ним случился припадок в вокзале и что он не знает, как им объяснить, где он живет; представилось, что он может умереть, а я не успею с ним проститься. Эти мысли до того меня мучили, что я решила: если он не придет до 11 часов, то я, как мне ни худо, непременно сама отправлюсь в вокзал и постараюсь узнать, не случилось ли с ним чего? Но в одиннадцать часов Федя пришел; он был ужасно расстроен; он сказал, что сам ужасно как рвался ко мне в эти последние три часа, что он не знал, что ему делать; говорил, что он вместе с своими деньгами выиграл до четырехсот франков, что он захотел еще более выиграть, что он беспокоился и мучился обо мне, а сам не мог оторваться от игры. Я его утешала, уверяла, что это ничего, что все пустяки, что со мной ничего не случилось в его отсутствие, пусть только он успокоится и не мучает себя. Но он просил меня дать ему возможность упрекать себя за его глупую слабость, просил у меня прощения Бог знает в чем, говорил, что он меня недостоин, что он подлец, а я ангел, и пр., и пр. невозможные вещи. Я едва могла его успокоить. Чтобы его развлечь, я дала ему поручение - купить свечей, сахару и кофе. Придя назад, спросил, не надо ли мне его куда-нибудь послать, за чем-нибудь сходить. Я упросила его остаться дома. Вообще он был в ужасном волнении. Бедный Федя, как мне его жаль! (Я забыла: в этот день он решился бросить свой старый кошелек, который приносил ему несчастье; я дала ему свой талер, чтобы он купил себе новый; кроме того, я дала ему на счастье один флорин, который он тотчас же и положил первый в портмоне; мне же Федя купил перчатки, но какого-то мастера из Гренобля, а не парижские.) Я кое-как постаралась успокоить Федю. Мне ужасно его жалко, что все это так его беспокоит; я даже боюсь, чтобы с ним не случился припадок.

Воскресенье, 7 июля (25 июня).

Сегодня день очень яркий; все на улицах ходят нарядные. Я заметила сегодня, что на углу нашей улицы какой-то чиновник, в платье с светлыми пуговицами, читал громко какую-то бумагу. Я его вижу уже во второй раз, в день нашего приезда, и вот сегодня. Я хотела бы знать, что это такое. Оставалось 25 монет, но Федя взял сегодня еще пять, осталось двадцать. Уходя, он просил меня одеться к его возвращению, чтобы идти вместе на почту. Когда он ушел, мне сделалось страшно грустно: я была вполне уверена, что он непременно проиграет взятые деньги и опять будет этим мучиться. Я несколько раз принималась плакать, просто сходила с ума, но когда пришел Федя, то я очень хладнокровно спросила его: "Проиграл?" - "Да, проиграл", - отвечал он в отчаянии и опять стал себя обвинять; говорил расстроганным голосом, что он упрекает себя в своей слабости к игре, что он меня любит, что я его прекрасная жена, что он меня недостоин. Потом он просил дать ему еще денег. Я отвечала, что я сегодня ничего не дам, что дам, пожалуй, завтра, а сегодня ни за что, так как он наверно их проиграет и опять будет мучиться. Но Федя умолял меня дать ему хоть два золотых, чтоб он мог опять сходить на рулетку и себя успокоить. Делать нечего, я дала ему два золотых. Федя был в волнении, просил меня не считать его подлецом, который отнимает от меня последний кусок хлеба, чтобы проиграть. Я умоляла его успокоиться, уверяла, что вовсе его таким не считаю, что он волен проиграть сколько ему угодно. Федя ушел, а я ужасно плакала: меня печалили его мучения и терзания, а также беспокоило наше будущее на чужбине, с такими ничтожными средствами. Федя скоро вернулся и сказал, что проиграл деньги. (Осталось восемнадцать золотых.) Мы отправились на почту, и Федя просил меня взять с собою три золотых, сказав, что если он эти три золотых проиграет, тогда будет решено, что завтра мы уедем из Бадена, потому что жить здесь незачем. (Таким образом, у меня осталось пятнадцать золотых.) На почте писем нет; просили нас зайти через несколько времени. Пока мы отправились в вокзал. Федя начал играть и проиграл взятые деньги. Возвращаясь домой, мы решили ехать завтра в Женеву. По дороге Федя встретил Гончарова*, с которым меня познакомил. Гончаров сказал мне, что Тургенев видел вчера Федю, но не подошел к нему, потому что знает, что играющие не любят, когда к ним подходят. Так как Федя должен Тургеневу пятьдесят рублей, то ему непременно следует сходить к нему, иначе Тургенев подумает, что Федя не хочет прийти из боязни, что тот потребует свои деньги. Поэтому Федя хочет завтра пойти к Тургеневу. Когда мы возвращались из вокзала, Федя говорил, что он, вероятно, стал бы играть расчетливее, если б меня не было с ним; что он решил испытать последнее средство и играть как можно расчетливее; но я была с ним, и потому он торопился. Я боялась, что не стал бы он упрекать меня в том, что я ему помешала, и я предложила ему взять еще три золотых и в последний раз попытать счастья. Федя был удивительно как рад; начал меня называть разными нежными именами, говорил, что желал бы лучше, чтобы у него была жена грубая, чтоб она его бранила, а не такая кроткая, как я, которая ему прощает и вместо брани только утешает его, говорил, что ему больно, что я кротко с ним поступаю. Он был удивительно как рад. Федя пошел разменять деньги, а я покамест послала за обедом. За обед спросили один флорин и принесли четыре блюда: очень хорошего супа, но немецкого, с яйцами, потом бифштекс, телячьи котлеты и какое-то пирожное, сладкое, с вишнями. Все кушанья, говорит Федя, были довольно порядочные, и все это за один флорин; это уж слишком дешево. После обеда мы пили кофе, очень вкусный, со сливками. После обеда Федя опять пошел в вокзал, а я осталась дома и была удивительно спокойна. Я думала, ну, пусть он проиграет эти деньги (я ведь так уж и положила, что у нас теперь только 12 золотых), но зато мы завтра уедем в Женеву и опять будем спокойны и счастливы. Перед уходом мы с Федей разговаривали о деньгах и оба находили, что ужасно мало иметь всего только 12 золотых и для переезда, и для житья в Женеве, покамест нам не вышлют из Москвы, а хорошо бы было подождать и не просить у них ничего. Федя предлагал закладывать наши вещи; я тут же объявила, что мой браслет остался в Петербурге, что я просила маму выслать мне его, что, может быть, мама и выслала мне его в Дрезден, но там посылка меня не застала. Федя, однако, скоро вернулся из вокзала, принеся с собою сорок талеров, пятнадцать своего капиталу и двадцать пять новых, которые мы и положили в мешочек. Федя говорит, что выиграл 50 талеров, но потом разом поставил десять на среднюю да и проиграл. Ну, а тут подумал обо мне и решился поскорее идти домой. Я была рада не столько деньгам, сколько его решимости оставить игру тогда, когда только он это вздумает. Федя предложил мне идти в вокзал, на музыку, погулять; мы отправились. Сегодня очень мало народу, большею частью здешние жители, а иностранцев не так много. Мы погуляли по музыке, зашли в залу и поместились здесь у крупье. Вот уже два раза я вижу здесь одну русскую, которая играет всегда на золото и постоянно выигрывает; она ставит большею частью на цифры, а также и на zero; но вот что замечательно: я заметила, что она три раза поставила на zero и три раза выиграла. У меня является сомнение: справедливо ли она играет? Тут есть один из крупье, раздающих деньги, молодой черноволосый господин, постоянно к ней обращается, улыбается и переглядывается с нею и бесцеремонно с нею говорит. Не может ли существовать каких-нибудь сношений между ею и им? Может быть, он, как крупье, знает по некоторым приметам, когда может выйти zero, и передает ей это каким-нибудь образом, потому что она безошибочно выигрывает на zero. Только раз она поставила и не выиграла. Эта русская одевается великолепно (в бриллиантовых серьгах и локонах), в светло-сиреневом платье, с белым шелковым лифом и лиловыми рукавами, отделанными белыми с черным кружевами - удивительно хорошо. Вообще мне хотелось бы узнать ее фамилию, тем более, что лицо ее мне кажется очень знакомым, а также лица ее спутников. Федя сегодня вечером очень несчастливо играл - он проиграл все пятнадцать талеров. Сзади меня стояла какая-то немка с мужем, который отмечал на бумажке выходившие номера. Она долго, долго держала в руках своих талер, который хотела поставить на ставку, долго не решалась, наконец, поставила вместе с Федей и проиграла. Потом она долго рылась в своем кошельке между мелочью, достала еще талер, поставила и проиграла. Ведь этакое несчастье! Пожалуй, у ней всего только и был, что этот талер, и вдруг проиграть его - этакая обида. Была тут еще одна молодая девушка; она поставила талер, проиграла его и уже больше не ставила, может быть, тоже последний. Говорят, что здешние жители проигрывают в воскресенье, пытая счастье, все свои сбережения, сделанные за трудовую неделю. Как это жаль! Какая-то старуха в желтой шляпке несколько раз ставила пятифранковики и каждый раз выигрывала, так что меня это даже поразило: куда ни поставит, непременно и выиграет; она унесла, мне кажется, пяти-франковиков штук 25, если не более. Подле меня стоял молодой человек, который играл на золото; он ставил большею частью rouge или noir и, по мере того, как у него накоплялось, он ставил a la masse 5 Louis, a la masse; таким образом, у него под конец накопилось a la masse до 15 луидоров; из них он поставил 10 на черную и проиграл. Он ужасно покраснел: мне кажется, ему было очень досадно так много потерять. Проиграв все, мы с Федей вышли из залы и отправились домой. Дорогой я сказала: "Жалею, что я пошла с тобой, может быть, ты без меня и не проиграл бы". Но Федя благодарил меня, говорил: "Будь благословенна ты, дорогая моя Аня; помни, если я умру, что я говорил тебе, что благословляю тебя за то счастие, которое ты мне дала"; что выше этого счастия ничего для него не может быть, что он меня недостоин; что Бог уже слишком наградил его мною, что он каждый день обо мне молится и только боится, чтобы все это как-нибудь не изменилось. Говорил, что теперь я люблю и жалею его, но когда любовь моя пройдет, то все переменится. Я же думаю, что ничего этого не будет, и мы всегда будем так же горячо любить друг друга.

______________________

* Гончаров, Иван Александрович, писатель.

______________________

Понедельник, 8 июля (26 июня).

День сегодня грустный; вообще мне ужасно тоскливо, как никогда не бывало, просто не знаю, что мне и делать. Сегодня у нас было двенадцать золотых и 25 талеров. Федя взял пятнадцать талеров и пошел играть. Сначала он зашел к Тургеневу, но его не застал: тот бывает дома только до 12 часов дня. Федя проиграл свои 15 талеров и ушел домой. Потом через несколько времени опять отправился в вокзал, взяв еще 15 талеров, но скоро пришел назад, сказав, что и эти проиграл, и умолял меня дать ему еще 15 талеров. Я отдала; осталось только 4 талера, потому что пятый был отдан за обед. Я уговорила Федю пообедать, а затем он пошел на рулетку, а я пошла на почту; писем нет. Купила конвертов. Затем я отправилась по Lichtenthalerstraße, все дальше и дальше и вышла почти совсем за город. На душе у меня было неспокойно. Когда я вернулась домой, то немного спустя пришел и Федя и, весь бледный, сказал, что проиграл деньги, и просил дать ему последние четыре талера. Я отдала, но была уверена, что он непременно их проиграет, что иначе и быть не может. Прошло более получаса; он воротился, разумеется, проиграв, и сказал, что желает со мною поговорить. Он посадил меня к себе на колени и стал умолять меня дать ему еще пять золотых. Говорил, что он знает, что у нас останется только семь золотых, и что нам нечем будет тогда жить, - он все знает, но что же делать, иначе он не может успокоиться; говорил, что если я не дам ему денег, то он сойдет с ума. Он был в страшном волнении. Я представила Феде, что нам будет ужасно трудно жить с такими небольшими деньгами, но много не говорила, а только просила его оставить эти деньги до завтра, когда он поуспокоится, и тогда идти играть. Федя отвечал, что до завтра он будет только ужасно терзаться, что лучше покончить все сегодня, чем мучиться весь день. Разумеется, я не могла устоять против его доводов и отдала ему пять золотых. Федя сказал мне, что, может, я теперь только так поступаю, но когда я сделаюсь старше, когда я сделаюсь "Анной Григорьевной", то уже не позволю ему так делать, как теперь; скажу, что я прежде была глупа, скажу, что если мой муж дурачится, то я ему не должна этого позволять, что жена должна его остановить. Говорил, что так, как я поступаю, гораздо лучше, что я покоряю его своею добротою и безропотностью и что он все более и более любит меня. Федя ушел и просил меня тоже куда-нибудь пойти, потому что иначе мне было бы слишком тоскливо одной сидеть дома. Я была ужасно спокойна, хотя и тяжело было у меня на сердце. Ну что ж, ведь я так и положила, что у нас останется только 7 золотых, ну так и горевать нечего. Я пошла по направлению к новому и старому замку. Новый замок находится на горе, приходится идти по крутой лестнице недалеко от нашего дома. В саду, окружающем замок, есть несколько террас, с которых открывается хороший вид на вокзал и окрестности. Я долго гуляла там, потом отправилась домой. Проходя по одной лестнице, мимо открытой двери дома, я заметила мальчика лет восьми, который, с сумкой и книжками в руках, преспокойно что-то считал. Я спросила, где он живет. Он отвечал, что в этом доме и выходит всегда учиться на лестницу, что задачу задал ему учитель и что он учится в Католической школе. Мальчик мне очень понравился, - он вовсе не тупой, как все немцы, и сразу понимает, о чем его спрашивают. Я долго говорила с ним и пошла вниз по лестнице. Вернулась домой, Феди еще не было, но он скоро пришел и сказал, что у него ужасно болело по мне сердце во все это время и что он не переставал обо мне думать. Из пяти взятых у меня золотых (у меня осталось семь) он проиграл немного; он просил меня идти с ним погулять к музыке. Я переоделась, и мы отправились; гуляли мы недолго, а затем зашли в залу. Тут Федя начал играть, то возвышаясь, то понижаясь. Наконец, остался только один золотой. Мы перешли в другую залу, и Федя опять принялся играть, то выигрывая, то проигрывая. Когда у нас опять остался один золотой, крупье объявил последние три удара. Федя поставил свой золотой на красное - вышло, второй удар поставил на passe - вышло; таким образом, у нас уже три. Наконец, третий удар поставили на двенадцать средних - тоже вышло. Нам выдали два, у нас оказалось пять золотых, точь в точь как было, когда Федя пришел сюда. Это нас ужасно удивило и, надо признаться, обрадовало: хоть не выигрыш, то по крайней мере свои на сегодня воротили. Мы были так рады, что всю дорогу весело смеялись, а Федя целовал мои руки и говорил, что нет счастливее его на свете.

Вторник, 9 июля (27 июня).

Сегодня утром Федя хотел идти к Тургеневу, но так долго не вставал, что опоздал и отложил визит. У нас опять было 12 золотых. Федя взял пять и пошел на рулетку. По уходе его мне сделалось ужасно грустно; я вполне сознавала, что он непременно проиграет и опять будет мучиться; я принялась страшно плакать. Опасения мои оправдались: Федя вернулся домой в ужасном отчаянии. Он сказал, что все проиграл, и стал меня просить дать ему еще два золотых, сказав, что ему непременно нужно отыграться, непременно, непременно нужно, иначе он не может. Он стал предо мною на колени и умолял дать ему еще два золотых. Видя его в таком отчаянии, я, конечно, не могла не согласиться. Я дала; осталось всего пять. Я его просила не ходить сегодня, говорила, что в таком волнении он непременно проиграет; но делать было нечего, он не в силах был не пойти. Прошло довольно много времени, и я была уверена, что долго держаться с этими небольшими деньгами не было возможности. Наконец, Федя воротился и сказал, что заложил свое обручальное кольцо и что проиграл все, что имел. Он просил меня дать ему три золотых на выкуп кольца, иначе оно могло пропасть. За кольцо ему дали семнадцать франков, нужно было сейчас же отдать - не пропадать же ему. Делать было нечего, пришлось дать эти деньги; у нас осталось только два золотых и один гульден. Но Федя был в таком отчаянии, что я не решилась с ним говорить, а поскорее дала ему деньги. Он ушел и через несколько времени воротился; он успел выкупить кольцо и выиграть пять золотых, что с его деньгами составляло восемь. Три золотых он отдал мне, а пять оставил себе, чтобы идти опять играть. С него за кольцо не хотели взять никаких процентов, но он отдал франк, сказав, что пусть они возьмут за их услугу. Тут мы стали обедать, так как я была ужасно голодна. Дожидаясь Федю, я ужасно страдала: я плакала, проклинала себя, рулетку, Баден, все; просто стыдно сказать, я не запомню себя никогда в таком состоянии. Но после слез мне стало легче. Пообедали, и Федя опять отправился на рулетку. На этот раз я была особенно спокойна: я решила, что взятые им пять золотых пропадут, а потому не особенно горевала о них. Я оделась и отправилась погулять. Я пошла на гору S. Michel, где находится русская церковь. Нужно было идти по довольно крутой дороге и площадке, на которую выползло ужасное множество улиток или мокриц - не знаю хорошенько, как их назвать, Я сначала не знала, что это такое (я никогда в жизни их не видала), и даже немного струсила, но потом заметила, как они медленно движутся на песке, пошевеливая своими рожками. Я помню, что это, кажется, предвещает хорошую погоду, если улитки выползают на песок. Тут они почти покрыли все дорожки; в некоторых местах скоплялись целыми семействами, так что даже неприятно было смотреть на них - такие это длинные, слизистые червяки с двумя маленькими рожками. Всходить на гору мне было довольно тяжело; кроме того, у меня страшно болели ноги от вчерашнего гулянья, как будто их кто-нибудь бил. Я взобралась на гору и осмотрела русскую церковь, потом по дорожке спустилась к фонтану. С горы удивительный вид на город и горы, как в панораме, как обыкновенно мы видим на планах. Вообще я очень довольна моею прогулкою, тем более, что не встретила ни одной разодетой дамы. Несмотря на прогулку, мне было ужасно грустно, как-то пустынно, тихо и мрачно. Отсюда я отправилась в город, где в одной лавочке купила себе новую книжку для записывания наших похождений. Стоит она 30 Kreuzer. Я хотела выбрать себе большого формата, но все были с такими дурными переплетами, что я не решилась взять. Зашла за папиросами; здесь они стоят 18 Kr., а стоили недавно 24 - это почти в полтора раза дороже дрезденского, где папиросы стоили 4 Grosch. (12 Kr.); но это оттого, что табак мелкий. Вернулась я домой немного ранее Феди; он пришел и рассказал, что выиграл немного. Когда мы сосчитали, вышло, что он выиграл шестнадцать золотых; таким образом, у нас вместе с моими в чемодане пятью золотыми двадцать один золотой - состояние, неслыханное в последние дни. Я была удивительно рада, потому что это хоть немножко поправило наши средства. Федя предло жил мне идти на музыку. Мы отправились, но, к моей досаде, не оставили дома этих выигранных денег. Мы долго гуляли и слышали Stabat Mater Rossini, эту чудную песнь, этот величий гимн, который так и проникает в душу. Я не знаю, много ли в музыке таких удивительных вещей, как эта. Федя высоко ставит Stabat Mater и всегда с благоговейным чувством слушает этот гимн.

Среда, 10 июля (28 июня).

Сегодня мы встали в десять часов. Федя отправился к Тургеневу, у которого просидел часа с полтора. От него Федя пошел на рулетку, взяв с собою пять золотых; у меня осталось дома 10. В это время я сходила на почту, но писем не получила; хотела еще куда-нибудь идти гулять, но было ужасно жарко, как-то душно; я отложила свою прогулку до вечера, когда сделается прохладнее. Пришла домой и стала читать "Историю" Соловьева, а наша девушка Marie принялась мести комнаты, для чего меня перегоняла из одной комнаты в другую. Этой Marie на лицо кажется лет восемнадцать, а мы ее спросили, и она сказала, что ей всего четырнадцать. Это такой ребенок, просто ужас: веселая, хохотунья страшная; она с нами совершенно подружилась, считает нас за своих родных, а поэтому всегда с нами очень весела. Но она удивительно тупа; она ни за что не поймет сразу, что ей скажут; да и хоть каждый день замечай одно и то же, она все-таки не станет замечать. Так, к обеду она никогда не приносит нам суповой ложки; я ей каждый раз говорю, а она всегда забывает. На все вопросы она отвечает громогласным "Ja", очень весело и решительно, но иногда очень похоже на карканье. Я на нее сегодня очень рассердилась, хотя и не показала виду, потому что она очень долго не несла нам ни чаю, ни кофею. Они здесь чай варят и говорят, что нужно непременно, чтоб чай был в горячей воде, по крайней мере, с три четверти часа, иначе он не будет вкусен. Когда я вернулась с прогулки, меня стало тошнить, и я решилась лечь в постель. Мне это время ужасно какие странные вкусы приходят на ум: то хочется сладких пирожков, грибков каких-нибудь, то мужицкого серого пирога с капустою, который у нас продается в лавочках и которого я прежде совсем не любила. То захочется свеженьких огурцов, но вообще чего-нибудь кисленького или соленого. Тут мне пришли на ум свежие огурцы и так мне захотелось, что я попросила Мари сходить купить мне огурец. Она спросила: "Какой?" Я сказала: "Не маленький, побольше". Она взяла у меня 6 Kreuzer и немного погодя принесла мне огурец, но такой огромный, я думаю, с пол-аршина длиной, очень толстый, так что мне не съесть его и в три приема. Я очистила пол-огурца и сделала, как мне советовала моя мама приготовлять свежепросольные огурцы, именно посолила и била их между двумя тарелками. Пришел Федя и с досадой сказал, что проиграл, что его все толкали и не давали спокойно ставить ставки. Он попросил меня дать ему пять золотых, при чем мне рассказал, что у него уже было до 17 золотых, но он хотел все увеличивать и все спустил. Я, разумеется, сейчас же дала. Осталось у меня опять 5 золотых, но я нынче попривыкла к этим историям, и они меня не так сильно беспокоят. Когда Федя ушел, я сделалась удивительно спокойна, как будто бы это были вовсе не последние наши деньги. Он пробыл, я думаю, больше часу, в продолжение которого я лежала на диване, смотрела в стену и думала - это сделалось нынче моим любимым занятием. Наконец, Федя пришел; он мне показался очень бледным: я подумала, что он проиграл и стала его утешать, говорила, что проигрыш - пустяки, что ничего важного не случилось. Федя мне сказал, что он не проиграл, а немного выиграл, и показал мне свой кошелек. Какое немного: было сорок шесть новых монет! Целый кошелек монет! Я была ужасно рада, потому что теперь наше существование опять хоть сколько-нибудь обеспечено. (С моими пятью это выйдет пятьдесят одна монета.) Я была очень, очень рада, что выигрыш поможет нам хоть сколько-нибудь продержаться, что не придется ходить к Тургеневу и просить у него дать нам денег до присылки от Каткова. Федя говорил, что ему ужасно как везло сегодня: он ставил на золото и поминутно получал, так что все дивились его счастию. Я послала тотчас же за обедом. Тут мы вспомнили, что у нас нет кофею. Федя тотчас же вызвался сходить за кофеем, свечами и вином. Я всегда удивляюсь, когда Федя у нас занимается хозяйством. Ну кто бы подумал, то есть поверила бы я, что этот серьезный человек, которого я в первый раз увидала 4-го прошлого октября, такой угрюмый человек, мог заниматься подобными пустяками, толковать с немецкими купцами о свечах и прочем? Федя отправился, а пока принесли обедать, и я расставила кушанья на столе. Я как-то нечаянно подошла к окну и не в окно, а в стекло окна увидала Федю, который нес в руках букет. Я стала дожидаться Федю, но вместо него пришел какой-то мальчик лет восьми, очень маленький. Он принес целую корзинку ягод. Я взяла у него из рук, посмотрела и увидала, что тут была малина, абрикосы и персики, и мой любимый крыжовник. Это внимание Феди ко мне меня чрезвычайно обрадовало, тем более, что я вовсе его не ожидала. Сам Федя зашел за вином и чрез несколько минут явился ко мне. Мари сказала мальчику сесть на стул, но этого смешной мальчуган не осмелился, а сел только на кончик стула и ужасно смешно на меня посматривал. Пришел Федя и подал мне букет; я была донельзя рада и несколько раз поцеловала Федю. Я так благодарна моему дорогому, милому Феде за его внимание ко мне: он знал, что сделает мне большое удовольствие, и сходил за букетом, а это довольно далеко от нас. Вообще я чрезвычайно ценю всякое внимание Феди ко мне; например, когда я ложусь спать, я говорю: "Прощай, Федя", и он непременно приходит ко мне проститься, и я бываю всегда несказанно, невыразимо рада и счастлива. Так и в этом случае, я была очень, очень довольна. Федя сказал мне, что здесь, в Stadt Paris, за вином, где он уже познакомился с хозяйкой, она, увидав букет, сказала ему: "Какой великолепный букет!" Федя отвечал: "Я несу его моей жене". Все немки, бывшие в лавочке, были чрезвычайно этим довольны, то есть этим вниманием к "жене". Букет, действительно, великолепный: в средине были желтые и розовые розы, кругом фиалки и гвоздики, так что был удивительно красиво составлен. Мы сели обедать. Обед наш был, как нарочно, тоже очень хорош. Вообще они за наш флорин (60 копеек или около того) кормят нас очень хорошо. Например, я расскажу, что у нас было сегодня: очень вкусный суп-овсянка (которую, надо сказать, я никогда не любила, но сегодня она мне так понравилась, что я съела три тарелки), второе кушанье - довольно много жареной говядины с картофелем, зажаренным так, как его любит Федя, потом целый цыпленок и к нему компот из вишен и четыре куска отличного бисквитного пирожного. Они каждый день переменяют кушанье и, заметив, что мы постоянно у них берем, дают нам все лучше и лучше. Я велела сделать кофе, и мы чудесно пообедали. На десерт у нас были малина, крыжовник и вишни, совершенно черные. Но я так много ела вишен в Дрездене, что они мне стали противны, и я не могу съесть ни одной ягоды. Были у нас абрикосы и персики, но персики оказались не так вкусны: они жестки и желтоваты. (Вообще во всей Европе нельзя достать спелых персиков, потому что их срывают незрелыми для отправления в другие страны, и персики доспевают дорогою.) Но абрикосы были удивительны, хорош был и крыжовник. Мы вздумали дать крыжовника и вишен Мари, но та сначала не понимала, что ей делать с ягодами; когда мы растолковали, что ягоды даем ей, то она была рада, как дитя, и очень благодарила. Смешная эта Мари: у ней усердия бездна - просто из кожи лезет, чтобы сделать что-нибудь получше, но понятливости решительно нет никакой; из усердия она по три раза в день переменяет у нас в графинах чистую воду. У нас обед прошел очень весело. Да, разумеется: у нас было теперь 50 золотых (один золотой мы разменяли и после покупок осталось три гульдена и мелочь), значит можно было надеяться прожить, по возможности, дольше не нуждаясь. Вообще я была сегодня гораздо спокойнее. Я просила Федю исполнить мою просьбу, то есть не ходить сегодня на рулетку: я уже заметила, что если человек выиграет, то уж ему в тот день ходить на рулетку не следует, иначе будет непременно проигрыш. Да и действительно, зачем быть таким недовольным. Но Федя просил у меня только пять золотых, чтобы попытать счастия; может быть, сегодня счастливый день, и удастся еще выиграть. Не дать денег не было возможности, и я дала и была уверена, что он непременно проиграет. После обеда мы вместе вышли, сначала зашли на почту, но писем не получили. Федя отправился на рулетку, а я пошла, как он мне указал, налево от вокзала, следуя вдоль по речонке. В ней не было, я думаю, и 1/4 аршина воды; она имеет крутые берега, вымощенные и покрытые зелеными вьющимися растениями; потом пошли отлогие берега, поросшие прелестною зеленою травкою. Зашла я очень далеко, я думаю, версты две-три от дому и повернула назад, но уже по другой стороне. Одно меня сильно беспокоит в моих прогулках - это, что мне кажется, что со мною сделается обморок; вдруг мне делается как-то нехорошо, и я боюсь упасть без чувств. Также меня всегда страшит мысль, что я запнусь за ступеньку лестницы, которых здесь так много попадается по дороге, и непременно упаду, и последствия этого могут быть очень дурные, то есть выкидыш. Этого мне никак бы не хотелось; мне кажется, что тогда я стану считать себя несчастной. К тому же, я знаю, что это страшно огорчило бы Федю, который часто вместе со мною говорит и мечтает о нашем будущем ребенке. Я проходила, я думаю, больше часу, пока не пришла в густую аллею, которая называется Promenade. Я уже хотела своротить в улицу, как вдруг увидела Федю, который сидел на скамейке и давно, как он мне говорил, дожидался меня. Он сказал мне, что его все толкали и что поэтому он все проиграл. Просил дать 5 золотых, чтоб он мог отыграть проигранное. Мы пошли домой; я, разумеется, дала, хотя опять-таки была вполне уверена, что он непременно проиграет: невозможно же рассчитывать на постоянное счастье. Действительно, я недолго просидела дома, как Федя вернулся и сказал, что и эти золотые проиграл. Федя звал меня идти гулять в вокзал; было довольно еще светло, и поэтому мне не хотелось идти в вокзал, где все ходят такие разодетые барыни. Признаться, мне не особенно приятно ходить вечно в моем черном платье, которое далеко не так хорошо среди их блестящих костюмов. Впрочем, я не очень-то забочусь о мнении дам. Несмотря на мои противоречия, Федя просил идти с ним и взять с собою 2 золотых; я опять-таки наперед знала, что это будет проиграно. Но когда Федя мне сказал, что мне, вероятно, жаль этих денег, то я, конечно, их отдала. Я вовсе не денег жалела, а знала верность приметы, что не выиграть в этот день. Когда мы пришли, было совершенно светло, но фонари были зажжены, что представляло очень некрасивый вид. Вообще я не люблю времени, когда еще светло и дневной свет борется с светом фонарей, - это неприятно видеть. Чтоб дождаться пока стемнеет, мы вошли в залу и подошли к столу. Федя сначала начал выигрывать, но потом неосторожными ставками все проиграл, и выигранное, и принесенные два золотых. Это ужасно рассердило Федю, и он, не зная, на что сердиться, начал бранить, зачем так долго не темнеет. Мы вышли в аллею и уселись между немцами на скамейке. Федя все время утешал меня, говорил, что это ничего, что мы проиграли, как будто бы мне требовались утешения: я более его была спокойна. А я его уговаривала, чтоб он не горевал, что проигрыш в сравнении с нашими деньгами сущие пустяки. Когда окончательно было темно, мы пошли к музыке. Сегодня был не всегдашний оркестр военных музыкантов, а какой-то инструментальный оркестр, который большею частью играл пьесы, назначенные для соло корнет-а-пистона или флейты, да притом все какие-то грустные мелодии, что, по моему мнению, вовсе не соответствует музыке на водах. Здесь бы надобно играть веселые польки, вальсы, а не сонаты, а если уж надо что-нибудь серьезнее, то по крайней (мере) выбор пьес сделали бы получше, а то кому какое дело слушать соло на cornet-a-piston. Мы с Федей были окончательно недовольны музыкою, я не выдержала, и мы пошли домой. За чаем Федя мне рассказал свой визит к Тургеневу. По его словам, Тургенев ужасно как озлоблен, ужасно желчен и поминутно начинает разговор о своем новом романе. Федя же ни разу о нем не заговорил. Тургенева ужасно как бесят отзывы газет: он говорит, что его изругали в "Голосе", в "Отечественных Записках" и в других журналах. Говорил еще, что дворянство под предводительством [Феофила] Толстого хотело его выключить из дворянства русского, но что этого как-то не случилось. Но прибавил, что "если б они знали, какое бы этим они доставили мне удовольствие". Федя, по обыкновению, говорил с ним несколько резко, например, советовал ему купить себе телескоп в Париже, и так как он далеко живет от России, то наводить телескоп и смотреть, что там происходит, иначе он ничего в ней не поймет. Тургенев объявил, что он, Тургенев, реалист, но Федя говорил, что это ему только так кажется. Когда Федя сказал, что он в немцах только и заметил, что тупость, да, кроме того, очень часто обман, Тургенев ужасно как этим обиделся и объявил, что этим Федя его кровно оскорбил, потому что он сделался немцем, что он вовсе не русский, а немец. Федя отвечал, что он этого вовсе не знал, но что очень жалеет об этом. Федя, как он говорил, разговаривал все больше с юмором, чем еще больше сердил Тургенева, и ясно выказал ему, что роман его не имел успеха. Расстались, впрочем, они дружески, и Тургенев обещал дать книгу. Странный это человек, чем вздумал гордиться - тем, что он сделался немцем? Мне кажется, русскому писателю не для чего бы было отказываться от своей народности, а уж признавать себя немцем - так и подавно. И что ему сделали доброго немцы, между тем как он вырос в России, она его выкормила и восхищалась его талантом. А он отказывается от нее, говорит, что если б Россия провалилась, то миру от этого не было бы ничего тяжелого. Как это дурно со стороны русского говорить таким образом! Ну, да Бог с ним, хотя я знаю, что Федю разговор с Тургеневым ужасно как рассердил и взволновала эта подлая привычка людей отрекаться от родного. Я легла сегодня спать в 10 часов, потому что довольно утомилась, да и сидеть было скучно: читать нечего. Пока я молилась и приготовлялась спать, Федя сидел и, как он говорит, выжидал, скажу ли я ему по обыкновению: "Прощай, дорогой Федя", или нет, потому что подумал, что я на него рассердилась. Все это объяснилось, и мы очень дружески расстались. Федя принялся ходить, а я под его шаги уснула. У меня так нервы раздражены, и я нынче вижу все какие-то странные сны. Так и тут я видела во сне моего папу; потом видела какого-то молодого человека, и что Федя взял четыре тысячи франков и отправился с ним на рулетку; а я знала, что на дороге нападут разбойники и убьют их; мне сделалось так жалко Федю и до того сердцу больно, что я от этого проснулась. Тут мне пришло на мысль, что и нас могут обворовать кузнецы *, которые живут наверху. Я встала с постели, чем ужасно испугала Федю, и просила его покрепче запереть дверь.

______________________

* Наша квартира находилась над кузницей.

______________________

Четверг, 11 июля (29 июня).

День сегодня великолепный. Я проснулась, кажется, часов в 8, но не встала, потому что Федя до четырех часов не спал; я боялась, что наделаю шуму и разбужу его. В десять часов Федя проснулся и не захотел уже спать. Я сказала сделать чай; пришла Мари и принесла карточку Тургенева, который приехал в карете и, спросив ее, здесь ли мы живем, велел передать эту карточку. Вероятно, он не хотел зайти сам, чтоб не говорить с Федей, ну а долг вежливости нельзя было не отдать. Да и странно: кто делает визиты в десять часов утра - разве это только по-немецки, да и то как-то странно. Мари нас сегодня все смешила своими ужимками: она, разговаривая, всегда действует пальцами, указывая на ту вещь, о которой идет речь. Федя долго ходил по комнате и в час ушел на рулетку, взяв с собою восемь золотых. У нас из 50 вчерашних осталось только тридцать золотых; но это еще очень довольно, если они не будут с тою же поспешностью выходить из нашего кармана, как те прежние. Я была вполне уверена, что Федя их проиграет, - это так и будет - и непременно явится взять другие. Слова мои оправдались: Федя, действительно, проиграл; он объяснил это тем, что подле него стоял какой-то англичанин, от которого удивительно пахло острыми духами, так что не было возможности выдержать, потому-то он и проиграл. Федя просил меня дать ему еще пять золотых, я дала; осталось 25 золотых. Ну, подумала я, вот как начинают уходить наши денежки - пожалуй, легко может быть, что скоро останется у нас опять штук десять. Когда Федя ушел, я тоже отправилась погулять, но сегодня пошла в другую сторону - это будет за кладбище, по густой каштановой аллее, которая шла под гору. Сначала было очень жарко, но потом в тенистой аллее сделалось так хорошо, что я с удовольствием гуляла. Я присела на скамейку, так как начала немного уставать. По аллее шел какой-то коротконогий толстый немец, очень смешного вида, а за ним бежала собачонка, маленький щенок. Он, вероятно, не хотел, чтобы она следовала за ним, потому что он часто оборачивался, топал на одном месте ногами, делал вид, как будто собирается бросить чем-нибудь в нее; собачонка тоже останавливалась, смотрела на него и потом, когда он начинал идти, то бежала за ним. Это продолжалось несколько раз; мне было ужасно смешно на этого добряка-немца, который с таким старанием топтался на месте и ничего не мог сделать с непослушным щенком. Я потеряла их из виду, но он, пройдя дальше, передал эту собачку каким-то мальчикам, которые потащили ее назад. Бедная собачонка хотела спрятаться под мою скамью, но они ее вытащили и понесли в город. Я прошла всю аллею до конца, потом через мостик и небольшой лесок вышла на открытую поляну, где по самой жаре пошла на гору. На горе проведена каштановая аллея, довольно тенистая, мне кажется, что она ведет к старому замку. Я повернула в город; тут в тени стояла скамейка; я подошла и села. На скамейке сидела какая-то девочка, белокурая, с черными заплаканными глазами, очень маленькая. Я спросила ее, зачем она плакала; услыша вопрос, она ужасно разрыдалась и начала мне сквозь слезы что-то говорить, но я решительно не могла ничего разобрать из ее слов. Я просила ее успокоиться, дала ей один Kreuzer, чтоб она купила себе лакомства. Ее зовут Жозефиной; она очень понятливая девочка, рассказала мне, где она живет, и очень хорошо отвечала на все мои вопросы. Пока она со мной говорила, подошел какой-то господин и начал с нею разговаривать, увещевая ее не плакать. Когда он стал утешать, она опять горько-прегорько расплакалась. Из разговора ее с господином я узнала, что отец не пустил ее идти за пони, которого я за пять минут назад встретила на горе и которого даже несколько испугалась, потому что он сильно брыкался; незнакомец говорил, что отец ее скоро воротится, и советовал идти потихоньку наверх и там дожидаться отца, но она отвечала, что очень устала. Он ушел; я посидела и тоже ушла, а моя девочка так и осталась на скамейке дожидаться своей лошадки. Я пришла домой, но Феди еще не было. Я долго лежала на диване. Наконец, пришел и Федя и сказал, что немного выиграл. Он показал мне сорок монет; таким образом, у меня опять вышло 65 монет - шестьдесят в чемодане и пять у него. Но Федя был очень раздосадован: ему ужасно везло, и он выиграл тридцать или сорок золотых и еще пятнадцать, которые он и поставил на двенадцать последних и проиграл. Вот эти-то пятнадцать золотых его и сердили - так ему было досадно, что он их пропустил. Потом Федя вызвался сходить за вином и за персиками. Пока он ходил, Мари сходила за обедом, который нам прислали еще лучше вчерашнего и одним кушаньем больше, - просто удивляют нас своим вниманием. Федя воротился и опять принес с собой букет, немного меньший, но тоже великолепный. Решительно Федя меня балует. Он также купил крыжовнику, вишен, персиков и абрикосов. Мы принялись есть. После обеда я положила эти 60 золотых в кушак, а он взял себе 5 монет и сказал, что идет на рулетку не для игры, а просто желая как бы побаловаться, даже без всякой страсти, и что если проиграет эти 4 золотых (потому что пятую монету он истратил на покупки), то их не будет жаль. Федя ушел, а я отправилась отдавать платки метить; возьмут по 9 крейцеров за букву, и они будут готовы не ранее недели. Потом я сходила на почту, но тоже ненадолго, потому что мне показалось, что в нашей квартире дым, и мне вдруг представилось, что у нас может случиться пожар, и тогда уже все пропало. Писем сегодня нет. Пришла домой, пришел и Федя. Он проиграл. Это его раздосадовало, и он предложил мне пойти на рулетку и взять с собою 5 золотых. Он сказал, что, может быть, мы и не зайдем, но говорил, что хочет поскорее попробовать новую систему - именно ставить на zero, так что, может быть, можно и много выиграть. Делать было нечего - взяли пять золотых и пошли гулять, но музыкантов, которые сегодня начали играть ранее обыкновенного, уже не было, - вероятно, они куда-нибудь ушли, в театр, что ли, ведь мы здесь вовсе не au courant с тем, что здесь делается. Пришли в залу; я предложила Феде, так как у меня несчастливая рука, не стоять около него, а сесть где-нибудь в стороне; я так и сделала, села в сторонке, но от этого нисколько не умножилось счастье. Федя ставил на zero, оно вышло два раза, а он все-таки проигрался. Это его ужасно как раздосадовало, и он вышел очень сумрачный из залы. Когда мы шли по аллее, то Федя начал говорить, что было бы очень хорошо теперь сходить домой; я останусь дома, а он отправится на рулетку и начнет играть, взяв еще 5 золотых; может, что-нибудь и выйдет. Я сперва начала ему возражать, сказав, что ведь он сегодня выиграл, так и довольно нам, но это не помогло, и я должна была согласиться. Федя просил меня не сердиться, как будто я сердилась когда на него, целовал мои руки и говорил, что ради Бога, не хочет, чтобы моя нежность исчезла. Я отвечала, что моя любовь к нему никогда не изменится. Пришли домой. Я дала ему деньги, и он отправился на игру, а я осталась приготовлять чай, который у нас, надо заметить, делается ужасно как долго. Федя скоро пришел, сказав, что все проиграл. Вечером Федя сказал мне, что привязался ко мне, как ребенок, и что меня сильно любит и боится меня огорчить. Я его утешала, говорила, что у нас еще очень много денег осталось: осталось еще 50 золотых, а это ведь очень большая сумма при наших обстоятельствах. Федя весь вечер был очень скучен и раздражителен; он, видимо, потерял всякую надежду, и на него напало такое уныние, что мне было его чрезвычайно жаль. Я же была очень спокойна, потому что ведь с сегодняшним выигрышем вернулось почти все, что с нами было при нашем приезде сюда. А мой идеал - это сколотить 60 монет, да с ними прожить до отъезда. Вот это все, что я желаю, и тогда я была бы очень, очень довольна и спокойна. Я пораньше отправилась спать, видела различные сны и, между прочим, то, что я прихожу на почту, и мне говорят, что мне есть письмо. Потом видела ужасно много разного вздору и проснулась довольно рано. Поздно ночью Федя приходил со мною прощаться и говорил мне чудные вещи о том, как он меня любит.

Пятница, 12 июля (30 июня).

Сегодня я встала часов в 10 и, как говорит Федя, должно застучала сапогами, так что разбудила и его, а он, бедный, лег в 4 часа, именно в то время, когда у нас внизу, в кузнице, начали выколачивать какую-то коляску. (Ведь угораздило же нас найти квартиру над кузницей. Вообще мы выбираем места обыкновенно ужасно шумные; так и в Дрездене, во все время, как мы там жили, на нашей улице мостили мостовую, а потому в 4 часа утра подымали такой сильный шум и гам, что спать решительно не было возможности. Что за напасть за такая!) Впрочем, я не обращаю внимания на шум в кузнице, так как уже привыкла к нему; ну, а Федя, тот примечает, потому что он реже меня бывает дома. Меня это очень огорчило, потому что я знаю, что, недоспавши, Федя делается капризным и раздражительным. Напились кофею, причем и кофе ему не понравился. Потом Федя пошел на рулетку, взяв с собою 5 золотых, а меня просил в это время сходить за конвертами и сургучом. Я сейчас же отправилась и купила большую палочку сургуча за 24 крейцера и пакеты за 12 крейцеров. Не успела я прийти домой, как воротился Федя; сказал, что проиграл, и просил дать еще 5 золотых; я ему сейчас же дала (осталось 40). Скоро он опять пришел, опять проиграл, и на этот раз просил меня дать ему 10 золотых. Мне было его жаль, и я дала, хотя осталось мало, всего 30 золотых. Я ему сказала, что пойду гулять, потому что не хочется сидеть дома. Федя ушел в вокзал, а я пошла по направлению к новому Schloßweg [Дорога к замку (нем.)]; здесь я вошла по прямой лестнице, ступеней в 220, в новый замок, где гуляла несколько времени. Как там хорошо! Это небольшой сад, но удивительно хороший. Высокий, сумрачный замок на горе, с небольшим, но красивым подъездом, под которым висит матовая лампа. Пред замком стоят высокие, темные сосны и ели, вся стена обвита плющом, таким мрачным, что придает удивительную прелесть стене. Недалеко терраса с видом на горы. Несколько дальше идет отличный сад, который находится под замком; в нем целые аллеи обвиты розами. Мне это удивительно как понравилось. Потом я пошла из Нового замка в Старый, в котором я еще ни разу не бывала. По дороге, на распутье двух дорог, стоит столб, на котором находится орел, держащий голубя. Это, вероятно, герб, означает границу какую-нибудь. Здесь находится колонна, вокруг которой идет скамейка. Я посидела на ней и спросила девочку, которая тут бежала, где дорога к Старому замку. Она мне указала и тотчас же попросила подарить ей сколько-нибудь. Это попрошайничество ужасно развито здесь везде; просто поминутно попадаются просящие подарить им что-нибудь. Я дала ей 1 Kr. Тут ко мне подошел какой-то мальчик, предложивший мне нанять осла, чтобы прогуляться. Запросил за один час 42 Kr., за 2 часа по 30 Kr. Я сказала, что в другой раз воспользуюсь этим, прошла несколько далее, села на скамейку и, отдохнув немножко, отправилась домой, потому что было уже 4 часа, и Федя, вероятно, дожидается меня обедать. Но Феди дома еще не было, а когда пришел, то сказал, что проиграл все, и взял еще 10 монет (осталось 20). Мы пообедали, но сегодня дали нам обед прескверный, как никогда, как будто знали, что мы в неудаче, так что мы остались голодные, и Федя дал денег, чтобы купить еще порцию телятины и котлет. За обедом Федя был удивительно нежен и добр ко мне. Потом пошел на рулетку и выиграл 30 золотых, так что у нас опять оказалось 50, но пять он оставил себе и вечером их проиграл в то время, когда я ходила на почту за письмами. Получила письмо от Стоюниной, адресованное на Дрезден, из которого оно и переслано. Она много говорит в письме о своей девочке, которую, видимо, очень любит. Я этому очень рада и письмо прочитала с удовольствием. Вечером мы пошли на рулетку и проиграли эти 5; сначала Федя взял 4, а 5 дал мне, сказав, чтобы я ни за что не отдавала ему их, а когда проиграл все 4, то обратился ко мне, чтоб я дала, иначе ему придется идти домой за деньгами. Ну, я, конечно, дала, а он и проиграл. Когда мы воротились домой, то Федя начал говорить, что надо бы нам что-нибудь сладенького, и вызвался сходить разменять деньги и купить чего-нибудь, для того, чтобы иметь деньги завтра отдать хозяйке. Он отправился и пришел, принеся свечи, лимоны (так как он знал, что меня сегодня тошнит и поэтому хотел устроить лимонад), апельсинов 4 штуки по 9 Kr. за штуку, сыру и даже, что меня очень удивило, купил мелкого толченого сахару. Такая заботливость просто поразила меня - решительно я у него живу "как у Христа за пазухой". Меня даже смех берет, когда я вижу, что он отправляется за покупками и приходит нагруженный свечами или сыром. Он очень любит хлопотать, заваривать чай и даже, как видно, делает это с удовольствием. Он очень, очень милый человек, мой муж, такой милый и простой, и как я счастлива. Мы весело напились чаю, поели сыру, апельсинов и устроили лимонад, очень вкусный. Пред сном были опять нежные, добрые разговоры. Я заснула очень покойная, потому что иметь хоть эти 44 золотых в кармане очень приятно, хотя бы это было и ненадолго, - гораздо лучше, чем иметь всего 2 золотых и не знать, как прожить остальное время.

Суббота, 13 июля (1 июля).

Сегодня мы встали довольно рано, и я сейчас же заплатила хозяйке за квартиру 5 флоринов; три она уже получила, а мы платили всего 8 флоринов в неделю. Она была, кажется, этим очень довольна. Пока я стала прибираться и пошла на почту отнести письмо Каткову, которое Федя, наконец, написал, он отправился на рулетку, но скоро вернулся, проиграв взятые 5 золотых. Я дала ему еще 8, одним словом, осталось 30. Я все это время читала... [Пропуск в рукописи] и даже принималась шить, но мне было удивительно как грустно. Я даже не могла понять этого ощущения: мне до всего все равно, как будто не мое дело, что бы там ни случилось. Меня ничего не радует, моя веселость пропала Бог знает куда. Мне никуда не хочется, я бы даже не особенно обрадовалась, если б мы выиграли Бог знает какую сумму: так мне было до всего все равно. Мне не хочется ничего делать, ни шить, ни писать, ни читать (правда, читать решительно нечего); Федя советует мне ходить в читальню, которая находится при вокзале; говорит, что туда ходят читать женщины. Я, разумеется, думаю туда сходить, но меня как-то все ничего не радует. Мне кажется, приезжай хоть мама - человек, которого после Феди я люблю больше всего на свете, - и приезд ее меня не слишком бы обрадовал. Я бы, кажется, все лежала на постели с закрытыми ставнями и ничего не думая. Это такая апатия, от которой я решительно не знаю, как мне избавиться. Даже ехать отсюда мне решительно не хочется; даже тяжело подумать, что надо будет опять укладываться, опять ехать, а на дороге меня опять будет тошнить - лучше даже и не думать о дороге. Наконец, пришел Федя; сначала сказал, что "плохо", а затем показал мне полный кошелек. В нем была 61 монета, что с нашими 30 составит... [Пропуск в рукописи] монету золотых. В числе их Феде попалась одна монета в 40 франков, которую ему еще ни разу не давали. Эту монету, как обыкновенно, он хотел отложить, но потом подарил мне, так что я теперь владелица золотой монеты в 40 франков. Но, к досаде, я не могу ее никуда употребить, потому что все-таки на нее буду рассчитывать в случае нужды; а то я бы непременно купила себе брошь или что-нибудь хорошее. Федя рассказывает, что ему удивительно как везло, так что все удивлялись его счастию: куда ни поставит - все выигрывает. За ним обыкновенно становится какой-то англичанин и ставит туда, куда ставит Федя; а Федя замечал, что когда он поставит и посмотрит при этом на англичанина, то непременно выиграет: такое уже счастливое лицо у этого человека; он говорит, что такое доброе и милое, что непременно приносит с собою выигрыш. Они не понимают друг друга, потому что Федя не говорит по-английски, а тот, вероятно, не говорит по-французски, но при ставках всегда как-то разговаривают мимикою, что бывает (я представляю себе) очень смешно. Федю там уже знают и до такой степени, что официанты обыкновенно подставляют ему кресло. Ему бы следовало дать что-нибудь официантам, которые так услужливы к нему, но он, кажется, ничего еще им не давал. А одна какая-то дама вот уже два раза, как заметил Федя, уступает ему свое место. Пока я складывала монеты в кушак, Федя отправился за сластями. Немного погодя явилась женщина, которая принесла целую корзинку абрикосов, вишен, крыжовника (Федя знает, что я люблю крыжовник), слив и рейнклодов - так называется плод в честь Reine Claude, какой-то королевы. Женщина почтительно спросила у меня корзину, и когда я сказала, что у нас еще одна корзина остается, то мне ответила, что эту корзину возьмет тогда, когда господин придет еще раз за фруктами. На рынке его уже знают; там стоят три торговки, и Федя непременно купит у каждой из них что-нибудь: у одной фрукты, у другой букет, у третьей ягоды. Женщина ушла, и через минуту пришел Федя и принес новый букет. Сегодняшний букет был удивительно как хорош: посредине белые и пунцовые розы и окружены fleur d’orang’eм, что представляло очень хороший вид и давало прелестный запах. (Какие здесь торговки обманщицы, например, они всегда запросят за букет один флорин (60 Kr.); Федя всегда предложит им 30 Kr., и они уступают. Они говорят, что уступка оттого, что Федя постоянно у них берет; но разве ради знакомства можно уступать 30 Kr. (30 коп.); это уже слишком много; а все-таки это скверная привычка - запрашивать.) Я была очень рада букету, а особенно внимательности мужа ко мне. Федя зашел за вином и опять показал букет. Здесь хозяйка магазина, у которой он считается знакомым, спросила его, давно ли он женат, и он отвечал, что пять месяцев. Я думаю, она удивилась, что вот уже люди живут пять месяцев вместе, а муж носит своей жене букеты; ей может даже смешно, а я счастлива. Но вино я купила прежде него, так что это останется до завтра. Мы очень весело пообедали, и обед оказался гораздо лучшим; принесли даже рыбу, чего еще ни разу не приносили нам. После обеда Федя пошел поиграть, взяв с собою 8 штук (80 у меня в кушаке, 2 у меня и 1 истратили.) Перед уходом мы дали нашей Мари один флорин, и она была этому очень рада; я думаю, что у ней никогда не бывает денег, и это ей сильно поможет. Я отправилась погулять и хотела дойти до Lichtenthaler Allee и для этого отправилась по Lichtenthalerstraße. Шла очень далеко и много, наконец вышла к той самой аллее, по которой мы недавно ходили по направлению к началу речки, но тогда мы не знали, как эта аллея называется. Я решилась пройти до конца аллеи, шла очень долго, пока, наконец, не дошла до католического мужского монастыря. Я вошла во двор, прогулялась немного и потом повернула домой. Идти мне было ужасно как много, я шла быстро; сначала это было для меня ничего, но потом сделались сильные боли в нижней части живота, так что я даже испугалась, чтобы чего не случилось. Федя меня дожидался в аллее, как говорит, уже давно; деньги он проиграл, а все оттого, что сзади его стоял какой-то богатый поляк с полячком, по-видимому, как это всегда водится; полячок ставил очень немного талерами, но говорил на целые золотые; как, например: он прибавлял, что непременно выйдет на средние, а если не на средние, то на первые, а если не на первые, то на последние; понятно, что что-нибудь да следует выйти. Это так рассердило Федю, что он небрежно ставил ставки и проиграл. Мы пошли домой, и Федя сначала меня побранил, зачем я так долго, но потом, когда узнал, что у меня болит немного живот, очень испугался и выбранил, зачем я скоро шла, что он мог преспокойно подождать еще много времени, а спешить было не для чего. Потом он предложил мне пройтись к музыке и предложил взять 5 золотых; делать было нечего, 5 золотых взяты, хотя я была вполне уверена, что они будут проиграны, потому что ими нельзя выиграть. (Насчет нас существуют многие приметы: куда мы ни приезжаем, непременно переменяется погода и из постоянной хорошей погоды делается удивительно непостоянная и дурная. Это было замечено: в Москве, в Берлине, в Дрездене и, наконец, по приезде сюда. Когда мы подходим к музыке, музыка непременно прекращается, - это тоже замечено во многих случаях.) Я забыла сказать, что сегодня, когда Федя много выиграл, его встречает Гончаров*, который вздумал пофанфаронить и показать, что он здесь не играет, а так только, а поэтому он спросил Федю, что такое "passe" и сколько на него берут. Ну разве можно поверить человеку, которого видали по два и более часов на рулетке, что он не знает игры; ну, а нужно показать, что, дескать, "этим мы не занимаемся, а предоставляем другим разживаться таким способом". Гончаров спросил Федю как идут его дела. Федя отвечал, что прежде проиграл, а теперь воротил и даже с небольшим барышом, при этом показал ему полный кошелек. Гончаров, я вполне уверена, передаст это Тургеневу, а Тургеневу Федя должен или 50, или 100 талеров, поэтому как бы я была рада, если б удалось отдать Тургеневу здесь же, не уезжая, потому что иначе каким образом Федя успеет отдать эти деньги, когда мы приедем в Россию. Мы пошли на музыку, но сегодня она была из рук вон плохая. Зашли на рулетку и по обыкновению проиграли, после чего Федя сделался удивительно мрачен; меня это ужасно как досадует, что теряется от этого весь вечер. Вышли из вокзала и стали гулять. Федя тут показал мне своего счастливого англичанина; он мне показался удивительно... [Пропуск в рукописи.] человеком, каким-то как будто забубенным гулякой, шляпа набекрень, но смешное лицо. Мы долго гуляли; сегодня очень много разных мастеровых, приказчиков, которые преважно разваливаются на стульях и, вероятно, в это время воображают себя гораздо лучше всех в Бадене. Под конец стали играть такую скверность с прибавлением еще чуть ли не кастаньет или вроде ссыпки орехов, так что мы не выдержали и ушли. (Я в теперешнем настроении духа с удовольствием согласилась бы не ходить на музыку. Право, это было бы лучше, а то где пустое гулянье, тут разряженные барыни - просто мне надоедают. У меня ведь тоже есть самолюбие - не хочется быть одетой хуже какой-нибудь барыни, которая и вся-то, может быть, меня не стоит, а тут приезжает разряженная, а я ходи в старом черном платье, в котором мне ужасно как жарко и которое, вдобавок, нехорошо. Но что же делать, если так надо.) Пришли домой и стали пить чай, но мне сделалось ужасно как тошно. Я легла на постель, а Федя много раз подходил ко мне и утешал меня, называя меня страдалицей; жалел, что я все страдаю, говорил, что ему меня ужасно как жалко и прочие милые вещи. Говорил с восторгом о будущем ребенке. Его участие для меня очень, очень утешительно. Потом тошнота дошла до рвоты и меня довольно много вырвало. Федя вошел в ту комнату, где я была; я просила, чтоб он не входил, потому что меня рвет и ему будет неприятно, но он отвечал, что ему вовсе не противно, тем более, что он знает причину, отчего это происходит. Легла я часов в 12 и чувствовала себя очень нездоровою: тошнота - просто ужас и боль в нижней части желудка. Придя прощаться, Федя говорил мне, что если б нам удалось сколотить немного денег, то ехать бы сначала по Рейну, а оттуда бы в Париж, где пожить бы дней этак с 8, а оттуда бы в Женеву. Вот было бы очень хорошо. Ах, если б это исполнилось, но я не надеюсь на такое счастье.

______________________

* Знаменитый писатель.

______________________

Воскресенье, 14 июля (2).

Утро сегодня прекрасное, хотя ветреное. Встали довольно рано, особенно я - просыпалась в 7 часов, но в 10 опять уснула. Мне не давали заснуть ребятишки хозяйки, которые ужасно ревут. Я просто никогда не слыхала таких крикливых ребят, как у нее. Сегодня Федя встал сердитый и со мной поссорился. Ужасно рассердился на детей и несколько раз передразнивал их, как они ревут, что выходило ужасно как смешно. Потом взглянул на меня и видит, что я смеюсь, он расхохотался и сказал: фу, какая ты смешная! На тебя сердиться нельзя, ты так хорошо смеешься! Сегодня Мари, несмотря на то что ей дали вчера деньги, не особенно старательна и по обыкновению ужасно долго все делает. Просыпаясь, мы имели 75 в кушаке и 2 у меня. Федя отправился играть, хотя я предчувствовала, что сегодня обойдется очень дурно, тем более, что видела сон, будто бы мы все проиграли. Он взял сначала 7, потом воротился и, проиграв, взял еще 8, но и тем была такая же честь. Затем еще раз вернулся, пока я никуда не уходила, и взял 10. Потом недолго поиграл, пришел сказать, что и эти проиграл, и просил меня дать ему еще 10. Осталось 40 всего; дала и эти, а сама пошла гулять, но ходила не слишком много. Пошла по прямой лестнице в новый замок, но на половине дороги должна была остановиться, потому что сильно устала и едва могла дышать. Потом взобралась еще выше, еще несколько времени сидела, так что ходила очень немного, а устала страх как. Пришла домой, как обещала, в 4 часа; Феди не было. Наконец, в 5 он пришел и ужасно был расстроен. Ему было страшно досадно, что еще недавно у него в руках было 44 монеты, но он все спустил, потому что не умел вовремя остановиться. Мне самой это было немножко досадно. Мы пообедали очень невесело, хотя я старалась изо всех сил его утешать. Потом он взял еще 5 (осталось 37), ушел, а я пока сходила на почту. Писем нет. Федя воротился домой и сказал, что и эти проиграл, просил еще 5, сказав, что если эти проиграет, то больше играть сегодня не будет и дает мне слово, что больше сегодня не спросит. Действительно, мне представлялось, что сегодня будет несчастный день, и это так и случилось. Я дала ему 5 (осталось всего 32), но и с этими еще можно жить, тем более, что у нас накуплено много съестных припасов. Федя ушел и еще не приходил, я пишу и не знаю, что еще выйдет. Мне кажется, что он эти деньги непременно проиграет - сегодня уж такой несчастный день; не следовало бы совсем и ходить, потому что сегодня страшная толкотня, множество народу, разных подростков, все толпятся, толкаются, места нельзя найти порядочного. Не знаю, что и писать. Против нашего дома живет какая-то девочка, которая удивительно похожа на Лялю*: так же здоровается, как он, так же смеется, как он, - просто Ляля да и только. Особенно, когда она бывает без сетки, а так зачесана под гребенку, просто мне кажется, что это не девочка, а мой Лялька. Под моим окном находится конюшня, а пред нею коляска, в которую обыкновенно вечером запрягают лошадь и отправляются на железную дорогу для извозу. Упряжь здесь довольно простая, делается очень просто. Я всегда припоминаю при этом наших извозчиков, которые так усердно должны стараться и так долго копаются, чтобы запрячь лошадь, между тем это делается здесь так просто. Здесь коляски обыкновенно покрываются белыми и красными покрывалами, вязаными или просто, как занавесочки на спинке и сиденьи, и это представляет чистый вид. Как бы это было хорошо завести у нас, у наших извозчиков, у которых такие грязные сиденья, что неприятно и сесть. Уши у лошадей украшены большими белыми наушниками, что мне кажется смешно: не знаю, зачем это? Так как здесь приходится часто ездить по гористой местности и по гористым улицам, то обыкновенно, спускаясь, подкладывают под заднее колесо деревянную штучку, которая прикреплена к коляске железною цепью. Таким-то образом она движется вниз, а сойдя на плоскую местность, обыкновенно эту деревяшку вынимают, и коляска катится свободно. Я забыла, что сегодня была на здешнем кладбище; это очень небольшое кладбище, но удивительно спокойное; мне кажется, здесь так хорошо лежать. На меня опять нашли грустные мысли; от них меня отвлек маленький щенок, который вдруг, ни с того ни с сего, захватил мое платье и начал его грызть. Я вырвала платье и погрозила зонтиком; щенок сначала испугался, но потом побежал за мной и начал играть с моим зонтиком, начал валяться, прыгать и хватать меня за платье и так долго играл, пока, наконец, его не взял какой-то баденец на руки и не унес домой. Сегодня я ужасно как ошиблась: Федя сегодня не проиграл, а выиграл, именно выиграл 43, так что у нас с моими 32 очутилось 75; 72 он мне оставил, а 3 взял себе и непременно торопил меня идти на прогулку, говорил, что ничего [не будет] и что гулять ужасно как хорошо. Придя, он извинился, что заставил меня ждать, и просил не сердиться, как будто я когда-нибудь сержусь на него. Я поспешно оделась, и мы отправились; сначала погуляли, а потом пошли на рулетку. Сегодня, странное дело, мне ужасно скучно показалось стоять у рулетки, несмотря на то, что Федя тут ставил. Он поставил один на passe - это выиграли, сделалось 4, потом поставил еще груду серебра и на него золотой и проиграл; он переждал несколько времени, потом поставил 6 монет на последние 12 и выиграл 3 золотых монеты и еще несколько серебра. Тогда я стала просить, чтобы он ушел, потому что мне скучно. А собственно мне хотелось уйти с выигрышем хоть раз, потому что я заметила, что если я пойду с Федей, то он непременно проиграет, ну а раз нужно было сделать так, чтобы он при мне не проиграл, а ушел хоть с небольшим выигрышем. Когда мы сосчитали, то оказалось, кроме наших взятых 3 золотых монет, еще 75 франков. Я очень была этому рада, и когда мы проходили мимо книжного магазина, предложила Феде зайти туда. Мы зашли и у приказчика (у которого клоп ползал по светлому жилету) просили показать книг. Мы выбрали два тома романа Gustave Flaubert "Madame Bovary", роман, про который Тургенев отнесся, как про самое лучшее произведение во всем литературном мире за последние 10 лет. Потом спросили Charras, но нам сначала подали историю 1813 года, а не 1815. Мы чуть-чуть ее не купили - вот бы было хорошо; потом отыскался и 1815 год. Взяли за все книги 10 Фединых и от меня 1 франк (франк равняется 28 Kr.). За "Bovary" взяли 2 фр. 50 сент., а за Charras - все остальное. Федя тут же хотел купить мне Octave Feuillet, но потом спросил. [Пропуск в рукописи] Так и не купили. Книги нам обещали прислать завтра утром, а одну часть Федя взял с собой и теперь. Вышли, пошли прогуляться и встретили Гончарова. Остановились на несколько времени поговорить. Мне почему-то кажется, что Гончаров непременно проигрался; он говорит, что пробудет здесь недели с две, потому что поджидает одного человека. Он стоит в гостинице "Европе" по два флорина в сутки и платит за обед тоже два флорина, а дают ему, кажется, 8 блюд. Мы несколько времени поговорили и пошли по рядам. Федя предложил что-нибудь купить. Сначала думали купить детям хозяйкиным игрушек для того, чтобы они не шумели и не кричали. Но игрушки здесь слишком для них хороши, не стоят они того. Федя предложил мне купить портмоне, я согласилась, и стали выбирать. Был какой-то странной формы, круглый, но трудно отворяющийся, я бы его непременно очень скоро потеряла, а потому я выбрала обыкновенный, красной кожи с матовым золотом. За него спросили 6 1/2 франков, отдали за шесть. Мне он очень понравился. Пошли домой. Дома я просила Федю положить что-нибудь в портмоне для того, чтобы деньги водились; он сказал, чтоб я положила туда мои 40 франков. Но, во-первых, это были данные прежде, а во 2-х, - ведь эти 40 франков не вечны и скоро выйдут, а нужно, чтоб монетка тут всегда сидела. Пришли домой, напились чаю, и я поскорее легла спать. Потом Федя пришел и очень дружно со мною беседовал - говорили о ребенке, которого оба желаем. Ночью, когда Федя совершенно заснул, он начинает вдруг будить меня: "Аня, Аня, Аня, Анечка". Я, наконец, просыпаюсь, и он спрашивает, что это со мной. Я говорю, что ничего. Он же мне отвечает, что будто бы я ужасно как его позвала, точно со мной что-нибудь случилось, и поэтому-то он меня и разбудил. Вот уж совершенно так не понимаю, отчего это я звала его.

______________________

* Мой племянник Вс. П. Сватковский.

______________________

Понедельник, 15 июля (3).

Сегодня я проснулась опять в 7 часов; мне решительно не дают негодные ревы спать; один из них так плакал всю ночь, да не просто плакал, а как-то вопил и заливался больше для собственного удовольствия, чем из нужды. Когда они меня разбудили, я сначала хотела заснуть, но не удалось, и я стала читать "Madame Bovary"; чрезвычайно интересно. В 9 часов мы по обыкновению встали, я больше лежала, потому что меня сильно тошнит, а Федя встал и много ходил по комнате. Сегодня мимо нашего дома все проезжали коляски или кареты, наполненные дамами в черных платьях; в то же время в церкви начали звонить. Как потом мы узнали, сегодня в католической церкви происходила панихида по расстрелянном императоре Максимилиане. Бедный государь, как я его жалею; какой прекрасный, твердый человек - не хотел оставить престола, лучше желал умереть, чем вернуться и быть изгнанным принцем. Я хотела было пойти в церковь, но было чрезмерно жарко, да я бы и опоздала. В 12 часов Федя отправился на рулетку, имея 6 золотых с чем-то, но он довольно скоро пришел, сказав, что проиграл (это ничего); он просил у меня 10, я дала. Он пошел и очень-очень долго не приходил. Наконец, пришел чрезвычайно печальный и сказал, что проиграл. Я стала тотчас же его утешать, говорить, что это ничего не значит, что это пустяки, но он мне вдруг сказал: "А не хочешь ли подарок" и вынул свой кошелек*. В нем было 50 монет, да еще много серебра, а оставалось у меня 62, потому 16 взял (78 - 16 = 62). Федя приложил к моим 62-м еще 40 золотых монет = 100, да 2 у меня. А 10 монет и серебро взял к себе в кошелек, немного побыл дома и отправился за фруктами, но, впрочем, дал мне слово, что не пойдет на рулетку. Мне кажется, если пойдет, то непременно проиграет, потому что еще теперь взволнован. Не знаю, исполнит ли он свое слово, или нет. Когда я писала это, то позвонил колокольчик; я выглянула из окна и увидала здешнего, должно быть, чиновника, который с колокольчиком в руке звонил. Тотчас же высунулись из окон и дверей жители, и он начал читать по маленькой записке какое-то известие; прочитав, перешел на 2-й угол, где тоже зазвонил и читал. Федя, однако, удержался и не сходил-таки на рулетку, где, разумеется, проиграл бы, потому что не проиграть нет никакой возможности. Это уж такая примета: если ты выиграл, да к тому же выиграл много, то, придя в этот же день или сейчас, непременно проиграешь. Поэтому-то я и не советовала ему ходить, и он мне дал слово. Но так как его долго не было, то я и решила, что не миновать ему этой приметы. Наконец, он пришел, но ужасно озлобленный, а за ним мальчик принес корзинку с фруктами. Этот мальчишка меня ужасно раздосадовал. Они уже привыкли, чтобы Федя давал им что-нибудь, и поэтому он остановился; хотя я отдала ему корзину, он не двигался с места, ожидая подачки. Я дала ему и поскорее выпроводила вон, потому что я терпеть не могу, когда у нас кто-нибудь чужой в квартире. Это меня выводит из терпения, и я ужасно как раздражаюсь. Федя принес сегодня очень много персиков, абрикосов, вишен, крыжовнику, слив и, к моему большому удовольствию, груш. Нынче, когда я прохожу мимо грушевых деревьев, я всегда с завистью смотрю на плоды. Мне ужасно как хочется их поесть, а они тут, как тут и есть. Федя был несколько раздражен тем, что не играл. Сели мы обедать, но сегодня меня ужасно как раздосадовало то, что я ничего не могла есть из принесенного - тошнило до невозможности. Потом я все-таки стала есть суп с вермишелью, он мне понравился, а потом принялась за горох. Гороху Федя не ел, ему остался судак; только я и давай есть да есть горох, как самое лучшее кушанье. Просто не надивлюсь на себя, так у меня меняются вкусы. За обедом мы разговаривали о моих вкусах; и я сказала Феде, что мне ужасно хочется то, чего здесь ни за что не достанешь, а что можно достать в России в каждой лавочке, - именно рыжиков, которые мне мерещатся даже во сне. Вот бы, кажется, их-то я бы очень хотела поесть, а их-то и достать нельзя. После обеда, в 6 часов, Федя отправился на рулетку, а я осталась дома, приготовляясь идти тоже погулять, потому что сегодня еще не выходила, но немного погодя пришел Федя, сказав, что проиграл 10 золотых, данных ему мною (100 - 10 = 90). Я дала еще 10, осталось 80. Федя меня упрекнул, зачем я никуда не иду, а сижу дома, и просил поторопиться куда-нибудь пойти. Я отправилась сначала на почту, писем не получила, а оттуда на железную дорогу, и здесь узнала, что в Страсбург ходит в 8 часов утра поезд, который приходит туда в половине одиннадцатого. Следовательно, если бы я туда утром поехала, то я могла бы попасть прямо к 12 часам, - именно к этому времени, когда (процессия) фигуры** приходят в движение, - и могла бы воротиться в этот же день, часа в 4. От железной дороги я воротилась домой и пошла на бульвар, думая, что встречу Федю, который всегда, не найдя меня дома, дожидался меня на бульваре; но его не было, да и домой он не приходил. Я немного посидела; вдруг сделалась сильнейшая гроза. Сначала вдали, над вокзалом, разверзлись небеса и заблистало золотое пламя, потом оно подвигалось все больше и больше и разразилось это над моей головой. Я сначала отходила от окна, но потом подумала, что суда Божьего не избежать, и если мне суждена смерть, то она меня постигнет, если я даже спрячусь под периной, а гораздо благоразумнее ничего не пугаться. Я стала молиться, чтобы Бог спас меня с ребенком и Федю, который, как я думаю, теперь в вокзале. Грозы я не иепугалась, но досадовала, что Феде придется там остаться долгое время. Но дверь быстро отворилась, и пришел Федя, которому я очень обрадовалась. Он мне сказал, что подумал, что я испугаюсь грозы, расхвораюсь, заболею, а поэтому побежал из вокзала; бежал очень быстро, но на половине Promenade должен был остановиться, потому что сделалась сильная одышка, и сердце закололо, и он принужден был идти тихо. Он пришел так запыхавшись, что просто ужас; я поскорее подала лимонаду, и он сел отдохнуть. Дождем его нисколько не замочило. Мне это было очень приятно, что Федя боялся, что я испугаюсь, и пришел домой. Сначала он мне сказал, что все проиграл; я сказала, что это ничего, и он мне показал как бы вроде 7 или 8 серебряных монет, но потом предложил, не хочу ли я порадоваться, и вынул портмоне. В нем оказалось, когда мы стали считать при блеске непрекращавшейся молнии, как я помню, 70 монет, которые я тотчас же и положила вместе с нашими остававшимися 80 (70 + 80=150), всего 150 монет, или 3000 франков. Кроме того, у Феди в кармане оказались еще две 40 франковых монеты, да еще несколько золота и 35 франков серебром. Молния была так сильна, что вся наша улица была освещена розовым цветом, и молнии как бы перелетали чрез нее. Но скоро буря перестала. Феде так и не сидится на месте. Он спросил меня, не надо ли чего-нибудь купить. Он нынче ужасно как любит ходить за покупками, так что совершенно избавляет меня от этого затруднения. Я сказала, что нужно сыру, апельсинов и лимон. Он отправился, но обещал не заходить на рулетку, между тем его так и подмывало зайти. Но прошло довольно много времени, и уж чай был подан, а Феди все нет, так что я просто начала думать, что он не мог удержаться и пошел на рулетку. Наконец он явился, имея полные карманы, нагруженные разными разностями. Сначала отдал сыр, апельсины и лимон, потом вынул из кармана бутылку, и я даже не могла догадаться, что бы это такое было. Что же оказалось - мое любимое, моя мечта - рыжики! Ну, это так муж! Милый муж, что достал для жены в Бадене русских рыжиков. Это уж такая заслуга, которую, право, надо помнить. Потом Федя вынул из кармана бутылку с клюквой, которую тоже здесь достал, потом икры, горчицы французской, одним словом, все, что я только люблю. Ну, не мило ли это, ну, не прекрасный ли у меня муж; если бы только да это одно составляло мое счастье, а то ведь сколько еще есть прекрасных достоинств, которые так и заставляют привязаться к нему всем сердцем. Я была обрадована Бог знает как. Оказалось, что Федя как-то заметил лавку, в которой было много разных товаров, и где он раз купил чаю. Ну, этакий, не помнящий ничего человек да вдруг припомнил, как надо идти, сначала направо, потом налево, наконец, кое-как нашел и спросил, нет ли у него грибов; тот отвечал, что есть, и сейчас же принес целую связку сухих грибов. Федя сказал, что ему надо сырых, тогда тот отвечал, коверкая по-русски слова, что у него есть "рижики". Ну, вот их-то мне и надо, сказал Федя и взял бутылку. Потом торговец сказал, что у него есть и клюква, тоже по-русски, - Федя взял и клюквы. Я была Бог знает как рада всему этому и была на восьмом небе. Просидели мы довольно долго, потом я легла и очень скоро заснула. Когда Федя пришел проститься, то мне сказал, что минут за 20 до этого я вдруг начала что-то такое говорить, говорила много и долго, но понять было нельзя. Я, право, никогда не знала за собою привычки говорить ночью; я полагала, что я именно этим-то и отличалась от Маши***, которая всегда говорит ночью часто по-французски или по-немецки.

______________________

* У Федора Михайловича всю жизнь была привычка сначала огорчить человека, а затем сильно обрадовать. Так, за границей, когда мы с ним бедствовали и с нетерпением ждали получки денег, он, получив их, тем не менее возвращался с почты печальный и как бы подавленный. Я принималась его утешать, а он шел в переднюю или к хозяйке и приносил оставленные у ней сладкий пирог, фрукты и разные съестные припасы, о которых мы долгое время только мечтали и которыми он спешил обрадовать меня и семью, как только получал деньги.
** В Страсбургском соборе имеются часы, внутри которых находятся фигуры 12 апостолов. В 12 часов выходит процессия Св. апостолов и проходит на виду у публики. Путешественники к этому часу собираются в соборе смотреть процессию.
*** Моя сестра.

______________________

Вторник, 16 июля (4).

Проснулась в 7 часов - разбудили меня скверные ребятишки, которые то и дело ревут. У нас было сегодня 166 золотых, следовательно, можно быть спокойной насчет жизни. Федя отправился на рулетку и взял с собою 20. Он долго не возвращался, и я думала, что он проиграл. Наконец, он пришел очень взволнованный и сказал мне, что с ним была история: именно он поспорил с каким-то господином, монету которого Федя нечаянно загреб. Когда тот Феде это заметил, то Федя тотчас же отдал, извинился и сказал, что это случилось по рассеянности. Но господин сказал, что "это было вовсе не по рассеянности". Тогда Федя подошел к нему и хотел его отвести в сторону, чтобы с ним объясниться. Но господин отвечал, что "теперь это все кончено". Тогда Федя при всей публике назвал его подлецом, и тот этим не обиделся. Федя был в выигрыше около 40 монет, но этот случай так его раздражил, что он начал играть без расчета и проиграл эти деньги. Он пришел домой, чтобы просить дать ему еще 20, которые он хотел непременно проиграть для того, чтобы показать, что он вовсе не ходит с целью выиграть, а ставит большими кушами и проигрывает. Он хотел взять 30, но я дала только 20 (осталось у нас 126), но и это было очень хорошо. Федя скоро воротился и сказал, что проиграл. Мы пообедали очень взволнованные, и он пошел опять, взяв с собою еще 20, но на этот раз ужасно скоро воротился, потому что сказал, что сколько ни ставил, он решительно все проигрывал, так что ему даже ни разу не дали (осталось 106). Потом взял еще 20 и эти проиграл (потом еще 10, потом еще 10, так что мы даже не ходили с ним и гулять в вокзал). Под вечер у нас осталось всего только 66 монет. Я ходила гулять на гору за вокзалом и оттуда слушала музыку, которая была сегодня удивительно как хороша. Но потом мне показалось, что около церкви дым, и я воротилась домой, посмотрела, увидала, что все благополучно, и пошла вновь на гору; гуляла немного, но гулять одной ужасно скучно. Я воротилась домой и была ужасно как грустна, целый день. Писем не присылают, такая досада, просто ужас. Федя хотел переменить квартиру, потому что ему не дают спать наши кузнецы, да и дети кричат так немилосердно, что просто я и не знаю, что и делать. Вечером я умоляла Федю уехать из Бадена, но он ни за что не согласился и даже на меня рассердился. Ах, зачем мы не уехали вчера!

Среда, 17 июля (5).

Сегодня утро пасмурное. Федя, отправляясь, взял с собою 10, которые он сейчас же и проиграл; потом пришел за другими и взял на этот раз еще 10, да еще 6 doublelouisd’ов, которые он мне подарил, и сказал, что так как он выигрывает постоянно на trente et quarante, то, может быть, и выиграет. Я дала, но он проиграл (осталось 40). Потом сходил еще раз, взяв 5, а я пошла в Новый замок по высокой лестнице. Тут я просидела, я думаю, более часу, читая книгу, "Madame Bovary". Потом поднялась к замку, чтобы идти в Старый замок, но так как было уже 4 часа, то раздумала это сделать и поспешила домой обедать. Феди еще не было, но он скоро пришел. Сказал мне, что все проиграл уже давно, заходил сюда, но меня не было, а потому он отправился в читальню и читал русские газеты, подробности о смерти Максимилиана. После обеда, который был сегодня недурен, Федя отправился, взяв еще 5, тотчас же проиграл и воротился еще за 5-ю. Когда он ушел, я отправилась погулять и пошла за папиросами, а оттуда на почту, а Федя, уже успев проиграть, увидал меня издали проходящей через площадь и поспешил за мною вслед. Впрочем, я и сама видела его, но мне нарочно хотелось проволочить время, чтобы не дать ему еще 5. На почте писем нет. Пошли домой еще за 5-ю, которые были также проиграны, так что когда Федя пришел домой, то у нас оказалось всего капиталу 20 золотых. Федя пришел довольно поздно и рассказал мне, что с ним была опять история. Какой-то очень высокий и толстый господин начал его толкать, Федя ему это заметил; тот отвечал, что рулетка - для всех. Федя сказал ему, чтоб он не брал чужого места. Тогда господин сказал, что "это не кончится для него так, как в прошлый раз"; очевидно, он намекал на трусость того господина и говорил, что в другой раз Феде это так не пройдет. Федя в стороне слышал, как кто-то сказал: "началось", следовательно, очень может быть, что Федю считают за человека, который всех задирает. Это уж слишком не хорошо, потому что при следующей "истории" Феде могут заметить круперы, что он постоянно затевает истории, и тогда придется перестать ходить на рулетку. Федя говорил, что если бы у нас было 40 золотых, то мы бы сейчас же и уехали отсюда. Я бы этому была очень рада, тем более, что меня сильно начинают пугать эти истории. Да и Федя какой странный, как это он обижается на то, что его толкают. Ведь понятно, что всякий старается протесниться к столу, а поэтому бывает толкотня. Он ведь говорит же, что там часто происходят разные истории и часто ужасные грубости говорят друг другу, и это все ничего. Сегодня принесла прачка белье; здесь все ужасно как дорого стоит вымыть. Напр.: моя белая юбка, которая была уже вымыта в Дрездене, но ее не успели выгладить, за нее взяли с одной только фалбалой - 24 Kr., а с двумя - так 30 Kr. и больше. Прачка мне сказала, что ведь в Бадене всего только в году и бывает народу, что два месяца, так и надо же им и воспользоваться за весь год. Если же берут белье из отеля, то берут за одну юбку 1 1/2 флорина, т.е. 75 копеек. Каково это? Это просто грабеж, больше ничего.

Четверг, 18 июля (6).

Сегодня у нас было утром 20 золотых - это слишком маленький ресурс, ну, да что делать, может быть, как-нибудь и подымемся. Федя отправился, а я осталась дома, но он скоро пришел, сказав, что проиграл взятые 5, и просил еще 5; я дала и осталось 10; он пошел и проиграл и эти 5; взяв еще 5, он воротился и сказал, что и эти проиграл, и просил у меня один золотой. У нас осталось 4. Я дала 1 золотой. Федя пошел, но чрез 1/4 часа воротился, да и где же было держаться с одним золотым. Мы сели обедать очень грустные. После обеда я отправилась на почту, а Федя пошел играть, взяв с собою еще 3. Остался всего только один. Я долго ходила по аллее, поджидая его, но он все не приходил. Наконец, пришел и сказал, что эти проиграл, и просил дать ему сейчас же заложить вещи. Я вынула серьги и брошь и долго, долго рассматривала их. Мне казалось, что я вижу их в последний раз. Мне это было ужасно как больно: я так любила эти вещи, ведь они мне были подарены Федею. Это была, кажется, единственная вещь, которой я так сильно дорожила. Федя говорил, что ему больно и совестно смотреть на меня, что он отнимает от меня дорогие для меня вещи, но что же делать, ведь мы знали, что так и будет. Тайком от него я прощалась с милыми вещами, целовала их; потом просила Федю пойти заложить их на месяц, сказав, что я пошлю попросить у мамы денег, чтобы выкупить эти вещи, потому что потерять их мне не хочется. Федя стал предо мной на колени, целовал меня в грудь, целовал мои руки, говорил, что я добрая и милая, что еще и нездоровая, и что лучше меня нет никого на свете. Федя пошел, но когда он вышел за дверь, мне сделалось до того тяжело, что я не могла удержаться и ужасно расплакалась. Это был не обыкновенный плач, это было какое-то рыдание, при этом сильная боль в груди, и боль эта не проходила даже и от слез; слезы нисколько меня не облегчили. Мне было так грустно, так больно, до невыносимости. Я всем завидовала, я всех находила счастливыми; казалось, что только мы одни были так несчастливы. Мне все казалось ужасно, грустно, тяжело. Я не столько опасалась проигрыша денег последних, как того, что все будет так пусто, так тяжело, все эти драмы и заботы. Что ни о чем нельзя будет думать, что каждую минуту мысль будет обращаться на то, что у нас накануне было 160 золотых; мы были безумцы - не уехали, и вот теперь нет ни одного. Я то ложилась на постель, задыхаясь от рыданий, то вставала и ходила по комнате и громко-громко рыдала. Я только один раз помню, что я так плакала, - это именно перед свадьбой, но тогда со мной была мама, тогда мне было, кажется, легче, а здесь я совершенно одна, нет моей мамочки, которая могла бы меня утешить чем-нибудь. Я до того приходила в отчаяние, что думала, что схожу с ума. Я боялась ужасно, чтобы Федя не пришел; мне желалось, чтоб он подольше не приходил, потому, придя, он скажет, что проиграл и что мы потеряны. Сегодня мы еще с ним шутили, и он говорил мне по-немецки: "Wir sind verloren" [Мы пропали (нем.)]; мы смеялись, а теперь я была в таком отчаянии, что решительно не знала, что мне и делать. Я ужасно вздрагивала и чуть не падала в обморок, когда входила Мари: я думала, что это приходит Федя. Минутами мне казалось, что лучше бы Федя не приходил дня три, если не больше, а я бы это время пролежала где-нибудь в темной комнате или бы проспала все это время. Я страшилась встретиться с Федей - мне было бесконечно его жаль. Господи, как мне было тяжело; не знаю, часто ли у меня в жизни будут такие страшные минуты. Прошло часа три и, пожалуй, даже больше, наконец Федя пришел. При звуке колокольчика я даже вскочила с места. Он мне сказал, что все проиграл, даже полученные за заложенные серьги деньги. Федя сел на стул и хотел посадить меня к себе на колени, но я стала пред ним на колени и стала его утешать. Тогда Федя сказал мне, что это в последний раз в своей жизни он это делает (играет), что уж этого никогда более не случится. Федя облокотился на стол рукою и заплакал. Да, Федя заплакал; он сказал: "Я у тебя последнее украл, унес, и проиграл". Я стала его утешать, но он все плакал. Как мне было за него больно, это ужасно, как он мучается. Федя сказал, что получил за серьги 120 франков, но взяли процентов 5 фр., значит всего приходится заплатить 125 франков (на 1 месяц). Потом мы несколько времени сидели на диване, обняв друг друга. Мне было ужасно тяжело, я была точно убитая. Потом Федя предложил до чаю сходить погулять, сходить за папиросами. Я согласилась, и мы пошли и несколько раз прогулялись по аллее. На сердце было ужасно тяжело, невыносимо больно. Федя говорил о различных проектах, что нам теперь сделать, чтоб поправить наши дела. Федя говорил, что два раза заходил к Гончарову, хотел ему открыться и просить 100 талеров, сказав, что в месяц успеет выслать ему. Но каждый раз не заставал его дома. Потом Федя говорил о Каткове, но как к нему писать, а особенно из Бадена - ясно, что Федя проигрался. Это нехорошо. Эх, были мы дураки, что сегодня еще утром не уехали из Бадена, когда было 20 золотых; еще возможно было жить в Женеве. Когда мы пришли домой, мы легли на постель рядом, и Федя начал мне говорить о различных проектах, которыми мы могли бы поправить свое дело. Федя думал обратиться к Аксакову, предложить ему сотрудничество. Сначала он хотел обратиться к Краевскому и просить у него денег, обещая выслать роман в 10 листов к январю. Но мне казалось, что это просто невозможно. Это слишком много работы, тем более что ему не справиться с романом для Каткова. Мы долго и грустно разговаривали. Мне было тяжело на Федю смотреть. Да и с ним было тяжело; без него я могу хоть плакать, но при нем у меня совершенно нет слез: я плакать не могу, а это слишком тяжело. Мы просидели до 11 часов и решили, что завтра Федя пойдет попробует на последний золотой счастья; может быть, как-нибудь и подымемся. Я ушла спать и, к счастью, заснула; Федя меня разбудил в 2 часа прощаться, и я была так рада, что мне удалось опять скоро заснуть. Я боялась не спать, потому что эти грустные думы так и приходят на ум и ничем мне их не отогнать. Мне всегда в это время представляется, что я бесконечно счастлива, что вышла за него замуж, и что это-то, вероятно, мне и следует за наказание. Федя, прощаясь, говорил мне, что любит меня бесконечно, что если б сказали, что ему отрубят за меня голову, то он сейчас бы позволил - так он меня сильно любит, что он никогда не забудет моего доброго отношения в эти минуты. (Как-то вечером Федя мне сказал: "Как мне тебя не любить, ведь вас теперь двое; я очень люблю тебя, а нашего ребенка заранее обожаю".)

Пятница, 19 июля (7).

Сегодня я проснулась ужасно рано, кажется, часов в 6, и просто испугалась. Ну, что я теперь буду делать; мне все приходят эти грустные мысли на ум, и я желаю теперь поскорее заснуть. Мне кажется, что лучше ничего не могло бы теперь быть. Я накинула [на] себя тальму, мне сделалось жарко, и я заснула. Так я проспала до 1/2 11-го. Проснулась я оттого, что вдруг увидела Федю, который сидел у меня на постели и смотрел на меня. Я спросила, что он? Он отвечал, что пришел на меня посмотреть, что я так долго сплю. Мы поговорили немножко, и я встала. Но я сегодня опять нездорова, меня опять тошнит (а вчера утром так и рвало жестоко). Я встала. Федя был такой жалкий. Потом часу в первом он взял один золотой, и я еще дала ему из скопленных одну пятифранковую монету, и пошел с ними на рулетку. У меня было отложено 4 флорина, я ему их отдала. У нас в доме осталось 5 флоринов, но за обеды не заплачено за 3 дня, а завтра придется платить за квартиру, но чем? Федя ушел, но потом воротился и сказал, что все проиграл. Он заложил по дороге свое обручальное кольцо за 20 франков, но, как назло, не взял ни одного удара. А какое у нас было маленькое желание - всего только хоть взять 2 или 5 монет, и мы были бы счастливы. Но это нас наказывает судьба за то, что мы были тогда недовольны, когда у нас было 160 монет, и хотели больше. Но, видит Бог, я большего не хотела; большего хотел Федя, и для кого? Не для себя, а для этих недобрых людей, которые его так мучают. Ведь ничего бы из выигранных денег мы не получили, а все бы пошло на них, это уж так. Мы сидели еще более опечаленные; что теперь делать, что заложить? У меня есть кружевная мантилья Chantilly. Я отдала ее Феде; он понес ее к ювелиру, но тот отвечал, что берет только золотые вещи, а в других вещах толку не понимает, а потому и не берет. Он указал другого какого-то Weissmann, который этим занимается. Федя туда заходил, но дверь была заперта. Тогда он воротился домой, весь измокший от дождя, который, как назло, сегодня так и идет, как из ведра. Потом Федя еще раз сходил до обеда, но опять не застал дома. Наконец, пообедав, он отправился; я поручила ему также зайти на почту. Федя скоро воротился и сказал мне, что этот закладчик таких вещей не принимает. Он дал адрес М-me Etienne, магазин которой находится на площади. Федя заходил туда, но самой не застал, а застал сестру, которая сказала, что она не знает, возьмет ли сестра, но чтобы он пришел завтра утром, в 10 часов. Тут Федя видел кружевную косынку, называемую Lama. Он спросил, что стоит; сказали ему 48 гульденов. Потом Федя полежал несколько времени очень грустный и пошел на рулетку, взяв с собою мое обручальное кольцо, которое он также заложит. Ну, разумеется, из этого ничего выйти не может: на какие-нибудь три 5-франковые монеты много не разгуляешься. Федя был весь день сегодня ужасно грустный. Мне это тяжело видеть, тем более, что ничем тут помочь не могу. Я просила Федю, чтобы он пошел в читальню и посидел там, потому что ему ужасно как скучно сидеть дома. Он давеча говорил: "Вот я тогда уходил и мне было очень весело, а тебе-то каково было, каково было сидеть в такой тюрьме." Да, действительно, было ужасно тяжело, но все-таки не так, как теперь. Немного спустя я тоже пошла погулять, дошла до вокзала и посмотрела в окно читальни. Мне показалось, что у стола сидит Федя; потом я опять прошла мимо. Действительно, это был Федя, который сидел, облокотившись на локоть, и читал газету. Я прошлась еще немного, но пошел дождь, и я воротилась домой. Дома делать ничего не могу, на ум ничего не приходит, кроме этой неотвязной тоски, которая меня так и гложет, так и мучает, и не с кем мне ее разделить, а ведь переносить одной ужасно трудно, еще тяжелее. Феде же я не могу ничего говорить, потому что я знаю, что и ему очень тяжело, так зачем же увеличивать эту тягость тем, что постоянно тосковать о своей (тоске); я ведь могу и одна вынести. Поэтому я стараюсь быть веселой, даже смеялась и рассказывала ему анекдоты. Федя сказал мне, что "это очень хорошо", что "это показывает довольно высокий характер - не унывать в беде, а, напротив, сохранять как можно больше бодрости". Но когда я пришла с прогулки домой, мне сделалось до того тоскливо, что я решительно не знала, что мне и делать. Боже мой, что бы я, кажется, ни дала, чтобы тут была мама; как бы мне тогда было легко. Я знаю, одно ее присутствие было бы для меня утешением. Но от моих даже и писем нет; все это меня ужасно как терзает. Я так много плакала, просто ужас. Наконец, я встала и помолилась Богу, потому что я надеюсь, что он даст мне силы перенести все это. Господи, да такие ли бывают несчастия, это ли можно назвать несчастней; зачем же быть такой малодушной? Но тоска, действительно, гложет до невозможности. Хоть бы Федя пришел поскорее - при нем я плакать не могу. Но у меня и слезы-то теперь нехорошие: они меня нисколько не облегчают, от них не становится совершенно легко на душе, как бывало от прежних слез. Мне и хочется, чтобы пришел Федя, потому что тогда становится легче, и не хочется, потому что, я вижу, ему ужасно тяжело и скучно. Делать нечего, поневоле приходится думать о нашем положении. Я несколько времени молилась, а потом успокоилась. Наконец, я не выдержала и отправилась куда-нибудь пройтись, да кстати и зайти купить кофею и сахару, которых у нас нет. Я уже запирала дверь, но на лестнице встретила Федю, который шел и, как мне показалось в темноте, нес букет. Мне сейчас же представилось, что он, чтобы порадовать меня, вздумал купить букет и истратил полгульдена, который я ему дала. Вот было бы хорошо - на завтра есть нечего, а он покупает букеты. Но Федя сказал, что несет и плоды. Я отворила дверь; он подал мне букет, очень красиво расположенный, какой-то коронкой, с белыми и розовыми розами. Федя просил меня не думать, что принес мне золота, но одно только серебро. Но я была до того рада, что он хоть сколько-нибудь выиграл, и решительно не желала большего выигрыша. Федя подал мне два кольца (мое второе было тоже заложено за 20 франков) и рассказал мне, что получил за него четыре талера и одну 5 франковую монету и с ними отправился на рулетку. Талеры он все проставил, осталась одна 5 франковая монета; он поставил ее и пошел в гору. Дошел до 180 франков, потом опять спустился до 7, опять поднялся, опять спустился до 3 и т.д. Наконец, когда наиграл около 180 франков, то ушел от рулетки. Из вокзала он опять зашел к нашему доброму немцу, которому и отдал 2 золотых за 2 кольца. Тот очень удивился и спросил: "Неужели вы наиграли эти деньги на только что полученные?" Федя отвечал, что да. Немец сказал: "Не играйте, иначе вы все проиграете". Вообще он был страшно удивлен, что Федя мог выиграть такую сумму и в такое короткое время, и предлагал ему выкупить теперь свои вещи, но Федя отложил это до другого раза. Вероятно, этот старичок тоже поплатился на рулетке и дал себе заклятье, несмотря на близость соблазна, никогда не решаться ставить ни одного талера, и твердо исполняет свое слово, а также и всех предостерегает от этого порока. Вообще Федя очень дружен с этим немцем, и тот, вероятно, нам и еще поможет. Федя говорит, что с огромною радостью покупал мне букет, потому что накануне он плакал, говоря, что больше не принесет мне ни букета, ни плодов, а вот теперь ему и удалось это сделать. Мы поставили букет в воду и пошли прогуляться, а также купить провизии. Сначала мы зашли за сигарами, а потом в магазин, где берем кофе (36 Kr., сахар 22 Kr за фунт, свечи 36 Kr.), и купили полфунта сыру чудесного, какого я еще и не едала. Пока мололи кофе, мы отправились прогуляться, рассуждали и были ужасно довольны нашим положением. Да, разумеется, какое же сравнение со вчерашним днем. Теперь, по крайней мере, мы имеем чем заплатить завтра за квартиру - 8 гульденов, не надо стыдиться хозяйки, что у нас нет денег; купили себе припасов больше чем на половину недели, а главное, не нужно ходить к Гончарову и просить его дать сколько-нибудь на прожитие; заплачено за 3 обеда, за которые я еще не платила, и получим возможность выкупить платки. Да, ведь это все сделано хоть с очень маленькими деньгами, но ведь это облегчение. Мы очень радостно поели сыру, напились чаю и поели фруктов. Дали также и Мари, которая очень милая девушка, - ребенок страшный, поминутно хохочет, но, надо отдать ей справедливость, ужасно долго как все делает. Да, мы еще избавлены от необходимости идти завтра к M-me Etienne закладывать мантилью, что тоже большое счастье, потому что, может быть, она очень мало бы что дала, а может быть, и совсем бы ничего не дала.

Суббота, 20 июля (8).

Сегодня утром я рано встретила хозяйку в коридоре и отдала ей 8 гульденов; она была несколько сконфужена, получив эти деньги; вообще она конфузится, когда ей приходится получать деньги за квартиру. Потом я отдала нашей Мари 2 франка. А когда Федя пошел в вокзал, я отправилась выкупать платки. За них я заплатила за метку 1 1/2 флорина. М-me была так любезна, что показала мне какую-то парижскую новость - платки с крошечными точечками - говоря, что это самая последняя новость в Париже, и предлагала мне купить, за каждый платок по одному флорину 30 Kr. Со мной были деньги, но я подумала, что, может быть, они понадобятся на другое, и потому не купила, но надеюсь, что если Федя выиграет, то я буду непременно просить его купить мне такой платочек. Я заходила и на почту, но ничего не получила. Федя же отправился на рулетку, взяв с собою 80 франков, то есть 16 монет, а один золотой остался у меня. Но воротился и сказал, что проиграл, и просил ему дать эту последнюю золотую монету. Я отдала, и Федя отправился, но, разумеется, и ее проиграл - не было никакой возможности выиграть: ведь не идет же такое сумасшедшее счастье человеку. Тут, как Федя говорит, он встретил одного знакомого, который очень вертелся около Феди, заговаривал с ним, хотя Федя решительно его не признавал. Молодой человек объявил, что ненадолго приехал сюда, но что уедет с Гончаровым. Федя мне накануне рассказывал про одного русского, который у рулеточного стола стоял и просил своего знакомого дать ему денег, но тот отвечал, что не даст, потому что тот непременно проиграет. Теперь Федя и припомнил, что просивший деньги и был этот самый молодой человек. Федя немного с ним поговорил, и они расстались. Не люблю я этих гордецов - такие они пошлые, думают о себе невесть что, а, право, ни гроша не стоят. Так и этот мальчишка. Федя воротился домой просто убитый. Что было делать? Мы стали перебирать вещи, что можно было продать или заложить, и остановились на моей меховой шубке. Федя отправился к одному меховщику, которого вскоре и привел с собою, но тот, осмотрев шубку, сказал, что она порядочно вытерта, и что поэтому он ее не купит. Делать было нечего, решились ее оставить за собою. Он советовал ее везти, говорил, что если мы поедем по Швейцарии, то шубка отлично нам пригодится. Когда немец ушел, Федя отправился и заложил опять наши кольца, но на этот раз счастливое мое кольцо, выручившее вчера Федю, не помогло, и Федя проиграл. Так мы очутились совершенно без денег, с обедами не заплаченными еще, но, славу Богу, хоть то, что за квартиру заплачено и закуплены некоторые вещи, как-то: чай, кофе и сахар. Потом Федя отправился по разным магазинам и всем предлагал кружевную мантилью, но везде отвечали, что этим не занимаются, отсылали к другим и даже не удостаивали посмотреть на вещь, так что Федя проходил часа 3 по всему городу, а толку не добился. Все его отсылали к этому Weismann, про которого они говорили, что у него есть банк, что он все принимает. Федя под конец отправился к нему; тот встретил его на лестнице, где он, кажется, бранился с одной дамой, но Федю он ввел в кабинет и сказал ему, что он таких вещей не принимает, а исключительно одни золотые, что он прежде занимался этим, но это невыгодно. Он все-таки осмотрел вещь и показал своей сестре. Тогда они объявили, что сегодня он ничего не может сделать, а что если Федя хочет, то пусть придет завтра, в 11 часов, к M-me Etienne, которая оценит косынку, и тогда он скажет, желает ли он дать что-нибудь под нее, или нет. Таким образом, мы еще не знаем, даст ли он что-нибудь, или нет. Наше положение зависит теперь от Weismann’a. Федя говорит, что он теперь будет довольствоваться 2 - 3 пятифранковыми монетами (чтобы дожить до присылки денег), выиграет и уйдет непременно прочь, потому что иначе играть нельзя, иначе мы пропадем, что теперь следует нам несколько увеличить наши средства и тогда думать о лучшей игре. Мы хотели идти гулять, а мне хотелось зайти в читальню, но пошел сильный дождь, который помешал мне выйти из дому. Пока Федя ходил, я смотрела из окна и видела здешние похороны. Сначала ехала пустая коляска, я не знаю для кого. Потом шел мальчик с черным крестом, который был прикреплен на высокой палке. За ним шли два мальчика в черных одеждах и в небольших белых кофтах, которые несли: один - кадило, а другой - какую-то вещь, которой я решительно не знаю назначенье. Затем следовал, вероятно, ксендз в черном одеянии и в белой кофте, вышитой на подоле. Он нес в руке книгу и читал ее. (На голове у него была какая-то... [Пропуск в рукописи] конечная шапка.) Сзади него шел, должно быть, псаломщик, тоже с книгой. Потом шел мальчик с большим крестом, обвитым флером. Затем уже следовали сами дроги, по сторонам которых шли 4 факельщика с высокими зажженными свечами. Дроги же представляли из себя большой ящик, кажется, желтый, который был разрисован разными знаками. В этом ящике и находился гроб. Позади гроба шли мужчины, кажется, по 2 в ряд, а после мужчин шли женщины в трауре, тоже по 2 в ряд. Впереди всех шла жена покойного и ее сестра, которые горько плакали. Как после оказалось, покойник был какой-то г. Noth, который оставил после себя 5 человек детей, но и некоторое состояние. Мы просидели вместе с Федей, дружно разговаривая, до 11 часов, когда начали звонить в колокол. Это, кажется, couvre feu, то есть старинное обыкновение, заставляющее гасить огни.

Воскресенье, 21 июля (9).

Сегодня я нарочно разбудила Федю пораньше, чтобы он не опоздал к Weismann. Тот мог сказать, что он Федю ждал, и уйти, так что все дело бы пропало. Он пошел, а я в это время молилась, чтобы только он мог заложить эту вещь, и чтобы она не пропала. Я даже смерила, сколько было аршин - 7 аршин и широкое кружево (косынка) (также 33 зубца и, кажется, 14 зубцов в косынке). Федя, наконец, пришел и принес 3 золотых, то есть 60 франков. Он мне рассказал, что когда пришел к лавке Etienne, она была заперта; пошел к Weismann, и он заперт, "Ну, - подумал он, - все кончено", но, однако же, он встретил Weismann’a на улице, и тот предложил ему вместе идти к Etienne. Они подождали несколько времени, пока лавка ее была отперта, и пока она воротилась от проповеди. Потом Weismann пошел один к ней в магазин и, возвратившись, сказал, что эта вещь не модная, что это больше уже не носят, но что он согласен дать 60 франков на один месяц, сказав, что "если по прошествии месяца не выкупите, то вещь непременно пропадет". Он заранее сказал Феде, что за золотые вещи дает только 1/4 стоимости. Следовательно, она оценила ему мантилью франков в 300, если не более; следовательно, им будет очень выгодно, если она им останется. О, Господи, не допусти до этого! Мне так больно даже и подумать об этом, что вещь, которая была так дорога для меня, вещь, которую мы с мамой, с таким трудом, приобрели, может пропасть за какие-нибудь 15 рублей. Я пошла в это время на почту и хотела уже отдать там мое письмо к нашим, в котором я бранила их ужасно за долгое молчание и также просила прислать несколько денег, чтобы выкупить мантилью, но когда я прочла их письмо, то чуть было не расплакалась. Одна какая-то девица все время смотрела на меня, пока я читала свое письмо, все следила за выражением моего лица. Мне было невыразимо тяжело. Мама мне объявила, что К. не может более держать мебель и хочет ее оставить у себя, если мы ее не выкупим; что Быстроумов уже наведывается к маме за деньгами, и вообще много неприятных вещей. Я была так убита, что едва не расплакалась на почте, но когда я пришла домой, то дала волю своему горю и ужасно много плакала. Действительно, лишиться мебели, которая была мне подарена папою и дана мамою, которая так много стоила нашему семейству, мне было слишком тяжело. Мне кажется, лучше бы было перенести какую-нибудь тяжкую болезнь, чем это несчастное положение. Я ужасно много плакала и решительно не знала, на что решиться. Наконец, пришел Федя; он вошел очень бледный и стал предо мной на колени. Он сказал, что все кончено: что он все проиграл, что у него было уже 45 франков, но что он не удовольствовался и все проиграл. Это ужасно как поразило его - я просто начала бояться, как бы припадок с ним не случился. Я сказала ему, что получила письмо от мамы, и рассказала ему свое горе. Он выслушал и тогда решил, что нужно будет просить Каткова прислать эти деньги маме, чтобы она могла выкупить мебель, а потом ее заложить и деньги прислать нам. Но так как у нас решительно теперь нечем жить, то мы покамест должны будем просить у мамы, чтобы она дала нам 50 рублей на прожитье. Так мы и порешили. Я села писать к маме, описала все наше скверное положение и просила помощи. После обеда Федя несколько времени лежал и раздумывал, как ему быть: сходить ли к Гончарову сейчас, или же подождать и пойти к нему завтра утром, часов в 10, когда он только встает, потому что когда бы только Федя к нему ни приходил, никогда не заставал его дома, ну, а теперь он мог застать его за табльдотом. Федя хотел просить у него... [Пропуск в рукописи] золотых. Я ему советовала лучше идти теперь, чтобы не трудиться завтра так рано, и тогда он может не застать его тоже дома. Федя пошел, пришел в отель "Европа", но там ему сказали, что Гончаров еще обедает, и просили зайти чрез 15 минут. Он пошел, погулял и пришел именно в то время, когда тот уже выходил из отеля. Первый вопрос Гончарова был: "Ну, что, как ваши дела? Мои уж слишком плохи, плохи! Я вчера дал одному господину 500 рублей взаймы, а он их проиграл; я взялся играть за него, выиграл ему целую груду золота, но он все спустил". Тогда Федя сказал ему: "Я к вам насчет одного дела. Я решительно проигрался - до последней копейки. Третьего дня у меня было 160 золотых, а сегодня нет ни одного гульдена. Поэтому я пришел у вас попросить 3 золотых." - "Сколько, сколько?" - вскричал Гончаров. Федя повторил, что три золотых. - "Ну, столько-то я могу всегда ссудить, отвечал тот, но никак не больше, потому что я и сам еду через неделю в Париж, следовательно, мне деньги нужны". Федя отвечал, что ему нужны деньги только для домашних расходов, пока ему пришлют из России, а что через неделю он непременно ему отдаст. Гончаров тотчас же вынул из кармана кошелек и дал Феде 3 золотых. Федя сказал, что это будет ему совершенно довольно на карманные расходы, пока придут деньги из Петербурга, но обещал ему непременно вернуть их через неделю. Так они расстались, очень сконфуженные друг другом. Федя сказал, что заходил к нему третьего дня, но уже по другому случаю - именно, он хотел отдать Гончарову деньги, прося его передать их Тургеневу (ах, зачем он не сделал этого, как хотел), и вот теперь что случилось - и у самого нет. Гончаров отвечал, что он с удовольствием взялся бы за это дело. Потом Федя просил его не говорить никому; тот отвечал, что, конечно, никому не скажет. Таким образом, Федя принес домой деньги 3 золотых, но тотчас же оделся и отправился в вокзал, сказав, что будет доволен, если у него будет хоть 3 пятифранковых монеты, то он непременно уйдет. Я долго ждала его. День был великолепный, но я никуда не выходила, да и все эти дни мне никуда не хочется идти. Я много плакала и молила Бога, чтобы он нас спас. Я была почти уверена, что Федя проиграет эти деньги: ну, много ли это, 12 монет, как раз можно их спустить.

В это время мимо наших окон проехало несколько колясок, в которых сидели разряженные гости, и, наконец, коляска, в которой на переднем плане сидела какая-то дама в померанцевом венке на голове и мужчина, тоже с померанцевым венком на груди; напротив них сидела какая-то дама, державшая на руках маленького ребенка. Мари мне объяснила, что это происходило крещение в церкви, и что мать крестная должна непременно иметь на голове венок из цветов, а крестный отец - букет. Федя пришел, кажется, часов в 8 и объявил мне, что выиграл 3 пятифранковых монеты, но одну тут же и разменял и купил фруктов, но когда захотел заплатить торговке деньги, то оказалось, что ему в рулетке дали нечаянно вместо пятифранковых монет два по два гульдена. Одна из этих монет в 2 гульдена была, как сказала торговка, очень редкая. Федя отдал ее мне, да еще одну пятифранковую монету на расходы. Я была этому очень рада и тотчас же отдала Мари за 2 обеда, за которые мы были должны. Таким образом, у нас снова очутилось 12 монет, данных Гончаровым. Федя говорил, что как только он вошел в вокзал, как сейчас же и встретил там Гончарова, так что ему было очень неловко. Потом Федя просил меня приодеться, и мы отправились к вокзалу; сегодня народу удивительно как много, так что была просто толкотня. Мы походили несколько времени и пошли в кабинет для чтения; там дам уже не было, потому что был вечер, но сидело несколько мужчин. Мы тут посидели с 10 минут и я читала "Северную Пчелу". Федя показал мне, как входят в читальню, так что в другой раз я могу отправиться одна. После мы воротились домой и хоть с несколько спокойным сердцем пили чай. Но какое это было спокойствие: вещи заложены, Гончарову должны, а между тем завтра же эти деньги будут проиграны. Я сегодня, пока Федя ходил к Гончарову, отправила письмо к маме, в котором просила ее о деньгах. Как мне было невыразимо больно писать это письмо: я знаю, что бедная мамочка непременно подумает, что мы в крайней нужде, и будет страшно страдать за мою участь. Добрая, милая мамочка, как она нас любит и как бы она желала для нас счастия, а то эти вечные лишения, эти вечные просьбы денег от нее так и показывают ей наше незавидное материальное положение, хотя она и знает, что я очень счастлива, потому что Федя меня любит.

Понедельник, 22 июля (10).

Мы встали сегодня утром с тяжелым чувством боязни, что эти деньги будут проиграны. Обыкновенно Феде никогда не удается выиграть, когда он пойдет в первый раз. Мы это очень заметили. Обыкновенно самые удачные для него часы - это от 2-х до трех, а потом вечером, около 6 часов. Федя отправился, а я уже приготовилась к тому, что эти деньги будут проиграны. Действительно, Федя говорит, что когда он пришел, то неудача была страшная: именно 4 раза сряду было zero, ну как же тут было ставить? Он думал, что ведь, наконец, zero перестанет выходить, а между тем оно так и выходит. Ну, разумеется, и проиграл. Мне было невыразимо тяжело; я просто вышла из себя и несколько раз говорила: "О, подлость, подлость, проклятие!" Действительно, было очень тяжело, обидно как-то, что мы до такой степени несчастны, что даже не имеем возможности выиграть хотя бы только на наши ежедневные нужды. У меня в кошельке была одна 5-франковая монета, один двухгульден и еще очень немного мелочи. Федя взял у меня эту 5-франковую монету и пошел, но вскоре воротился, потому что сейчас же ее проиграл. Делать было нечего; конечно, следовало эту монету оставить на наше житье, но этого мы не сделали. Он просил меня дать ему остальную монету, я отдала, и он пошел. Тогда я стала молиться и просить Богородицу помочь мне, как она мне постоянно помогала, чего я совершенно не заслуживаю. Я была как-то уверена, что Федя непременно выиграет. Мне казалось, что если у меня будет эта вера, то выигрыш несомненен. Я была так твердо убеждена в этом, что когда Федя вошел, я сказала себе: "Он выиграл". Действительно, он сказал, что поставил эту редкую монету и выиграл, потом еще и, наконец, на нее наиграл 17 двухгульденников, но потом, спустив 5, когда у него осталось 12, ушел домой. Это были почти те же самые деньги, которые он взял у Гончарова. Я была невыразимо рада этим деньгам, потому что мы могли бы ими прожить несколько времени. Принеся 12 двухгульденников, Федя взял у меня два и сейчас же пошел на рулетку, хотя я ему решительно этого не советовала, потому что я заметила, что когда он шел на рулетку по выигрыше, ему не удавалось выиграть ни одного гульдена. Но он говорил мне, что ему нужно выиграть на бутылку вина и что он будет совершенно доволен. Федя отправился, но скоро с досадой воротился, потому что проиграл. Мы разменяли один гульден на вино и разности, а у него осталось 9 серебряных монет, с которыми он и пошел после обеда играть. Во время его отсутствия приходил ко мне какой-то старый, очень глупый немец. Он назвал себя Александром Мейером и спросил, нет ли старых вещей. Я ему показала сапоги и платье мое синее. Он все меня упорно спрашивал, сколько же моя цена. Я отвечала, что мне никогда не случалось продавать, а что пусть он сам скажет, что это стоит. Но он мне все продолжал совершенно по [прежнему] говорить: "Сколько же вы хотите?" Потом он сказал мне, что такое, как мое, платье, синее, можно купить за 2 гульдена новое, что он человек бедный, что ему можно уступить, потому что ему нужно для его жены и т.д. Но я сама теперь почти нищая и благотворительности, право, не могу делать. Мы долго с ним толковали, но решительно ничего не вышло, потому что он мне сказал, что придет еще через 14 дней, так будем ли мы еще здесь? Наконец он ушел. Пришел домой Федя, проиграв все, так что у нас ни гроша не осталось. Федя был в совершенном отчаянии, говорил, что погубил меня, что теперь все пропало, и был в таком сильном отчаянии, что я не знала, как его и утешить. Наконец, он, как и я, решил, что больше ходить на рулетку незачем, что это решено, что на рулетку он больше не пойдет; потому что это было видимо, что судьба не хочет, чтоб мы что-нибудь выиграли; ведь давалось же в руки счастье, - было 168 золотых, мы не хотели удовольствоваться, так пусть же нам ничего не будет; сколько ни закладывай вещей, сколько ни занимай - все будет проиграно. И теперь решено, что на рулетку ходить нельзя. Ведь сегодня было покойно нам. Божия Матерь нам помогла, дала нам 17 гульденов, а потом 12, но мы не умели их ценить, мы захотели больше, так вот теперь и наказаны. Этими 24 гульденами мы могли бы очень долго жить, именно до присылки денег, и как было бы хорошо. Но что ж теперь было делать? Федя заходил по дороге к одному меховщику, но его дома не было; обещали, что будет дома завтра. Жена этого человека Феде очень понравилась - она очень простая и добрая, так что, может быть дело сладится и нам удастся продать шубу. Но сегодня, кажется, что Федя принял твердое решение не ходить больше на рулетку, не знаю, на сколько времени у него станет этого решения. Федя говорит, что когда ставит монету, то у него сейчас же в голове мысль: "Вот это Ане на хлеб, это ей на хлеб". Я не знала, как и утешить Федю, и предложила ему, несмотря на позднее время, идти гулять, но уж, конечно, не к вокзалу. Мы вышли из дому и отправились к Новому замку, дошли до церкви и потом по крутым ступеням подошли к Schloß Staffeln [Подножию замка (нем.)]. Когда мы взошли наверх, то оттуда смотрели на этот проклятый дом, на эту проклятую рулетку, которая заставила нас так много страдать. Мы очень долго гуляли там, и мне очень понравилось. Был тихий, прекрасный вечер, так что я с удовольствием гуляла. Потом зашли в сад замка и оттуда пошли по дороге, где обыкновенно ездят экипажи, и шли от скамейки до скамейки и непременно несколько времени сидели и отдыхали, потому что я нынче очень скоро устаю. На одной скамейке мы застали, должно быть, жениха и невесту или не знаю как сказать. Они сидели в очень интересной позе и, видимо, были недовольны нашим приходом, но, впрочем, мы недолго сидели, и как только я несколько оправилась, тотчас пошли домой. Когда мы стали подходить к дому, то Федя сказал мне: "Вот уже начинается город, и мы, пожалуй, и дома будем скоро". Я же ему показала, что мы уже у ворот. Это его так удивило, что он сказал: "Удивительная ты женщина, как это ты верный путь отыскала, чтобы дойти до дому". Я ему сказала, что в то время, когда он уходил, и я тоже уходила гулять, поэтому я много и знаю. Федя все упрекал себя, зачем он все это время меня оставлял одну; что он уже две недели здесь, а окрестностей совершенно не знает; что мало того, что деньги, но и времени сколько пропало. Пришли мы домой; тяжело было ужасно - все разрушено, делать нечего, ни читать не хочется, да и нет нового, все уже перечитано, работать тоже не хочется, все мысли переходят на то, как мы теперь проживем, что мы теперь станем делать, как будем жить.

Вторник, 23 июля (11).

Сегодня Федя встал довольно рано, чтобы идти к меховщику, но уже не застал его дома. Но ему дали там девушку, которая пришла к нам и взяла от нас салоп, а после полудня сам Федя сходил к меховщику; тот оказался добрым, но себе на уме немцем, осмотрел салоп и объявил, что больше 8 гульденов не даст. Делать было нечего, пришлось это взять, а между тем этот салоп на меху, на лисьем, и стоит, я думаю, рублей 30, если не более. Федя просил дать хоть 10 гульденов, но тот не согласился, и Федя решил взять 8. Шубка осталась у меховщика, а Федя пришел домой. Дал он ему талерами, а Федя уже заметил, что на талеры ему никогда не счастливилось - вечно он проигрывал. Он получил 4 талера и 3 взял с собою, а мне один оставил на кушанье. Он был уверен, что теперь он выиграет. Следовательно, его решимости хватило только на один день, а затем опять желание выиграть, опять обогатиться. Федя пошел и, разумеется, проиграл. Потом воротился домой и просил меня дать ему этот последний талер, хотя у меня и ничего больше не оставалось. Я его убеждала этого не делать, потому что видно было, что судьба не хочет, чтобы мы что-нибудь выиграли. Но он хоть и сам соглашался, что ничего не выиграет, но все-таки взял. Потом воротился и сказал, что проиграл. Мы опять без денег, с одним гульденом, и должны за 2 дня за обеды. Когда он уходил, я читала баденский "Baden-Blatt", принадлежащий хозяину, и узнала, что здесь существует какой-то Castorph, который имеет бюро. Мы решили сходить к нему и спросить, не может ли он нам достать денег под залог наших вещей. Мы пообедали и потом часов в 6 пошли в Lichtenthalerstraße искать этого человека. Дом мы скоро нашли, но самого его дома не застали. Нам сказали, чтобы мы пришли завтра в 12 часов. Я забыла сказать, что сегодня Федя написал письмо к Каткову, в котором просил его выслать деньги маме, а я также написала письмо к маме, в котором еще усиленнее просила ее хоть сколько-нибудь прислать нам на время, а потом она может получить от Каткова. Я не знаю, что из этого выйдет, пришлет ли она нам сколько-нибудь. За письма отдала 28 крейцеров; осталось немного. Потом пошли гулять, но я так скоро устаю, что мы должны были посидеть на променаде. Потом пошли по вчерашней отлогой дороге к Новому замку и опять сидели на скамейке, чтобы несколько отдохнуть. Федя меня все поддразнивал: он мне говорил, что я теперь плохой ходок, что теперь уж я не та, что мне уже по горам не ходить. Пока мы шли, вдалеке началась буря - сильная молния и гром; потом и до нас дошла. Мы пришли в сад замка и очень немного посидели на скамейке, как упало несколько капель дождя. Федя начал браниться, зачем мы сели, и мы поспешили по нашей прямой лестнице добраться до дому. Шли мы довольно скоро; Федя был ко мне очень нежен; по лестнице Федя вел меня под руку, потому что я боялась упасть. Но только что успели прийти, как начался сильнейший дождь, решительная буря с громом и молнией, совершенно такая, какая была в тот вечер, когда у нас было 168 золотых, но какое же различие между тогдашним положением и теперешним. Господи, как мне все это тяжело - иной раз мне просто хотелось бы теперь умереть! Положение ужасное, денег решительно нет, да и не предвидится, где взять. Пили чай, сегодня и я выпила, потому что не пила уже с месяц: чай мне не нравился. Вообще у меня до невероятности странные вкусы: что нравится мне сегодня, то перестает нравиться и даже становится противным завтра. Затем мы с Федей рассуждали о различных способах прожить здесь и о средствах, которыми будем жить на будущее время. Но мне очень нездоровилось, и я скоро заснула на его постели.

Среда, 24 июля (12).

Сегодня в 12 часов мы отправились с Федей к тому господину, у которого есть бюро. Мы застали его дома, и я разговаривала с ним по-немецки, потому что Федя очень трудно объясняется на этом языке. Тот нам дал адрес Weismann’a, но мы ему сказали, что Weismann не берет платьев. Тогда он просил наш адрес, чтобы прийти к нам осмотреть наши вещи; мы ему дали и ушли домой, а он обещал прийти в 2 часа. Мы воротились, и я стала убирать комнату, потому что когда убирает Мари, то она это делает до такой степени долго, что нет никакого терпения видеть, как она неповоротлива. Он скоро пришел, посмотрел на вещи и сказал, что пришлет какого-то маленького человека, который берет такие вещи, но при этом он сказал, что следует написать на записке, что мы продали эти вещи, а что все-таки можно эти вещи через месяц выкупить. Когда он ушел, мы с Федей рассуждали о неловкости такого уговора, потому что очень может случиться, что этот господин откажется потом выдать вещи, сказав, что мы ему их продали. Но делать ведь нечего, приходится, как ни на есть, да отдать. Через час пришел какой-то маленький немец, мне кажется, из жидов. Мы ему показали платья, но он сказал, что он только покупает, а в залог не берет, а в женских платьях так и решительно не понимает толку, а что нет ли у нас мужского платья? Федя показал ему свое теплое пальто коричневое, которое очень хорошее, но только с плохой подкладкой. Он предложил за него 8 гульденов; это просто смешная цена, потому что оно стоило ему рублей 70, если не более. Потом про мое пальто он сказал, что даст за него 6 гульденов; а когда Федя предложил ему купить старое платье - старый сюртук и старое пальто, то тот дает нам всего только 2 флорина (1 р. 20 к.) Но разве это возможно, разве это нам может помочь? Мы показали ему сапоги, он их приложил на свою ногу и даже надел шапку на голову и сказал, что если мы хотим, то он даст нам 3 франка. Но мы спросили 4 франка - это 1 р. 12 к., он согласился, но вынул какие-то прусские монеты, которым мы не знали цены, и хотел нам дать их. Разумеется, он тут бы нас отлично обманул. Но мы потребовали, чтобы он нам дал франками. Тогда он дал франк, потом 2 полуфлорина, которые он каждый считал не за 1 франк и 4 крейцера, а за один франк и 2 крейцера, то есть украл на каждом полуфлорине по 2 Kreuzer. Этакий негодяй, уж на грошах да надо обмануть, а это все прославленная немецкая честность! Я увидала, что он непременно хочет нас обмануть, а потому назло решилась не спускать ему ни Kreuzer’a, так что ему пришлось еще достать 12 крейцеров, и то обманул на один. Конечно, все это неважно. Он ушел, сказав, что у него есть одна знакомая, которая дает под залог, так что она придет посмотреть вещи. Он ушел, а мы остались. Мне было ужасно как грустно: что тут делать, когда они такие мошенники и дают так мало. Этак придется умирать с голоду, если они за всякую вещь будут давать так мало. Через час пришел этот же старичишка и сказал, что его знакомая больна и не может прийти. Потом он остановился, чтобы поговорить, и спросил, сколько мы возьмем за пальто, что он дает за пальто 8 гульденов. Мы отвечали, что это невозможно. Тогда он сказал - 9 гульденов, наконец, надбавил 9 гульденов 20 крейцеров, а за старое платье предложил вместо двух 3 флорина, но я отвечала, что это невозможно, что мы за эту цену не отдадим. Мы ему сказали, что за пальто возьмем 50 франков; он махнул рукой и ушел от нас. Я думаю, что он придет еще раз и предложит несколько высшую цену, но все-таки это еще очень мало. За обедом у нас была сегодня цветная капуста - кушанье, которое я больше всего люблю, так что я просто с жадностью ела, мне было так приятно, просто ужас; я просила, чтобы нам почаще давали цветную капусту. Вечером мы пошли с Федей гулять (сегодня погода прекрасная), и было уже часов 7, так что солнце стало заходить; шли мы по аллее, которая представляет прелестный вид, мы им залюбовались, шли мы неторопливо и очень часто отдыхали на скамейках, которые здесь попадаются довольно часто. Здесь две дороги: одна для экипажей, более отлогая, но зато и дальняя, а другая для пешеходов, прелестная дорога - нужно идти среди прекрасного лесу, и на каждом перекрестке находится камень, на котором нарисована стрела, указывающая на Alten Schloß [Старый замок (нем.)]. Нам много попадалось навстречу пешеходов, которые уже возвращались оттуда. Мы долго шли, так что уже слышали, как пробило 8 часов, а здесь темнеет очень скоро, но все еще до замка не дошли. Тут нам попалась навстречу какая-то немка, которая очень весело и с песнею бежала с горы. Мы сначала подумали, что это пьяная, но это оказалась очень милая немка. Она сказала нам, что мы уже недалеко от замка. Прошли мы мимо фонтана, который очень приятно журчал в тишине леса, и, наконец, стали подходить к замку по очень крутой дороге. Я все время опиралась на руку Феди, и мы часто целовались. Мне всегда представляется, что ему ужасно как скучно ходить со мною гулять, но тут я заметила, что, напротив, он с удовольствием ходит и говорит со мной. Дорогой он много тосковал о том, что сделал, что проиграл и отнял у меня все мое богатство; я его утешала тем, что ведь у нас все общее, следовательно, не надо сокрушаться; все это не так важно, чтобы горевать; а вот лучше, если б наше теперешнее-то положение как-нибудь прекратилось. Наконец мы пришли к замку. На воротах замка находится надпись, что просят, во избежание лесного пожара, не бросать окурков на деревья. Мы думали сначала, что за вход берут деньги, а потому решились туда не входить, но потом мало-помалу вошли. Пред входом находится площадка, на которой расставлены были столики. Здесь находится ресторан и можно обедать. Разумеется, я думаю, у них большие барыши, потому что это почти единственное место, куда все ездят, а уж каждый непременно хоть что-нибудь да съест или выпьет здесь. Я очень жалела, что у нас не было денег, я бы с удовольствием выпила здесь пива или что-нибудь, потому что после такой прогулки мне очень хотелось пить. Вошли мы сначала через второй дворик и пришли в большую залу, которую Федя назвал двором, но мне кажется, что это была самая большая зала замка, потому что другой такой здесь не было, иначе где же могли они собираться? В одной стороне находится какое-то углубление; здесь, вероятно, был тайный проход какой-нибудь. Среди залы находится столб; не знаю, принадлежит ли он к этой зале, мне кажется, что принадлежит и служил прежде для украшения залы. Вот, наконец-то, я в рыцарском, в настоящем рыцарском замке, построенном в 10 столетии; прошло уже 8 веков. Я думаю, лет 500 как он необитаем. Замок довольно порядочно еще сохранился, сложен из дикого камня, но чрезвычайно беспорядочно, совершенно без соблюдения красоты, а только была бы прочность; это именно им и требовалось. Где-то в стороне мы видели две темные комнаты: одна была совершенно без окон, другая же с маленьким окном. Вероятно, это были тюрьмы для пленников; тут сидели и мучились, может быть, многие годы несчастные, попавшие в их руки. Из одной комнаты шла лестница в особенную башню; здесь, может быть, жила владетельница замка, какая-нибудь баронесса. Как много лет прошло с того времени, когда замок совершенно покинули, - это можно судить по тому, что среди комнаты выросли огромные деревья, липы и вязы; пола здесь нет, а просто земля. Мы взошли по очень узенькой лестнице на башню, во второй этаж, но оттуда уже начинается лестница новейшего устройства, очень широкая и удобная. Потом разными переходами мы взошли на башню и отсюда смотрели на горы. Вид очень хороший, жаль только, что уже была половина (1/2) 9-го, и солнце уже скрылось, так что все это представлялось нам в тумане. Вдали где-то извивалась на значительном пространстве большая река; не знаю, что это было, может быть, Рейн, а впрочем, может быть, я и ошибаюсь. Вдали мелькают горы, французские Вогезы, довольно невысокие горы. Мы решили с Федей прийти сюда когда-нибудь днем, в светлую пору, потому что идти по лесу совершенно не жарко, и вот тогда-то и осмотреть хорошенько все. На самую высокую башню мы не всходили. Во-первых, было довольно темно, а во-вторых, я боялась, чтобы такая высокая прогулка не имела дурного влияния на меня: я ведь должна беречь своего будущего ребенка, наше дорогое счастье, я не смею рисковать его жизнью: ведь потеря его была бы страшным несчастьем для нас обоих. К тому же заболеть теперь было бы ужасно - нужен будет непременно доктор, а денег решительно нет, Федя будет в ужасном беспокойстве, поэтому следует непременно беречься. Минут с десять мы смотрели вокруг; мы находимся наравне с той высокой башней, которая стоит на Mercuriusberg и которая всегда пред глазами вокзала. Вокзал же и русская церковь представляются глубоко под нами, хотя когда мы находимся у Нового замка, то нам Старый замок представляется расположенным не слишком высоко. Проходили мы там минут с 10, потом стали спускаться, так как начало чрезвычайно как скоро темнеть. Федя очень боялся, чтобы мы как-нибудь не потеряли дороги, но я ее твердо помнила, да и к тому же было достаточно светло, чтобы различать камни, означающие путь. Мы шли довольно быстро, я думаю втрое скорее, чем давеча, так что подошли к Новому замку, когда пробило 9 часов. Прогулка эта была удивительно хороша, и нам обоим так понравилась. Был прелестный вечер. Даже несмотря на наше незавидное положение и тяжелые мысли, мне было очень приятно так прогуляться. Идти вниз по прямой лестнице невозможно, так что мы должны были идти длинной дорогой; на пути несколько раз отдыхали, и я пришла домой очень усталая. Дорогой мы мечтали о том, как приятно теперь напиться чаю, но были совершенно разочарованы, когда узнали, что наша девушка еще и не думала нагревать воды, хотя уж и было около 1/2 10-го. О, глупость, глупость немецкая! Каждое утро Мари нас спрашивает: "И кофе также?" Она очень хорошо знает, чот мы всегда пьем утром и чай, и кофе, но догадки нет такой, чтобы самой догадаться, что мы и сегодня по обыкновению будем пить кофе. А после обеда, если ей не скажешь, чтобы она приготовила кофе, она ни за что и не приготовит. Сегодня я с большим удовольствием напилась чаю, чего уже давно не было, потому что я как-то невзлюбила чай и вот уж не пила его 2 месяца, но здесь мне так понравился, что я выпила, кажется, чашки 4. Потом легла спать и отлично спала. Когда прощались, Федя был так добр и нежен со мной. Как я счастлива, и какой у меня прекрасный и добрый муж, и как я его люблю. Сегодня Федя видел во сне, что Катков ему пустил кровь. Что это такое значит?

Четверг, 25 июля (13).

Сегодня утром я сходила к M-me Zeitz, у которой были отданы наметить наши платки; я ей отдала еще 12 платков и еще полдюжины, и когда отдала работу, то спросила, не знает ли она кого-нибудь, у кого можно заложить наши вещи. Она отвечала, что есть некто Weismann, но я сказала, что он не берет платьев. Тогда она отвечала, что она бы взяла, но только это им запрещено, а во 2-х, у них нет на это капиталу. Они каждый месяц должны платить в разные места и потому не имеют свободных денег, чтобы их так употребить. Это очень милая старушка. Она мне дала адрес и была очень ко мне любезна. Она мне не советовала никому другому закладывать, говоря, что очень может случиться, что мы назад и не получим вещей, как это здесь часто случается. Я пришла домой и сказала об этом Феде. Делать нечего, мы пошли опять к Castorph, но сегодня его дома не было: он куда-то уехал; видели там его жену и дочь - жену, которую мы вчера встретили в виде кухарки, но теперь она была немного лучше приодета. Мы с нею заговорили насчет платьев, и она, как кажется, очень бы хотела сама их купить, но мы сказали, что мы не хотим, чтобы они пропали, а непременно хотим их выкупить. Я много с нею говорила по-немецки. Она мне обещала кого-то послать посмотреть платья, сказав, чтоб мы ждали ее до 3-х часов. Я пошла домой, а Федя пошел к Weismann’y посмотреть, дома ли он. Когда я воротилась домой, то, не знаю, почему мне вздумалось разбирать мой чемодан. Вдруг к моему ужасному удивлению я нашла там серебряную монету, вроде полталера. Этой монеты я прежде никогда не видела и решительно не знаю, как это случилось, что она ко мне попала в чемодан. Тоже я и не копила, чтобы скопить деньги, потому что я коплю только на память очень маленькие медные монеты, а не серебряные. Это меня ужасно как удивило. Я спросила у Мари, какая это монета. Она пошла к хозяйке, и та сказала, что это 35 Kreuzer’ов, но потом, когда Федя разменял, чтобы купить папирос, то ее приняли за 17 Kreuzer’ов.

Пришел Федя, он был в читальне. Мы ждали эту даму, но она не пришла. Мы пообедали очень грустные, потому что у нас очень мало что осталось. После обеда я написала письмо к маме, в котором опять просила ее, и вложила также письмо к Маше, прося ее выслать мне 25 или 20 рублей на несколько дней. Не знаю, будет ли успешно мое письмо. Дай-то Бог! Федя понес письмо на почту, а оттуда пошел к Castorph. Жена его была очень удивлена, что эта дама не пришла, и сказала, что непременно придет с нею завтра, в 11 часов. Федя, придя домой, рассказал свой очень смешной разговор с этой немкой, который он вел на немецком языке. Решительно Федя притворяется, что не знает немецкого языка. Когда он со мной, то он очень затрудняется выражаться, и я обыкновенно за него говорю. Но когда он один и когда ему непременно нужно говорить, то у него откуда-то так и берутся слова, такой полный выходит разговор. Он весь свой разговор передал мне по-немецки точно так же, как он там с нею говорил. Она спросила его: "Эта была с вами ваша жена?". Он отвечал, что да. "Sie ist hubsch" [Она красивая (нем.)] - сказала она. Федя отвечал, что да; что он не знает, как для других, но что для него она лучше всего на свете. Потом сказал, что мы женаты только всего 5 месяцев. Немка удивилась. Тогда Федя сказал, что мне 20 лет, а ему 40, что она, вероятно, удивляется, что он старый, а я молодая. Она тотчас же ответила, что это неправда, что он вовсе не стар. Федя прибавил, что у его жены было 3 жениха, но она ни за кого не пошла, а пошла за него и любит его. Так что немка была очень поражена и, кажется, стала удивляться нашему семейному счастью. Все это Федя мне рассказал на прекрасном немецком языке, очень свободно, и даже избирал такие слова, которые он прежде ни разу не говорил. Потом мы пошли погулять по прямой лестнице к Новому замку, а оттуда по вчерашней дороге к Старому замку, но сделалось темно, и подул сильный ветер, и вдали началась гроза. Здесь бывают довольно сильные грозы, и тогда небо делается совершенно розовое, совершенно багровое, и молнии так и раздирают на части небо. Мне тогда, не знаю почему, но становится как-то невольно страшно, и я всегда вздрагиваю и вздрагиваю. Это решительно невольно; Федя это несколько раз замечал, и теперь, когда при огромной молнии я невольно вздрогнула, он что-то проворчал. Тогда я очень рассердилась, ужасно. Меня теперь очень нетрудно вывести из себя. Я не знаю, в каком это я состоянии, но чтобы вывести меня из терпения, нужно очень немного. Я сейчас же волнуюсь и не знаю, что говорю и что делаю. Так мы, ни слова не говоря, пришли, но дома все-таки говорили, и я решительно забыла о нашей ссоре. Но Федя начал хмуриться и смотрел волком. Я это ему несколько раз замечала и просила глядеть поласковее, но ничего не помогло - он все продолжал хмуриться. Но мы скоро помирились. Потом, во весь вечер, у нас только и дело что происходили какие-то непонятные ссоры, которые сейчас и оканчивались. Так, Федя мне сказал что-то про роман, который я читала (Поль-де-Кока), сказал, чтоб я бросила читать эту дрянь; я ему резко отвечала, что у меня нет ничего читать, и что я должна что-нибудь да делать. Когда я легла, я позвала проститься Федю, он пришел, и мы помирились. Я ему сказала, что я теперь очень похожа на нашу Федосью, которая в трезвом состоянии очень смирная женщина, но когда напьется, то ей море по колено, начинает буянить и Бог знает что такое говорить и делать. Вот так и я. У меня на сердце решительно нет злости против Феди, ни малейшего недоброжелательства или досады, но когда он начинает со мною спорить, у меня сейчас же является 10 слов на одно его слово, и я говорю такие дерзости, просто ужас, и я никак не могу остановиться, хоть бы меня тут прибили, и когда окончу брань, то решительно как будто ничего и не случилось, будто бы я и не бранилась. Федя сказал, что это сравнение превосходно, что его ничего от меня не сердит. Мы очень дружески расстались, и Федя ушел вовсе не сердитый на меня. Вообще все наши ссоры оканчиваются очень дружески, и серьезно мы никогда не бранимся.

Пятница, 26 июля (14).

Проснулась я довольно рано и разбудила Федю, чтоб мы могли приготовиться к приходу этих дам, которые придут смотреть платья. Мы прождали их до 12 часов, но никто не пришел. Тогда Федя отправился к ним. Но самое хозяйку не застал дома, а застал только дочь, которая сказала, что она скажет матери, когда та придет. Вообще, видимо, что дело не слаживается. Тогда Федя отправился к Weismann’y и сказал, что он хочет у него заложить платья; тот объявил, что пусть Федя принесет к нему в 3 часа. Федя сказал, что не может их принести. Тот посоветовал поручить Dienstmann’y, но тогда Федя откровенно сказал ему, что у него нет решительно ни копейки денег, чтобы заплатить даже и Dienstmann’y. Тогда Weismann обещал сам заплатить. Я забыла сказать, что сегодня утром Федя ходил к Гончарову, чтобы спросить его адрес на тот случай, если нам не придется теперь ему отдать. Гончаров своего адреса не сказал, но сказал, что этот долг такие пустяки, что не стоит и говорить, что если не здесь, то в Петербурге можно отдать как-нибудь, что вообще не стоит говорить. Тогда Федя ему сказал, что ищет теперь денег, 40 франков. Гончаров сказал, что не может их дать, потому что сам проигрался вчера ужасно, почти до последнего, хотя у него и осталось на дорогу. Разумеется, говорил он, что так как он путешествует со своими знакомыми, то всегда может спросить у них, и они ему помогут, но, во всяком случае, он теперь дать не может. Федя мне сказал, что ему кажется, что Гончаров очень сильно проигрался, что у него, пожалуй, тоже нечем даже заплатить и за отель. Как досадно, что мы не можем вернуть. Так они расстались довольно дружелюбно. Потом в 3 часа Федя сначала один пошел к Weismann’y, но его не было дома; Федя несколько раз ходил к нему смотреть, но постоянно двери были заперты. Наконец, тот пришел и объявил, что все время был у себя, и сказал, что он будет ждать только 10 минут; Федя привел Dienstmann’a и велел ему отнести мои 2 платья - зеленое и сиреневое. Weismann, поглядев на платья, сказал, что это уже старое, что на них уже прошла мода и проч., и проч., и предложил Феде всего навсего 20 франков. Федя сначала просил 40, но тот отвечал, что даст только 25, и, наконец, Федя, как он сам говорит, чуть ли не на коленях, упросил его дать 30 франков сроком на месяц, но Weismann его предупредил, сказав, что если он пропустит срок, то вещи будут проданы. Господи! Не дай Бог пропасть этим вещам; они так нам дорого стоили и вдруг могут пропасть за какие-нибудь 7 1/2 рублей. Это просто ужасно. Когда Федя пришел, мы пообедали и решили идти сегодня пить кофе в Alt Schloß. Мне хотелось идти поскорее, но Федя как-то долго ворочался, так что я боялась, что мы опять придем, когда будет темно, и ничего не увидим. Когда мы уже уходили, Федя вдруг вздумал, чтобы непременно ключ оставить у Мари, чтобы она убрала посуду на столе. Мне этого не хотелось, потому что тогда я должна все запереть, и к тому же она бы все унесла, даже то, что я хотела оставить себе на ужин. Меня это так рассердило, что я несколько поворчала. Наконец, мы вышли, прошли несколько шагов по улице, как вдруг Федя заметил, что на нем старый домашний сюртук; следовало воротиться, чтобы переменить его на хороший. Мне это было так смешно, что я минут 5 хохотала. Когда он переоделся и мы пошли, то он вдруг нахмурился и не хотел говорить ни слова. Я ему сказала, что если этак будет продолжаться, то я лучше уйду, и когда он на мои просьбы помириться отвечал молчанием, то я поворотила назад и пошла одна гулять совершенно в другую сторону. Я гуляла с час, но потом очень устала и пришла домой. У меня начал болеть живот, и я легла на постель, но лежать было ужасно скучно. Мне хотелось помириться с Федей, чтобы отправиться куда-нибудь гулять. Я подозвала его, но он, вместо того, чтобы сейчас же помириться, вдруг объявил мне, что капризами я порчу нашу жизнь. Меня это рассердило: ну возможно ли это, чтобы из таких пустяков можно было объявить, что наша жизнь испорчена; что мы за такие нежные существа, что любовь наша может испариться так скоро, что из-за пустого слова можно бы было сказать, что вся жизнь наша испорчена. Мне не хотелось спорить с ним, и я легла на постель, заперев дверь в свою комнату. Но Феде это не понравилось, и он отворил дверь, сказав, что душно. Я опять затворила, но он опять отворил и сказал, что это так и будет, что он хочет, чтоб из-за духоты дверь была отворена. Что же мне было делать? Я сказала ему, что если он не хочет мне позволить делать, что я хочу, то я уйду, потому что не хочу подчиняться. Я оделась и пошла гулять. Зашла сначала на кладбище и здесь долго сидела на какой-то могиле; потом ходила и осматривала памятники. Могилы, которые находятся у стен, украшены памятниками, стоячими, высокими, прямо около стен. Подходя к часовне, я заметила возвышенное место, вроде скалы, на ней, на вершине, стоял ангел с чашей, а пред ним Христос, изображенный в наш человеческий рост. Он в терновом венке стоит пред ангелом с сложенными с мольбой руками. Тут же в разных положениях лежат 3 апостола. Но все это сделано чрезвычайно как грубо; лица даже преуморительные, так что решительно разрушает всякое благоговение. Пред этой скалой стояла какая-то женщина с девочкой лет 4-х на руках. Мать ей начинала молитву, а девочка тотчас же ее продолжала. Когда она останавливалась, вероятно, забыв слова, мать ей подговаривала, и так продолжалось довольно долго. Девочка читала молитву очень рассеянно, преспокойно рассматривая где-то на стороне цветы. Потом я подошла к часовне; в ней никого не было. Я вошла и немного посидела, рассматривая стены, украшенные различными бумажными раскрашенными картинами и венками цветов. Но вошел сторож, и я, боясь, что он сделает мне замечание, вышла из часовни. Потом я отправилась по другой дороге в ту сторону, где находится Mercuriusberg, но эта дорога меня привела только на ту большую аллею, где я несколько раз бывала, именно к тому месту, где работают памятники. По дороге за мною бежала собака; когда я останавливалась, останавливалась и она и, видимо, боялась меня. Вдруг у меня пред ногами пробежала полевая мышь. Собака бросилась к ней. Мышь тотчас же притворилась мертвой и лежала неподвижно. Собака обнюхивала ее несколько времени и очень весело махала хвостом, но ее не трогала. Вдруг мышь начала двигаться и быстро побежала в траву, собака за нею и снова остановила ее. Я долго смотрела на эту сцену, наконец ушла; вероятно, мышь успела убежать. Вдали я заметила дорожный столб; я подошла и увидала надпись, означавшую, что это пешеходная дорога к Mercuriusberg. Я пошла, но, вероятно, не в ту сторону, потому что вышла опять-таки на большую дорогу. Потом я шла довольно долго и вышла на тропинку с большим столбом; я прочла, что это дорога в Ebersburg Wolfsschlucht; значит, это уже в другую сторону. Я немного посидела на скамейке и пошла домой, так что пришла к 1/2 девятого. Феди дома не было; я все время ужасно боялась, не пошел бы он на рулетку. Что если б он проиграл последние деньги, их так мало, да и заложить нечего. Наконец он пришел. Когда я легла спать, он пришел очень дружески проститься, и мы окончательно помирились. Я сержусь на себя: это я все начинаю пустые ссоры. У меня такой удивительный муж и так меня любит, а я его постоянно раздражаю.

Суббота, 27 июля (15).

Сегодня я проснулась довольно рано и должна была разбудить Федю в половине 10-го, потому что меня начинало тошнить и дольше дожидаться кофею я не могла. Но Мари так долго его не готовила, что меня, наконец, вырвало; очень много желчи, и я едва могла потом успокоиться. Я осталась дома, а Федя пошел в читальню, но он взял с собою одну пятифранковую монету и сказал, что, может быть, поставит ее, а может быть, и нет. Я же сидела дома и читала Евангелие. Он через два часа воротился очень грустный; он сказал мне, что выиграл две монеты, так что у него было 15 франков, но потом одну проиграл, пошел в читальню и там читал долгое время. Ему захотелось еще раз попытать счастья, и он пошел опять в вокзал, но на этот раз проиграл все остальное. Ему было это так досадно, потому что эти монеты помогли бы нам заплатить хозяйке, которой мы должны за неделю. Мне так трудно просить ее подождать, потому что эти люди ничего не понимают и положительно делаются очень грубы, как только узнают, что наши обстоятельства несколько изменились к худшему. Мне было тоже немного досадно на его проигрыш, но что делать, - ведь так нужно было и рассчитывать, что эти пять франков могут быть проиграны. Сегодня ровно 5 месяцев, как я вышла замуж, и хоть у нас было и мало денег, но мы ради праздника послали за вином. Пообедали мы раньше обыкновенного, но обед был сегодня довольно плохой, то есть именно те кушанья, которые я не люблю. Потом мы быстро собрались и в 5 часов уже вышли из дому, чтобы идти в Alten Schloß. Пошли мы сначала в Neues Schloß по прямой лестнице, и тут я заметила Феде, что у него стоптаны каблуки. Тогда он вздумал на лестнице же стаптывать их на другой бок, но все его движения были до того смешны, что я ужасно как много хохотала. Вообще теперь очень немного нужно, чтобы меня привести в смех, точно так же, как очень немного нужно, чтобы привести почти в ярость, вывести из терпения. Я очень много хохотала над его манерой исправления сапог, так что мне показалось, что он даже немного рассердился. Когда мы вышли на дорогу, где нанимают осликов, то вдали показались два осла, на которых ехали один господин верхом и одна девица на седле. Мы смотрели на них, и Федя сказал, что он желал бы также вот ехать со мною. Только что он проговорил эти слова, как вдруг господин, ехавший на осле, начал подаваться вперед, все ниже и ниже, наконец, хватался руками об землю, осел между тем наклонился, и господин свалился кверху ногами, причем фалды его сюртука некрасиво развернулись. Это было так неожиданно и так смешно, что я, как я ни удерживалась, но не могла не расхохотаться; господин покраснел и постарался опять взобраться на осла, а дама, его спутница, сказала: "Er ist so mude" [Он так устал (нем.)], как бы в оправдание осла. Меня ужасно насмешила подобная манера прогуливаться; этак, ведь, гораздо лучше идти пешком, чем сваливаться через каждые 10 минут. Я думаю, что этому господину пришлось на своем пути сваливаться раз 10, по крайней мере. Я ужасно как много хохотала, и Федя был весел; день был прекрасный, хотя над нашими головами и показывались тучки. Потом мы пошли в путь; по дороге мы то обгоняли, то шли сзади двух старых дам, которые то занимали скамейку пред нами, то обгоняли нас. У фонтанчика, где написано Sophienruhe, мы посидели несколько времени. Вдали послышался шум колес; Федя сказал, что он примет живописную позу, и вдруг, к нашему удивлению, проехала пустая коляска, и вся поза Феди пропала. Посидев немного, мы пошли в путь, и тут Федя опять обманулся: он увидал что-то красное в траве и объявил мне, что это красный гриб, но оказалось, что просто мокрица. Мы отдыхали очень много раз, и Федя обыкновенно говорил: "Ну, скажи, сколько до такой-то скамейки шагов?" Я говорила, он тоже обозначал 100 шагов, а, между тем, выходило всего только 50. Но он с 30 прямо перескакивал на 80 и, таким образом, у него всегда выходило 100. Было очень весело, но как-то он меня назвал Масей*; мне это не понравилось, и я отвечала, что не откликаюсь, когда меня зовут чужим именем. Мы пришли в замок. На террасе обедало много господ, между которыми были русские дамы; они пили шампанское и были очень веселы. Между кавалерами был один, может быть, виконт какой-нибудь, но до того отвратительный, что не хотелось на него глядеть - удивительный урод и, вероятно, занят собою. Так как народу было довольно много, то мы очень долго не могли допроситься кофею. Федя два раза ходил в отель. Наконец, нам принесли, но принесли, кроме кофе, еще 2 хлеба и крошечный кусочек масла, хотя мы этого не просили, но это, вероятно, здесь такое уж обыкновение или это сделано с целью больше взять. Я ужасно боялась, чтобы с нас не взяли много, потому что при наших малых теперешних деньгах мы должны дорожить каждой копейкой. Мы выпили кофе, он оказался не слишком хорошим; потом расплатились. С нас взяли 30 Kreuzer’oв. Это довольно дорого, потому что 30 Kreuzer’oв в Бадене значительная цена. Таким образом, мы чудесно отпраздновали день нашей свадьбы. Выпив кофе, мы отправились на башню, сначала не так высоко, а потом выше и выше. В некоторых местах были вставлены какие-то рамы, в которых находились струны. Мне кажется, что это именно и есть Эоловы арфы, но, может быть, я ошибаюсь. На самый верх башни нас не пустили, дверь была заперта, но когда мы сошли вниз, то видели, что туда пошел какой-то сторож с ключом; следовательно, туда тоже можно бы было попасть, если б мы могли заплатить. Ох, уж эти немцы, ничего даром не покажут, за все заплатить нужно непременно. Вид отсюда великолепный, просто чудо; вдали видна река большая, должно быть, Рейн. Вот виднеется недалеко от Бадена другой такой же маленький городок, должно быть, Gernbach. Вообще вид превосходный; Федя смотрел в бинокль, а я в наш бинокль решительно ничего не вижу, так что мне пришлось только носить его, а не глядеть. Федя подарил мне несколько цветков, очень хорошо пахнущих; я их засушу. Мы много смеялись, когда Федя вспоминал мою антикварную привычку: он очень удивлялся, что я еще не собираю камней на память с тех мест, где я бываю. Федя комически представил, что я сделаюсь такой антикваркой, что непременно буду брать отовсюду камни и заставлять Федю носить, так что при наших прогулках он непременно будет носить мешок, в который я бы клала камни, растения, разных животных, жуков и т.п. Когда мы осмотрели замок, то мне пришло в голову отправиться в Ebersteinburg, который отсюда находится недалеко. Но дороги мы не знали, поэтому мы вышли из других ворот замка и пошли к камню, где была надпись: "Auf die Felsen" ["На утес" (нем.)]. Мы пошли по очень старинной маленькой лестнице, по которой было очень трудно идти, потому что камни падали под ногами, но мы шли под руку и даже несколько раз дорогой поцеловались, но каково же мы были смущены, когда мы увидали, что навстречу нам идут какие-то две дамы, которые, вероятно, с вершины горы могли видеть наши поцелуи и, вероятно, осуждали нас. По этим ступенькам мы взошли к какому-то зданию; вероятно, это было вроде крепости, потому что тут, на скале, находится старинного устройства стена; потом мы поднимались все выше и выше, и оттуда открылся нам великолепнейший вид. Тут Федя подошел к самой окраине и сказал мне: "Прощай, Аня, я сейчас кинусь". Я даже испугалась. Мне представилось, что если б в самом деле ему как-нибудь случилось упасть, он бы решительно пропал между этими скалами, так что и сыскать нельзя было бы. Мне кажется, что если б он упал, то я и сама нарочно бы бросилась за ним, потому что что бы тогда было мне жить, для чего? Скалы, по которым мы шли, были порфировые, того самого камня, из которого сделана ваза в Летнем саду, но, разумеется, здесь не в отделанном виде. Мы поднимались все выше и выше и под конец потеряли дорожку, так что и решились возвратиться назад. Но когда мы шли, то вдруг увидали вдали, на расстоянии 200 шагов, что с горы спрыгнула серна, маленькая, желтенькая козочка, очень милая. Она сначала остановилась, а потом быстро побежала вниз. Внизу она несколько раз останавливалась, так что мы могли ее видеть довольно долго. Федя очень жалел, что с ним не было ружья, но мне кажется, было бы жестоко убить это милое, пугливое создание; если б было возможно, то хотелось вовсе не убивать, а только погладить и дать ей хлебца; вот это бы я с удовольствием сделала. Потом мы воротились в замок по той же тропинке, и я все время рассказывала Феде, по его просьбе, как я проводила детство и какие я помню сказки, а также про ту длинную сказку, которую нам каждый вечер рассказывал папа. В замке мы немного посидели и пошли в путь. Наши русские, обедавшие на террасе, кажется, только что окончили свой пир; одни остались на дворе, а некоторые пошли на башню и оттуда начали свистать и кричать петухами, и перекликаться, что, мне кажется, вовсе не следовало бы допускать в хорошем обществе, разве между пьяными людьми. Что это русские, так это видно по тому, что дамы их курили папиросы, - ну кто же за границей курит из порядочных. Пошли мы в путь, но на этот раз нас часто обгоняли разные шутники. Мы обыкновенно давали им дорогу, чтобы идти одним. Наконец, в половине 9-го мы были уже дома. Вообще прогулка доставила мне огромное удовольствие, и вот что я замечаю: меня никогда не тошнит и мне ничего не делается, когда я гуляю, но только что я приду: домой и сяду на диван, со мной тотчас же делается тошнота, и меня хочет вырвать. Из этого я заключаю, что гулять мне очень полезно, тем более, что я решительно не устаю и со мной ничего после этих прогулок не делается. Дорогой мы говорили про нашу Сонечку или Мишу; Федя сказал, что нам надо взять кормилицу и няньку. Я отвечала, что кормить буду сама, на что Федя сказал, что этого не будет: я еще слишком молода и слаба, и это меня утомит. Я отвечала, что если не кормить самой, то этим можно отнять половину счастья, а что это непременно так и будет, и я настою на своем. Мы всегда говорим с Федей: н а ш а Сонечка, н а ш Миша. Мне кажется, что у нас будет дочь, но, не знаю, я бы, кажется, одинаково была счастлива, кто бы у меня ни был. Федя так счастлив тем, что у нас будет ребенок, и мечтает о нем. Какой он милый и добрый.

______________________

* Машеньку Иванову, племянницу Ф.М., называли дома Масей.

______________________

Воскресенье, 28 июля (16).

Сегодня ребятишки опять меня рано разбудили; так досадно, так что я проснулась в 7 часов. Все время я думала о моей Сонечке или моем мальчике и мечтала о том времени, когда (если б это было возможно) приедет мама ко мне. О, если б это было возможно, как бы я была счастлива. Потом, в половине десятого, я встала и заказала кофе. Но этим я разбудила Федю, который мне сказал, что заснул только в 6 часов, потому что у него всю ночь болели зубы, а в начале ночи он все вздрагивал. Мне было очень досадно, что я не дала ему спать. Сегодня очень пасмурный и дождливый день; значит, справедливо то, что мокрицы выползают только перед хорошей погодой, а вчера их совершенно не было видно на дорожках. Дождь идет довольно сильный, но по улицам едут экипажи и отвозят богомольцев в немецкую церковь. Надо будет и мне когда-нибудь сходить туда и посмотреть, что это за церковь. День прошел очень скучно - я решительно не знала, что мне делать: читать решительно нечего, да и негде достать, писать - так карандаш очень маленький, все вываливается из рук, а купить другой нет денег; иголка кривая, ниток нет - шить, значит, тоже нельзя. Просто хоть умирай от скуки. Федя сегодня все записывал - работал, а я лежала на постели, перечитывала Белинского и все ждала обеда. Нынче я ужасно какая сделалась странная: живу от утреннего чая до обеда, то есть постоянно есть хочу, но это объясняется тем, что мне всегда после кофе, а также после обеда делается легче, то есть перестает тошнота, поэтому-то я и жду с таким нетерпением часа, когда мы будем обедать. Но нынче нам и обед приносят какой-то скверный; именно, нам присылали прежде всегда 4 кушанья, в числе которых было 2 мясных, именно, говядина и курица или что-нибудь из дичи, или рыба, а теперь одно мясное, а второе мясное кушанье заменено капустой, которая здесь считается отдельным кушаньем. По-моему, капуста хороша только с соусом, как приправа к мясу, но не более. Я этим ужасно как недовольна, потому что всегда после обеда остаюсь голодною. После обеда и кофе Федя отправился на почту, где, разумеется, писем не было, а оттуда пошел в читальню. Я все время сидела дома, потому что сегодня было холодно невыносимо, просто как у нас в октябре месяце. Я сидела у окна, пока у меня не заболело горло; потом я пела различные песни. Наконец пришел Федя, и мы, от нечего делать, сказали приготовить чай. Сегодня нас целый день бесила наша хозяйка. Мне всегда слышны ее разговоры, потому что она живет стена об стену с нами. Сегодня к ней пришла какая-то ее знакомая. Хозяйка наша была страшно раздражена, и мне кажется, что она часа 3, если не более, разговаривала с нею. Но что это был за разговор! Она не переставала ни на одну минуту, речь лилась, как река. Очень было досадно ее слушать, ведь этакая же говорливая, нелепая баба. Ну, что с нею поделаешь; когда она так заговорит, решительно не знаешь, как ей и отвечать. Мне все представлялось, что это она на нас жалуется, потому что мы не заплатили денег. Она поминутно повторяла слова: "Мои дети, мои дети", так что, я думаю, не происходит ли ее гнев от того, что мы когда-то замечали, чтобы ее дети не шумели. Но это было уже так давно, что сердиться было бы смешно. Вообще наше поведение вовсе не заслуживает такого гнева. Вечером мы дружески беседовали, и Федя говорил мне, что он меня страшно любит и что он счастлив.

Понедельник, 29 июля (17).

Рано утром была превосходная погода, но к 10 часам, когда я встала, она сильно переменилась, и пошел дождь, который идет и теперь. Скука невыносимая; не знаю, что мне делать. Вероятно, пойду в читальню, хотя мне вовсе не хотелось бы показываться там в таких худых перчатках, какие у меня есть. Целый день сидела дома; было довольно скучно; переводила французскую книгу от нечего делать. Думаю этим заняться, чтобы потом набить руку на переводах и иметь возможность переводить более порядочные вещи... День был серый, скука порядочная, и я только и дожидалась обеда, который и сегодня нам принесли, но он был не слишком хорош. После обеда Федя лег спать на час, а я в то время читала. Когда он встал, мы пошли сначала на почту, а оттуда в читальню. Народу здесь было довольно много, в числе которых были и дамы. Но ужасно пахло капустой, не знаю отчего. У стола мест не было; мы сели к окну. Швейцар тотчас же подал Феде русские газеты, и мы принялись читать, но когда сделалось довольно темно, то мы пересели к столу, над которым находится лампа. Пришел какой-то англичанин и сел читать, но никак не мог устроиться на месте, ворочался страх как, просто ужасно как надоел, производил ужаснейший шум в комнате, где все стараются сохранить возможную тишину. Я читала, "Московские Ведомости", а потом "Северную Пчелу". Наконец беспокойный англичанин пересел на другое место, чему я была очень рада. Пришла какая-то русская дама, которая спросила русских газет, довольно пожилая; прежде была, должно быть, красива, но теперь уже не годится. Она была одета в костюм еще русский, довольно плохой, но так здесь одеваются все русские дамы. Потом пришла какая-то миленькая дамочка, в которую я бы, наверно, влюбилась, если бы была мужчиной. Носик хорошенький, глазки голубые, брови соболиные, но набелена была ужасно, так что все лицо было в морщинах, а между тем ей не более 23 лет. Наконец, часу в 9-м мы пошли домой, холод был невыносимый, а я была слишком легко одета, так что я дрожала, как зимой; я зашла в булочную и купила каких-то Slasten, кренделей, которые хотя мне и не понравились, по которые я потом весь вечер ела, никак не могла отстать. Мне сделалось ужасно холодно, и потом точно что кусало все тело. Мне кажется, у меня начиналась крапивная лихорадка. Я напилась чаю с лимоном и легла на Федину кровать и заснула, а он сидел и занимался, писал что-то. Сегодня он мне сказал, что завтра начнет мне диктовать свою статью. Это очень хорошо - по крайней мере у меня будет работа и не придется скучать. Я лежала часа 2, потом перешла на свою постель и снова заснула. Федя прощался со мной очень нежно и говорил милые слова.

Вторник, 30 июля (18).

Сегодня опять пасмурная погода, скучно страшно. В эти дни в свободное время думаю о моей Сонечке или о моем Мише, все мечтаю о них. Федя как-то вчера сказал, что он пойдет на рулетку и выиграет 30 тысяч франков для того, чтобы вернуться в Россию, потому что ему хочется видеться со многими людьми. Хоть я точно так же хотела бы увидеться со многими, но меня испугала эта мысль воротиться скоро в Россию. Мне все кажется, что Федя перестанет меня любить, когда мы туда приедем. Как будто я еще не уверена в его любви. Я все боюсь, что другая займет в его сердце то место, которое я теперь занимаю. Мне представляется, что этот человек никогда не любил, что это ему только так казалось, а любви истинной вовсе не было. Потому что думаю, что он даже и не способен на любовь: он слишком занят другими мыслями и идеями, чтобы сильно привязаться к чему-нибудь земному. Я прочитала в баденском листке цены на дрова - это просто ужас: за сажень букового леса - 20 флоринов, за дубовый - 20 флоринов, а еловый - 11 флоринов (11 Flor - 6 р. 60 к.), масло - 28 Kreuzer, яйца 10 штук - 16 Kr., молоко - 8 Kr., сливки - 16 Kr. Целый день я только и делала, что читала немецкие ведомости - вот до чего дошла у меня скука. Холод был ужасный, просто зима, а я еще вчера простудилась, так что сегодня вышла, чтобы идти на почту вместе с Федей, в теплом платье. Но на улице совсем не так холодно, как у нас. Мы зашли на почту; почтмейстер даже и не спросил моей фамилии, а просто сказал, что нет писем. Оттуда мы отправились с ним гулять вдоль по Лихтенталевской аллее. Федя смеялся над тем, что мы так долго здесь сидим, и говорил мне, что когда я приеду в Россию, то мне придется лгать, говоря о том, где я была, потому что иначе просто стыдно сказать, что была только в Берлине, Дрездене и Бадене, а больше никуда и глаз не показывала. Мы прошлись с Федей довольно далеко; отсюда он пошел в читальню, а я отправилась еще дальше, почти до самой дачи, а оттуда воротилась домой по Schillerstraße, где живет Тургенев. Улица премиленькая, с садиками, довольно красивая, но почему-то скучная. Отсюда я отправилась на рынок и хотела купить яблоко в 3 Kreuzer, но случилось, что у торговки не было сдачи, и пришлось заплатить все 6, которые у меня были. Я не рассмотрела порядком и потому, когда начала есть, то оказалось, что яблоко предрянное, просто не стоило покупать: кислое, твердое, решительная гадость. Пришла я домой, все лежала на кровати и думала, как бы нам избавиться от нашего скверного положения. Как мне все это надоело, я себе и представить не могу. У меня все-таки есть какая-то надежда, что вот-вот как-нибудь все это переменится, сделается лучше, сделается спокойно, как прежде. Я все мечтаю о жизни с мамой. Мне это кажется так привлекательно, да и сама мама представляется мне таким прелестным, милым существом, что я просто благоговею пред ней. У меня до прогулки ужасно как болела голова, но потом прошла, как только я вышла на воздух, очевидно, что мне непременно следует гулять, иначе у меня будет сгущаться кровь и я буду нездорова. Федя из читальни зашел в магазин колониальных товаров, где ему верят, и попросил дать ему на 4 дня в долг. Хозяйка тотчас же согласилась и поверила 1 фунт кофе, 1/2 фунта чаю, 1 свечу и 2 фунта сахару, всего на 4 гульдена 16 Kreuzer. Ну, слава Богу, что мы теперь хоть несколько обеспечены, хоть на несколько дней, провизией. Господи, какая это худая жизнь au jour le jour [каждый день (фр.)].

Среда, 31 июля (19).

Сегодня я встала довольно рано, чтобы перевести Феде отрывок из газеты, но так как долго дожидалась кофе, то меня сильно вырвало желчью; при этом у меня ужасно как стесняется грудь, ужасно как больно. Денег у нас всего оказалось сегодня 2 флорина, а за обеды не заплачено за 3 дня - дольше не отдавать невозможно. Федя прочитал в газетах, что в Sophienstraße есть какой-то господин, который покупает и продает вещи, следовательно, может быть, он и принимает под залог. Федя отправился, и, как он мне после сказал, оказалось, что это тот самый старичишка, который купил у нас сапоги. Он обещал дать Феде за пальто, и Федя пошел его к нему относить. За пальто он получил 6 гульденов, но тот написал очень бессмысленно, что продано не пальто, a Balton за 8 гульденов (2 гульдена проценту), и если не возьмут в течение 14 дней, то пальто останется у него. Этакой скверный старичишка, сделал какое условие. Хаким образом, у нас оказалось вместо наших 2-х гульденов 8 гульденов. Тогда Федя начал говорить, что вот если бы теперь сходить да поиграть, взяв с собою 2 гульдена, ну, непременно можно выиграть; что за важность, если мы и проиграем из 8 - 2, то есть 1/4 нашего состояния. Так как Федя очень горячо принялся за эту мечту, то говорить решительно было невозможно; это значило бы только его больше разжечь. Но я советовала ему, если выиграет на два гульдена, то и уйти, но он говорил, что это невозможно; одним словом, у него была мечта выиграть ужасно много, ну, а если такая мечта водится, то положительно можно знать, что ничего не выиграет. Так и случилось: поставил - проиграл; даже, говорит, никто и не заметил, что я проиграл; да и разумеется, ну кто заметит такие пустяки. Федя воротился в ужаснейшей досаде, но это так надо было и ожидать, чего тут и печалиться. За три обеда отдали Мари 3 гульдена, осталось тоже 3 гульдена ка все расходы. Вечером мы с Федей пошли сначала на почту, но, разумеется, ничего не получили, а потом пошли к русской церкви, а от нее все выше и выше на гору, которая находится за церковью, не знаю, как она называется. Мне это гулянье вовсе не понравилось, потому что здесь зелени почти совершенно нет, листья уже опали, так что вид решительно некрасивый. Мы шли все дальше и дальше по дорожке, несколько раз садились на деревянные скамейки и потом опять продолжали наш путь. У Феди разболелось ухо, и он стал жаловаться на боль. Наконец, мы пришли на самый верх, на вершину горы, где находится возвышение со скамейкой; вокруг дерева тоже устроены скамейки; отсюда довольно хороший вид на Schwarzwald, но все-таки не Бог знает какой. Разговаривали мы тут с Федей несколько времени и решили, что хоть у нас и денег нет, зато хоть любовь есть, зато мы так любим друг друга. Потому что, может быть, у других и деньги есть и хотели бы любви, да ее нет. Я с ним была совершенно согласна. Пошли мы вниз; Федя все время боялся, чтобы мы как-нибудь не потеряли дорогу, но мы выбрались благополучно и, наконец, у Trinkhalle разошлись. Федя подождал, пока я не сошла вниз; я пошла домой, а он - в читальню. Пришла я домой и стала продолжать чтение "Преступления и наказания", которое давеча вынула из чемодана. Я решила прочесть еще раз, хотя уже несколько раз читала. Чтение произвело на меня очень хорошее впечатление, так что я была решительно в восхищении от Фединого романа. Вечером мы вспоминали, как я прежде любила читать его произведения, как достала "Преступление и наказание", с каким жаром прочитала его, и многое, многое. Федя также читал первую часть "Преступления", так что вечер у нас быстро прошел. Пока Федя не приходил из читальни, я его ужасно как ждала, а когда пришел, то стала очень приветлива и угождала ему. Из этого Федя вывел такое заключение, что, вероятно, без него я что-нибудь да сделала, вероятно, чашку сломала, а вот теперь, чтобы загладить это, я и стараюсь как-нибудь к нему подольститься. Как-то вечером он меня очень дразнил тем, что говорил, что будет сечь Соню или Мишу, что надо правду сказать, что он до них давно уже добирается. Это было ужасно смешно. Он лег в третьем часу; сначала ужасно стал браниться; мне тотчас же пришло на ум, не попала ли в кровать моя шпилька, когда я на ней ворочалась, потому что я очень люблю спать на Фединой постели. А если попала, то, разумеется, Федя будет сердит, потому что ему тотчас же представится, что шпилька могла попасть ему в глаз, и пр., и пр. Я не расспрашивала, но поутру он мне сказал, что не оттого бранился.

Четверг, 1 августа (20 июля).

Сегодня мы встали довольно поздно, в 1/2 11-го; делать опять нечего, и я решилась, чтобы не скучать, отправиться сегодня гулять. Было уже 12 часов, как я стала приготовляться; взяла я с собою носовой платок, чтобы его подрубить, и все что к этому следует. Федя меня просил не ходить очень далеко; я обещала, но не сдержала своего слова. Я пошла по большой аллее, которая ведет в город Gernbach, потом поворотила на маленькую дорогу, на которой было написано: Teufel-Kanzel, Wolfsschlucht, Ebersteinburg. Я присела на первой скамейке и стала шить и у мальчика какого-то спросила, куда ведет эта дорога. Он мне рассказал, и я пошла. На следующей скамейке опять села и шила, но шитью моему скоро был и конец: я сломала иголку, а другой не было, следовательно, нужно было отдумать шить. Тогда я пошла побыстрее, все по широкой дороге, очень тенистой, где идти было чрезвычайно приятно. Наконец, выбралась я на грязную дорогу и вдруг вдали услышала страшные крики и ругательства. Я пошла вперед и увидела, что два быка везут на цепи большое дерево, а сзади них идут два поселянина и кричат во все горло, помогая быкам везти. Я остановила этих буянов, и они очень вежливо мне сказали, как мне пройти. Наконец показался высокий утес, и я подумала, что это, вероятно, и есть Kanzel, а против его еще другой такой же. Я села тут на скамейку и думала непременно спросить у первого прохожего, как вдруг из лесу выходит какой-то господин в одном живете, сюртук же держа на руках. Было, действительно, очень жарко, и потому такой поступок совершенно простителен, но мне было как-то неловко спросить у него путь. Я решилась идти так. Затем я обошла еще большую скалу и тут узнала, что это и есть Teufel-Kanzel Amondeas. Я пошла далее и по дороге всех спрашивала, сколько остается до Ebersteinburg’a. Все мне отвечали - полчаса, несмотря на то, что я уже прошла очень большое пространство, а бабы так даже непременно прибавляли половину. Наконец я дошла до дороги, где было указано идти: на Gernbach, на Баден, на Wolfsschlucht, Merkuriusberg и, наконец, на Ebersteinburg. Я отправилась по последней дороге, пока не дошла до гипсового распятия, которое стоит на перепутье двух дорог, одна - в Alt Schloß, а другая - в Ebersteinburg. Затем я вошла в деревушку под тем же названием. Мне попадались навстречу дети, маленькие, довольно красивые, но непременно с белыми головами, белыми, почти как сено или лен. Ребятишек было очень много, а один карапуз так вез за собою изломанную в голове и ногах лошадь. Я прошла все селение; в нем, я думаю, есть домов 80 и 3 гостиницы. Церковь с часами и циферблатом, но без стрелки. Наконец, я поднялась, в гору и взошла на очень высокую местность. Это и был Ebersteinburg. Но самый замок, как мне кажется, еще древнее Alt Schloß’a. Этот замок построен на неприступной скале и обнесен еще второю стеною, довольно толстой, в которой были сделаны бойницы, вероятно, для пушек. Как вообще были сложены эти замки: между камнями решительно не было никакой замазки, так что если бы путешественники любили увозить на память камни из такого замка, то давным давно замок был бы расхищен, и теперь не было бы ни одного замка в Европе. Но здесь главная башня, вероятно, из боязни, чтобы она не рассыпалась, скреплена цементом, в окна же вставлены рамы для того, чтобы предохранить рассыпающееся здание. Тут же в замке, в средневековых комнатах, устроена маленькая гостиница. Я зашла туда и спросила, нельзя ли достать молока; мне сказали, что можно и что полуштоф стоит 6 Kreuzer. Я боялась, чтобы мне не дали холодного молока, потому что мне было ужасно жарко, и я боялась простудиться; но молоко оказалось теплым, именно такое, какое я люблю. Я с большим удовольствием выпила кружку и спросила, можно ли здесь пить кофе. Она отвечала, что сегодня нельзя, но в другой раз можно, и что с каждого человека (за кофе вместе с хлебом и маслом) берут 12 Kr. Отдав ей назад кружку, я пошла было осмотреть замок, но сзади меня пошел сторож; потом, когда я взошла по лестнице, оказалось, что дверь на самом верху заперта. Это у них обыкновенно так делается. Он мне отворил, и по деревянной внутренней лестнице мы взошли на самый верх. Вид, действительно, превосходный: Рейн очень ясно виден, хотя до него, как говорил сторож, три часа ходьбы. Тут же виднеется и город Rastatt, немецкая крепость. За Рейном идут Вогезы, но их за туманом не было видно. С другой стороны городишки - Siegbach, еще какой-то и Rothenfels, красная скала, потом кругом Schwarzwald, все прекрасные в какой-то синеве горы. Вообще вид превосходный. Я полюбовалась и сошла вниз и дала моему проводнику 6 Kr. Не знаю, был ли он этим доволен, но что же мне делать, у меня самой не было больше. Потом я вышла за ограду и села на скамейке под стеной, где и причесала мой шиньон. Здесь я и позавтракала булкой, которая была у меня в кармане. Отдохнув, я отправилась в путь. На дороге мне попался какой-то англичанин или француз, не знаю хорошенько. Он ехал на осле и разговаривал очень громко и шутливо с двумя мальчишками, которые шли сзади и. подгоняли осла. Выбралась я и в деревеньку и стала спрашивать у одной довольно хорошенькой бабы в широкой соломенной шляпе, как ближе пройти к Старому замку. Она мне растолковала, но я решительно не поняла. Сошла я вниз, тут встретила другую женщину, которая держала на руках очень миленькую девочку. Я с нею разговорилась, и мне ее девочка очень понравилась. Звали ее Louischen, ей 3 года, но такая милая, живая девочка, просто чудо, такая приветливая; нисколько не затруднилась тем, что я чужое лицо, схватила мои пальцы, обвила своими и не выпускает. Смеется она тоже много, так что мне представилось, что если б мне предложили выбрать из всех детей лицо для Сонечки, то я именно выбрала бы это милое, доброе, хорошенькое личико - так оно мне понравилось. Женщина эта сказала мне, что одна я, пожалуй, не найду, а что если я хочу, то она меня проводит с ребенком. Но за это надо было платить, и потому я отказалась. Вероятно, она хотела меня провести в замок какой-нибудь ближайшей дорогой, потому что по большой дороге, проезжей, я и сама отлично нашла. Дорога тут великолепная; видно было, что это была одна гора и что ее перерезали, чтобы сделать дорогу. Деревья большие, темные. Я шла очень довольная, мне было весело, право, как ребенку бывает, так что я даже почти всю дорогу пела. Иногда попадались мне экипажи, ехавшие в замок из Alt Schloß. На меня оглядывались, как на странность, что девушка одна идет в лесу, но мне было горя мало. Вообще моя прогулка мне очень понравилась. Я даже не торопилась дойти поскорее до Старого замка: я себе говорила, что ведь я когда-нибудь да приду. Наконец, я и пришла в замок, прошла быстро террасу, на которой сидело очень много народу, приехавшего сюда обедать. Не обратив на них внимания и не присев даже ни на минуту, я отправилась по очень крутой дорожке вниз, в надежде, что я могу где-нибудь и присесть; но, на мое горе, как ни подойду к скамейке, непременно она занята, так что мне пришлось идти от замка до бассейна, ни разу не присев, что было довольно трудно, тем более, что тут и есть самые крутые места. У фонтанчика я немного посидела; тут меня заинтриговал камень, на котором написано Sophienruhe, со стрелой куда-то в лес; вероятно, это тоже куда-нибудь ведет; непременно надо сходить и посмотреть, что это за Sophienruhe. Я шла довольно быстро. Навстречу мне попадалось много народцу, потому что день сегодня превосходный и грех им не воспользоваться. Когда я подходила к Новому замку, то пробило 4 часа, следовательно, я шла всего-навсего от Ebersteinburg’a до Нового замка только час, потому что, когда я вышла из деревушки, било на часах 3 часа, но, может быть, часы деревенские неверны. Если так, то я сделала очень много пути в один час. Пришла я домой в 1/4 5-го. Федя лежал на постели и, я думаю, с нетерпением ожидал обеда; я сейчас же послала за обедом и с удовольствием поела. Устать я почти совершенно не устала, хотя прошла довольно большое расстояние. Пообедали мы очень дружно; я боялась сначала, что Федя будет сердиться на меня за такое долгое отсутствие, тем более, что он просил меня не заходить далеко; но он ничего не сказал, но, напротив, удивился, как я в такое короткое время успела столько пройти. После обеда Федя пошел на почту, а я осталась дома, но просила его не распечатывать моего письма. Он мне принес нефранкированное. Мне вдруг представилось, что мама не может дать нам просимых денег, но с первых же слов мама пишет, что посылает эти деньги с следующей почтой. Я была очень рада, что Федя не распечатал письма, потому что тут Ваня опять пишет адрес С - вой, хотя я его уже и знаю. Тут, вероятно, последовали бы расспросы: почему и для чего, и так далее; вообще гораздо лучше, что он не распечатал. Милая мамочка, как я люблю ее, мою голубушку, и также Ваню, моего брата. Как бы я желала им теперь помочь. Вот бы теперь мне выиграть 200 рублей - сейчас бы послала 100 рублей моей голубушке, пускай она заплатит Иеринеевичу. Как бы она была рада, Господи, и представить себе нельзя, и другим бы заплатила, просто снова бы поправилась. Господи, а вот я и не могу ей ничем помочь; как мне это больно и стыдно пред нею. Когда Федя ушел гулять, то мне сделалось так грустно от сознания, что помочь нечем, при воспоминании ее доброты ко мне, что я ужасно как плакала, ужасно долго и тяжело. Потом пришел Федя, выпили чаю; у меня голова болела и от прогулки, и от слез, и я раньше легла спать. Федя был так нежен и добр со мною, и видно, что он меня любит, и я его безумно люблю, но страшно люблю и мою добрую мамочку и так была бы счастлива, если бы оба дорогие для меня существа были бы со мной вместе.

Пятница, 2 августа (21 июля).

Как сегодня меня раздосадовала хозяйка: она встретила меня в коридоре и сказала мне, что ведь я ей сказала, что деньги придут через два дня. Я ответила, что получила письмо и что деньги получу сегодня. Тогда она мне сказала, что в августе месяце у них всегда дороже квартиры, потому что зимой у них никто не живет, а следовательно, нужно им взять больше летом. Так как она получила прошлым летом 12 гульденов, то теперь она нам уступит за 11 гульденов в неделю. Не правда ли, как это хорошо? Как это низко! Она знает теперь, что у нас денег нет, так вот и надо воспользоваться этим неимением денег и поприжать человека. Если бы у нас были деньги, то мы бы непременно переехали, хоть бы нам пришлось платить те же 12 гульденов, но не ей, по крайней мере, а другой хозяйке. Притом она что-то ввернула о том, что Федя играет; не знаю, почему она это знает, да я и вообще не поняла хорошенько, про что она говорила. Я жалею, что у нас так мало денег, что мы не имеем возможности уехать: это было бы для нее самое лучшее наказание, потому что я вполне уверена, что никто не наймет у нее квартиры: во 1-х, люди обыкновенно ищут спокойствия, а тут кузница. Это мы только были такие неразумные, что наняли квартиру, не разобрав, что внизу шумят ужасно, ну, а другие будут поумнее нас; во 2-х, дети, которые кричат невыносимо, так что будят меня в 6 часов утра каждый день, и я потом никак не могу заснуть. Тогда бы она и припомнила нас и, вероятно бы, пожалела, что польстилась на большой барыш и осталась ни при чем. Как они все дурны! Вот, например, эта гадкая Мари: я ей уже с час назад сказала, чтобы кипяток был готов, но она и до сих пор еще не приходила за кофе, следовательно, когда она еще придет, да когда кофе прокипятит, это еще час, а у меня ужасно как болит голова и есть хочется; я боюсь, каждую минуту меня вырвет, и всему этому могла бы помочь какая-нибудь чашка кофе, выпитая сейчас, между тем теперь я решительно не знаю, что делать и даже вот сейчас плакала - так мне было обидно это. Федя на нее за это рассердился, но рассердился и на меня, зачем я по пустякам плачу. Какой он, право, нетерпеливый: ведь я не браню его, когда с ним бывают припадки или когда он кашляет, я не говорю, что это мне надоело, хотя действительно это меня заставляет страдать; а вот он так не может даже снести того, что я плачу, и говорит, что это надоело; как это нехорошо, право, зачем у него такой эгоизм. Мне было очень досадно, и теперь я иногда об этом горюю, что в Феде именно встретилось то качество, которого я так боялась в моем будущем муже, это именно отсутствие семейственности. Да, это уже решено, что он положительно не хочет заботиться о своей семье. Федя скорее будет заботиться о том, чтобы Эмилия Федоровна бедная (эта глупая немка) не нуждалась, чтобы как-нибудь Федя Достоевский не так много работал, чтобы Паше ни в чем не было отказу, между тем ему положительно все равно, что бы мы оба ни чувствовали, ему все равно, что у нас того и другого нет, - этого он даже и не замечает. Наконец, так как я его жена, следовательно, принадлежу ему, то из этого следует то, что он считает меня как бы обязанной переносить все эти мелкие неприятности и лишения. Положим, я бы ничего не сказала, если б действительно я знала, что у него у самого нет, но когда я знаю, что мы нуждаемся для того, чтоб не нуждалась Эмилия Федоровна и прочая компания, когда мой салоп закладывается для того, чтобы выкупить салоп Эмилии Федоровны, то, как хотите, очень нехорошее чувство рождается во мне, и мне ужасно больно, что в таком человеке, которого я так высоко ставлю и люблю, и в таком-то человеке оказалась такая небрежность, такая непонятливость, такое невнимание. Он говорит, что обязан помогать семье брата, потому что тот помогал ему; но разве Федя не обязан также в отношении ко мне, разве я не отдала ему свою жизнь, разве я не отдала ему свою душу с полным желанием и с полною готовностью страдать для того, чтобы он был счастлив; он этого решительно не ценит, это так и должно быть. Он не считает себя обязанным заботиться, чтоб жена его была спокойна, чтобы каждую минуту не тревожилась о том, что завтра нечего будет есть. Как это нехорошо, как несправедливо! Я сержусь на себя, зачем у меня такие дурные мысли против моего дорогого, милого, хорошего мужа. Верно, я злая!

В 12 часов я отправилась на почту и мне там сказали, что есть на мое имя франкированное письмо, но что он мне его не отдаст, пока я не принесу ему своего паспорта, а ведь прежде всегда выдавали мне, но то был другой чиновник, а этот, верно, не такой доверчивый, а потому и потребовал наш вид. Я воротилась домой за паспортом и пошла на почту; мне тотчас же и выдали. Оказалось, что мама прислала нам полис на 172 франка на Париж. Я зашла с почты к банкиру и предложила ему разменять; он согласился, но сказал, что нужно будет вычесть 2 франка. Я сейчас же не отдала, а сходила сначала домой. Это я сделала для верности, чтобы Федя не подумал, что мне прислали больше, а я только скрыла. Потом, посидев немного и отдохнув, я окончила письмо к Ване; в начале оно было очень любезно и мило, но в конце, зная, что он сказал о нашем адресе, я ужасно его обругала, так что вышло по пословице: "начала за здравие, а кончила за упокой". Пошла я к банкиру, но его самого дома не было; расплатился со мной его приказчик, дал мне 17 золотых 10-франковых монет. Я пошла домой; почти совсем дошла, но вспомнила, что хотела купить катушку и иголок; купила все это и вспомнила, что не отдала еще письма, и должна была отправиться на почту. Идя туда, я заходила к одному сапожнику и показала ему свои сапоги, которые непозволительно разорвались; но он покачал головой и сказал, что следует принести их не на ногах, иначе он не может ничего сделать, но что, кажется, мои сапоги безнадежны и чинить их нечего, вообще же он сказал, что на этой неделе и думать нечего о починке. Ну, как же я буду ходить, если починить нельзя? Потом зашла в кондитерскую, мимо которой постоянно прохожу с завистью, и купила там пирожок сладкий, внутри сливки с орехом - удивительный пирог, я не знаю, ела ли я что-нибудь подобное. Я так разлакомилась, что купила еще такой пирожок и Феде для обеда. Но здесь они дороги, именно за пирожок просят 6 Kr., около 6 копеек, это довольно дорого: у нас и в самых лучших булочных продают за 5 копеек. Я пришла домой и рассчитала, сколько у нас денег. Федя на меня сегодня что-то сердит; он встал, взяв 3 10-франковых монеты, и сказал мне, что берет м о и деньги, чего прежде никогда не было, потому что мы уже решили никогда не говорить ни м о и, ни т в о и деньги, а всегда общие. Он ушел и, как я потом узнала, пошел отдать деньги 4 флорина и 16 Kr. за сахар и прочее, что он недавно забрал в магазине. Я в это время занималась стиркою платков; они новые и нужно было все-таки вымыть, чтобы они не были так накрахмалены. Федя воротился домой через час и ничего мне не сказал, но я заметила, что он был чем-то расстроен; потом он мне сказал, что проиграл 5 талеров; что у него уже было 7 талеров, но он не удовольствовался и проиграл и свои. Я стала его утешать, чтобы он не сокрушался. Потом мы пообедали, и тогда Федя мне сказал, что берет те деньги, которые назначены на выкуп пальто, но пальто не выкупит, а пойдет играть. Что с ним было делать - я ему дала; у меня тогда осталось 12 монет. Я была вполне уверена, что он проиграет, но дала - что же делать; это еще не важность - у меня еще довольно останется, чтобы жить. Он просил меня подождать его один час, чтобы со мной идти гулять. В 7 часов Федя, действительно, пришел и принес мне мелкого винограду... [Пропуск в рукописи] и груш. Он мне сказал, что ему некоторое время везло и у него было уже до 40 талеров, но он тогда начал ужасно как рисковать и осталось всего 21, с которыми он и ушел. Он вернул мне взятые у меня 10 талеров и оставил себе 11. Я была этому чрезвычайно как рада; теперь, если считать, у нас было 198 франков, значит, .больше, чем прислано было сегодня мамою; а к тому же уже отдан долг за кофе. Федя тотчас же просил меня идти гулять, и мы отправились, но сначала зашли за табаком, и Федя на выигрыш купил себе две сигары, которые он уже давно не курил. Здесь я увидела карты, и так как мы давно собирались купить с Федей, то он мне и купил. Стоят они 30 Kreuz. и, как он сказал, самые лучшие. Показал он нам и другие, поменьше, но эти были лучше - все тузы были окружены изображениями баденских местностей, но до того непохожих, что решительно разобрать было невозможно. Тут были еще карты Lenormand гадательные, маленькие, стоят тоже 30 Kr.; я их непременно куплю из любопытства. Потом мы отправились гулять к Старому замку, потому что мне давно хотелось узнать, что это за Sophienruhe, надпись которой находится на камне. Мы и пошли туда, но подошли к фонтанчику так поздно, что не решились идти отыскивать это не известное нам место. Посидели несколько времени у фонтанчика, и так как мне хотелось очень пить, то я и напилась с руки вместо чарки, что было ужасно как неудобно, потому что вода проливалась гораздо раньше, чем я успевала, поднести ее ко рту. Потом мы пошли назад и толковали о том, что как бы было хорошо, если бы нам возможно было бы выигрывать по 2 талера в день - тогда мы могли бы понемногу выкупить наши вещи и преспокойно дожидаться Катковских денег. Но ведь это невозможно: у Феди решительно нет настолько характера, чтобы остановиться, когда он выиграет 2 талера; у него сейчас же является мысль, что вот следует выиграть не два, а, по крайней мере, 50, сейчас же начинается мечта о тысячах, и чрез это решительно все теряется; между тем, я вполне уверена, будь он скромнее со своими желаниями, то непременно бы начал выигрывать понемногу, и, таким образом, мы бы могли жить не в такой бедности, как теперь. Долго мы рассуждали, что мне следует купить башмаки; я, разумеется, не сказала, что отдала свои сапоги починять, так как Федя не любит старых сапог. Да боюсь, что во всяком случае деньги будут проиграны, так лучше хоть быть обеспеченной насчет обуви и не ходить так, как я ходила, тщательно скрывая свою ногу. Когда мы подходили к дому, то Феде пришло на ум купить сыру; тут я попросила его купить и ветчины, потому что я давно уже мечтала о том, как мы купим ветчины и как я буду ее есть с уксусом. Федя пошел покупать, а я отправилась одна домой и сейчас же по приходе, как какой-нибудь ребенок, стала рассматривать купленные карты. Пришел и Федя и принес не только сыру, ветчины, но и прекрасной колбасы; я, право, мне кажется, никогда еще не едала подобной, так была эта хороша. Сидели мы не слишком долго, потом легли и отлично проспали ночь.

Суббота, 3 августа (22 июля).

Проснулась я довольно рано и мне до того хотелось есть, что я принуждена была сказать через стену Мари, чтоб она приготовила мне кофе; она все это делала так тихо, что даже не разбудила Федю, когда приносила кофе. Видно, что она ожидала сегодня получить от нас что-нибудь и поэтому-то и была так любезна и расторопна. К пробуждению Феди был приготовлен и другой кофе. Потом я сходила к хозяйке и отдала ей 16 флоринов за 2 недели и при этом говорила, что она слишком дорого с нас берет, но она отвечала, что мы ей дорого очень стоим на одних дровах; будто бы она покупает дрова по 16 флоринов за сажень, а для нас много истребляют дров. Этому я решительно не верю, а думаю, что она хочет воспользоваться нашим бедственным положением и поэтому взять сколько возможно больше денег. Потом я оделась и пошла за башмаками к моему вчерашнему сапожнику и купила у него сапоги за 5 флоринов, и в прибавку он ничего не взял за починку сапог, которую подрядился сделать за 30 Kr. Таким образом, собственно, новые сапоги мне обошлись в 4 флорина 70 Kr. Это вовсе не дорого сравнительно с другими сапожниками. Ему же я отдала и свои старые сапоги за 30 Kr., прося сделать к четвергу, не раньше. Отсюда я пошла покупать себе карандаш и в одном из лучших магазинов купила карандаш Фабера, нс до того черный, что хоть это и № 2, но писать им нет решительно никакой возможности. Здесь я смотрела также разные дорожные мешки; один мне понравился, стоит он 4 флорина; я бы желала себе приобрести подобный, потому что у меня нет дорожного мешка. Потом я зашла к одному парикмахеру и здесь купила пудры за 36 Kr. башмачок; пудра у меня вышла уже больше месяца, так что мне захотелось, наконец, ее приобрести. Тут была пудра в 60 Kr., но она мне показалась дорога, и я ограничилась этой в 36. При этом мы толковали с парикмахером о войне и о том, что ее теперь не будет. Затем я смотрела у него шиньон в виде косы, совершенно под цвет моих волос; стоит 25 франков, но я уверена, что он бы уступил за 20 франков. Отсюда я зашла в кондитерскую и съела вчерашний пирожок, но он мне показался не так вкусен, потому что уже был старый. Затем я воротилась домой и у меня осталось 10 золотых монет, 3 талера и 10 талеров у Феди. Показав ему покупки, которыми я была сама очень довольна, я села шить, потому что, как я это заметила, когда у нас есть хоть немного денег и я сердцем спокойна, то я делаюсь сейчас же веселей, болтливей, я могу думать о чем захочу, у меня является охота и шить, и читать, и писать - все что вам угодно. Между тем, когда я принуждена думать, что вот-вот пропадут наши вещи, мне тогда ни о чем больше не приходят мысли, и я ужасно как мучаюсь. Вот и теперь: я так долго не могла собраться перешить ворот у моей кофточки, ворот был мне узок, а сегодня я тотчас же принялась за дело и очень скоро его отлично сделала. Федя, между тем, ушел на рулетку; сказал мне, что если выиграет пять талеров, то сейчас и уйдет; но я его слову не поверила и убеждена, что он непременно проиграет. Взял он с собою свои 10 талеров. Через несколько времени он воротился и сказал, что проиграл; сказал, что сначала у него пять первых ставок были удивительно как хороши - что ни поставит, то возьмет, так что у него с первого разу очутилось 8 талеров выигрыша, но тут он не захотел остановиться и, разумеется, стал Бог знает как ставить и все проиграл. Ну, это было бы еще ничего, но мне было страшно жаль, что он был сильно опечален. Он просил меня дать ему еще 2 золотых монеты и 3 моих талера. У меня осталось, следовательно, всего только 8 золотых. Я ему дала, но была убеждена, что он и теперь проиграет. Он пошел и вскоре вернулся в ужасной досаде. Он говорил, что сзади его стояла какая-то русская дама, которая все время то и знай что тараторила, так что сбила Федю с толку. Ну, разумеется, он в досаде все и проиграл. Он просил меня дать ему еще 3 золотых монеты. У меня осталось 50. Господи, как мне это было больно; следовательно, уж платья мои и все мои хорошие вещи непременно пропадут - это уже решено, потому что каким образом можно ожидать, чтобы он выиграл*. (Это Федя подошел ко мне и показал мне, где я должна ему прочесть, и размарал мне страницу, за что и получил нагоняй). Он непременно проиграет и эти. Когда он воротился, я встретила его восклицанием: ну, не волнуйся, бедный Федя, - даже не видев его лица, так я была убеждена, что он непременно проиграл. Тогда он стал меня просить дать ему еще 10 франков, последних, как он говорил, хотя он и был уверен, что непременно и их проиграет. Я дала; у нас осталось 40. Ну, теперь прости мои платья, уж теперь они окончательно пропали - теперь нельзя ожидать, что можно будет их выкупить. Действительно, Федя пошел и проиграл, хотя сказал, что когда выиграет 2 франка, то уйдет; но он выиграл не 2, а 4, а все-таки не мог удержаться и уйти, зато и все проиграл. Господи, как мне это было больно, как мне было тяжело; теперь опять все пропало, даже моя охота шить или что-нибудь делать; опять начались грустные мысли, опять тоска. О, Господи, да когда мы, наконец, вырвемся из этого проклятого омута, в котором решительно погрязли; я думаю, что нам не вылезти, потому что все будем сидеть да сидеть, играть да играть, все рассчитывать на большой выигрыш и, разумеется, все просвищем. Стали обедать; за обеды за 4 дня я отдала 10-франковую монету. Осталось 30 франков и несколько мелочи. После обеда Федя выпил чашку кофе и в 5 часов лег, прося разбудить его в половине 6-го. Я тоже легла на постель и стала засыпать. Но в 25 минут 6-го Федя встал, подошел к моей постели и поцеловал меня, а я сказала: что ты, Федя? Он уже отошел, но потом оборотился ко мне, и вдруг с ним начался припадок. Как я испугалась. Я его хотела отвести на его постель, но не успела и прислонила его к моей постели, между кроватью и стеной, потому что у меня решительно не было сил положить его на постель, и он все время стоял, полулежа, пока с ним были судороги. И потому от этого-то у него теперь и болит так нога правая, потому что он ею упирался в стену. Потом, когда судороги кончились, Федя начал ворочаться, и как я его ни удерживала, сил у меня на столько не хватило, чтобы окончательно удержать его. Тогда я положила на пол 2 подушки и потихоньку опустила его на пол, на ковер, так что он удобно лег, распустив ноги. Потом расстегнула ему жилет и брюки, так что он мог дышать посвободнее. Я заметила сегодня в первый раз, что у него губы совершенно посинели и лицо было необыкновенно красное. Как я была несчастна! Он на этот раз довольно долго не приходил в память, а когда начал приходить, то как мне ни было горько и больно, но меня рассмешило, что просьбы, обращенные ко мне, были на немецком языке. Он говорил: "Was? Was doch? Lassen Sie mich" [Что? Что еще? Оставьте меня (нем.)] и много еще разных немецких фраз; потом назвал меня Аней, просил прощения и решительно не мог меня понять. Потом просил денег, чтоб идти играть. Вот хорош игрок - воображаю, как бы он там играл, но мне кажется, что именно тогда бы он и выиграл, хотя его бы и обманывали, без этого не обошлось бы. Когда Федя пришел в себя, он встал с ковра и начал ходить по комнате, стал застегиваться и просил дать шляпу. Я думала, не хочет ли он куда-нибудь идти. "Куда же ты идешь?" - спросила я его. "Comme ca" [Просто так (фр.)], - отвечал он. Я решительно не понимала и заставила его повторить, потому что мне послышалось, что он идет в колбасную. Потом я упросила его лечь спать, чего он решительно не хотел и даже начал браниться, зачем я его укладываю, зачем я его мучаю. Наконец он лег, но спал все урывками, не больше 3/4 часа, просыпаясь каждые 10 минут. В 7 часов мы вышли из дому, но дорогой Федя вдруг захотел поцеловать мою руку и объявил, что иначе не будет считать меня своей женой; разумеется, я его отговорила - это на улице при народе вышло бы крайне смешно. Потом Федя сказал, что хотел бы очень шоколаду; хотя это стоит 18 Kreuzer’oв, но я согласилась, и мы пошли. Но шоколад готовили очень долго, так что Федя, выпив содовой воды, несколько времени сидел, но, наконец, вышел из кофейни и пошел один походить, а я, делать нечего, осталась дожидаться шоколаду. Наконец его принесли, хоть и долго, но зато он был хорош и так много: в этом небольшом кофейнике были две большие чашки и шоколаду удивительно хорошего, так что я с удовольствием выпила. Пришел Федя, и мы отправились к вокзалу. Сегодня там играет австрийская музыка, вероятно, та самая, которая получила первую золотую медаль на парижском состязании. Теперь она возвращается домой и вот дает концерт. Все дамы необыкновенно как разодеты, в светлых, прекрасных платьях; весь город, все городские баденские франты так и спешат туда. Мы тоже пошли. Среди луга выстроено возвышение, украшенное флагами и венками, а также увешанное множеством разноцветных [шаров]. Австрийцы в белых мундирах, и их очень много. Но публики масса - просто яблоку негде упасть. Мы несколько времени гуляли по боковой аллее; в главную входить не могли по причине моего дурного наряда. Ходили мы, ходили, но музыка нам решительно не понравилась. Были мы, может быть, в дурном расположении духа и потому нам все не нравилось, не знаю хорошенько, но музыкой мы остались недовольны. Федя так ослабел, что едва передвигал ноги; мы и зашли в кабинет для чтения, где, разумеется, никого не было. Да и какой такой любитель чтения решится в виду музыки идти читать какую-нибудь пустую газету. Был, правда, тут какой-то старичок, но я подозреваю, что он глух, а потому не занимается музыкой. Я взяла "Северную Почту", стала читать о [происшествии], напугавшем императрицу. Потом Федя передал мне "Московские Ведомости", где я читала рассказ о преступлениях, о подделке кредитных билетов. Мы разговаривали между собою во время чтения, и вдруг Феде вздумалось сказать мне, что я дитя; потом он мне объяснил, что у меня было такое детское лицо, какое-то будто бы милое личико. Федя не дал мне дочитать "Ведомостей", и мы пошли домой, потому что Феде было ужасно как холодно, да и мне тоже, потому что на мне была легкая мантилья. Пришли домой; по дороге Федя зашел за папиросами, но так как у него все деньги вышли, то он взял в долг, обещая завтра занести. Я сидела недолго, сейчас же легла на Федину постель и проспала так до 12 часов, когда Федя меня разбудил и просил перелечь на свою постель. Он очень боялся припадка второго, но я его уверяла, что второго припадка ни за что не будет, а что это ему только так кажется. Заснула я очень скоро и видела во сне, что Федя будто бы отдает меня на воспитание в воспитательный дом; что нам обоим это не нравится, что нам не придется видеться по целым неделям; я в то же время думала: и зачем это он вздумал меня отдать на воспитание; кажется, училась-училась 7 лет в гимназии, рада была, что оттуда вырвалась, а тут он вздумал отдать меня еще учиться, между тем как мы так хорошо с ним жили. Тут мне было так тяжело подумать, что нам вместе жить уж не придется. "Какой детский сон", - сказал мне Федя, когда я ему поутру это рассказала.

______________________

* В записной книжке чернила размараны.

______________________

Воскресенье, 4 августа (23 июля).

Встала я довольно рано, но, к счастию, меня сегодня почти совсем не тошнило, а может быть, еще и потому, что я съела немного цыпленка, оставшегося от вчерашнего обеда. Потом проснулся Федя, и я заказала кофе, который, не знаю, по какому чуду, сегодня сделали очень скоро. В 12 часов я отправилась на почту и по дороге купила себе Fastenbretzel, крендель с солью, которые здесь делаются только для воскресенья, в иные дни они совершенно не раскупаются. На почте нет ничего. Когда я пришла домой, Федя был уже готов, чтобы идти на рулетку. Взял он с собой одну 10-франковую монету. Я одевалась, а Мари стала прибирать комнаты. Вдруг пришел Федя, и мы сейчас же прогнали Мари вон. Федя мне сказал, что он проиграл, что у него уже было 4 выигранных монеты, но ему захотелось больше, и он все проиграл. Просил он у меня еще 10, но я сказала, что ведь всего-то у нас 20 франков, и помощи уже ждать не от кого - когда еще пришлет Катков, а между тем хоть умирай с голода. Мне сделалось так горько, что я расплакалась. Я ему сказала, что плачу оттого, что мне представляется, что мы целые месяцы еще не выедем из Бадена, все будем играть, дожидаться огромного выигрыша и непременно здесь останемся еще месяца 4, потому что на присланные Катковские деньги мы тоже станем играть и тоже проиграем. Может быть, все это было сказано несколько жестко, но что же было мне делать? Ведь я первый месяц терпела и ни слова не говорила при самых последних деньгах; но тогда у меня всегда впереди мелькала мысль, что моя мама может помочь, да еще была надежда заложить платья и золотые вещи, а теперь все это уже заложено и, вероятно, не выкупится, а просить у мамы и невозможно, да и стыдно. Вот, может быть, отчего я и была несколько нетерпелива, именно, я горевала, зачем у Феди не могут исчезнуть мысли, что он непременно выиграет тысячи. Мы видим, что это невозможно, а если довольствоваться 2 талерами выигрыша, то можем, по крайней мере, выкупить наши вещи и как-нибудь выбраться из этого проклятого болота. Но я все-таки дала Феде деньги, но он мне сказал, что одна 10-франковая монета не составит 3-х талеров, а ему хочется начать с 3-х. Тогда я предложила ему разменять остальную 10-франковую монету, но с тем, чтобы он непременно принес эти 2 талера назад, чтобы нам возможно было прожить еще 2 - 3 дня. Федя меня спросил: неужели я не верю, что он принесет эти деньги назад? Я отвечала откровенно, что не верю. Тут ничего не было обидного: дело в том, что ведь каждый человек в надежде выигрыша поступил бы так, я бы сама так поступила, а потому думаю, что и он так поступит. Федя взял эти 2 десятифранковые монеты, а мне сделалось так грустно, что я лежала на постели и плакала очень горько. Мне было больно, что и эти деньги будут проиграны, и что у нас, таким образом, ничего не останется. Прошло более часу, когда Федя пришел домой. Я встала к нему, и он сказал мне, что принес только один талер. Я подумала, что это выигрыш, была очень рада и говорила, что буду довольна, если б он каждый день приносил по талеру - и то было бы очень хорошо. Меня, действительно, мучила совесть, что я давеча резко сказала Феде, и я стала просить у него прощения. Но тут он мне показал кошелек с талерами, и их оказалось по счету 30, то есть около 110 франков. 25 Федя оставил мне, а 5 взял себе. Он мне предложил идти гулять, но у меня болела голова; до обеда оставалось недолго, и гулять далеко нельзя было, потому он пошел один покупать фрукты. Принеся эти деньги, Федя сделался как бы несколько колким в отношении ко мне; так, он говорил, что думал, если он проиграет деньги, то я на него наброшусь. Как это нехорошо! В целый месяц сегодня было в первый раз, когда я заметила, что проигрывать нехорошо, потому что это у нас последние деньги и решительно неоткуда получить помощи. И за это-то надо уже упрекать. Вообще он очень недоволен тем, что я давеча ему это заметила. Он не рассуждает о том, как мне бывает тяжела вся эта история, как меня раздражает постоянное неимение денег, да и в будущем представляется одна бедность и недостатки. Федя ушел за фруктами, прося меня велеть Мари накрывать на стол. Феди порядочно долго не было. Я пока звала Мари, но ее куда-то услали с детьми, да и Терезы дома нет, так что прислуживает сама мадам. Наконец, Федя пришел ужасно сердитый и объявил мне, что проиграл 5 талеров; что вот я не хотела с ним идти гулять, так вот он и проиграл, и требовал чтоб я дала ему еще 5 талеров. Очевидно, он пошел опять на рулетку и опять их проиграет, да иначе и невозможно. Я, действительно, очень раскаивалась в том, что не пошла с ним гулять. Действительно, этого бы не случилось. Но разве я знала, что он будет так неблагоразумен? Нет, впрочем, я это знала, что он непременно пойдет на рулетку. Взятые 5 талеров, разумеется, уже теперь лежат у крупье, потому что нет никакой возможности думать, что он мог теперь сколько-нибудь выиграть. Нет, решительно Федю следует беречь не только от других, но и от самого себя, потому что он решительно над собою не имеет ни малейшей воли. Скажет так, обещает, пожалуй, даже даст честное слово, а поступит непременно не так, как сказал. Я вполне убеждена, что если у нас с ним выигрыш дошел тогда до 168 золотых, то это только потому, что деньги были не у него, а у меня, что я давала ему по 5 монет, а не больше. Иначе он бы проигрался в первый день своего приезда в Баден. Удивительный он человек, но какой хороший! Мы сегодня хотели идти в Alt Schloß пить кофе, но это нам навряд ли удастся: во 1-х, проигрыш - это уж так раздосадует Федю, что он, разумеется, будет сердит, а с сердитым человеком решительно нельзя гулять. А во-вторых, сегодня что-то пасмурно, вероятно, будет дождь, ну а при дожде уж какое гулянье! А, право, досадно - хотелось бы пройтись, потому что решительно делать нечего, шить неохота, да и праздник. Вообще не знаю, как это устроится. Мадам мне говорила, что сегодня опять будет австрийская музыка. Сегодня я, действительно, видела, как музыканты расхаживали по всему городу. Как я говорила, так и случилось: Федя вернулся, отдав эти деньги рулетке. Впрочем, он проиграл не 5 талеров, а только 3, два у него остались, и на них он купил слив и груш, а также запасся табаком и сигарами. Он на меня ужасно рассердился и все время упрекал, зачем я не согласилась тогда идти гулять. Но, Боже мой, да разве я могла знать, что такая вещь случится? Федя ужасно рассердился, когда увидел, что кушанье еще не принесено. Но что же было делать? Мари куда-то была услана с детьми, а Тереза куда-то тоже ушла, да и запропала, так что хозяйка сама накрывала нам на стол. Пока Мари отправилась за обедом, Федя ушел купить сыру и купил целый фунт, а также был настолько предупредителен, что купил даже 5 пирожков в той кондитерской, в которой я постоянно беру, а именно тех пирожков, которые я люблю. Вообще Федя очень предупредительный человек и умеет угождать, и как я его люблю. Он пришел, и мы пообедали. Мне было ужасно больно, что деньги проиграны, а еще больнее тем, что Федя меня одну обвинял в этом случае. После обеда и кофе Федя опять вздумал идти на рулетку. Он просил у меня 5 талеров, сказав, что на 3 только будет играть. Я его очень просила не ходить сегодня, а пойти назавтра утром, но ничего на него не могло содействовать - что он непременно захочет, то уж непременно и будет. Делать было нечего, пришлось мне дать ему 5 талеров, про которые я была так и уверена, что он их назад не принесет. Так и случилось: не прошло и 20 минут, как он снова воротился и опять начал меня упрекать, зачем я не пошла в Старый замок, что я все тут виновата, что он и теперь проиграл. Федя до того доходил, что бил себя в голову, бил кулаком об стену - меня это даже испугало. Господи, да сию же минуту только что останавливала его, чтобы не ходить на рулетку сегодня, - ведь не послушался же он. Мы поскорее оделись и пошли гулять, но дорогой Федя был ужасно как скучен, так что я решительно не знала, о чем мне с ним и заговаривать. Вообще 3-й день после припадка для меня бывает самый тяжелый день. Я знаю очень хорошо, что бедный Федя и сам готов бы был освободиться от своей тоски, да не может. Он в это время делается ужасно капризным, досадливым; так, например, он сердился, когда мы гуляли, что я часто просила сесть: говорил, что когда я одна хожу, тогда не устаю, а когда с ним, так и усталость является. Потом бранил, зачем я иду не в ногу, потом, зачем пугаюсь, одним словом, за все, за что никогда не побранил бы в здоровом состоянии. Пошли мы с ним в Старый замок и шли довольно тихо, но когда стали подходить, то услышали вдали в вокзале хор австрийской музыки: здесь как-то особенно ясно слышно. Мы пришли наверх, где публики сегодня совсем не было. Да ведь вся она теперь на гулянье, так что нельзя было ее ожидать. Был здесь какой-то немец с немкой, попросившие меня указать им дорогу, да еще какой-то сморчок, низенький старичок в пледе, очень смешной, который вертелся около нас. Мы уселись на террасе и стали слушать музыку. Не знаю, может быть, мы были в лучшем расположении духа или, действительно, музыканты играли лучшие пьесы, но музыка мне очень понравилась; весь выбор был очень удачен. Так сидеть было нельзя, потому что к нам уже подходил лакей. Мы спросили кофе, но без масла и хлеба; нам принесли. Стоит 24 Kreuzer’a, да лакею 6, всего 30 Kreuzer’oв, но, право, не стоило, потому что Федя совершенно своей чашки не пил, а я так свою выпила с трудом, потому что был почти весь цикорный. Мы сидели, пока не стемнело, потом пошли домой, но музыка слышна уже очень плохо, потому что за лесом она не так была слышна, как на высоте, где ничего не мешало. Наконец, довольно усталые, пришли домой; музыка несколько развеселила Федю, так что он сделался не так скучен, как давеча. Я все боялась, чтобы с ним не сделался новый припадок в лесу, - вот было бы несчастье! Пришли домой, напились чаю.

Понедельник, 5 августа (24 июля).

День сегодня довольно хороший; встала я рано, потому что разбудил меня шум кузницы. Пила кофе без Феди. Потом принялась за шитье и починила его панталоны. Вот бы что нам следовало бы приобрести - это именно панталоны: уж так нехороши, что просто и сказать стыдно, а мы вот все не можем никак собраться этого сделать. Потом я принялась за окончание моего лифа, который начат был очень давно, но как-то все откладывался в сторону, так что и до сих пор не готов. Но сегодня я как принялась, так и мигом его сделала. Федя, между тем, пошел на рулетку, взяв с собою 5 талеров. Пришел он час спустя и с очень грустным видом попросил у меня еще 5. Я уже встала и подошла к комоду, чтобы вынуть еще 5 талеров, как он вдруг показал мне кошелек, набитый талерами, которых у него оказалось 31 штука, что с моими 10-ю составляет 41 талер. Я тотчас же спросила у него 1 талер на разные разности, и у нас осталось 40 талеров, то есть 150 франков. Федя решил идти сейчас же и выкупить у Weismann’a мои два платья, а также свое пальто. Для этого он взял с собою 15 талеров. Он скоро воротился и принес с собою мои платья. Weismann оказался добрым человеком. Он взял процентов всего только 2 франка; это очень мало, за 30 франков - 2 франка, хотя, впрочем, мы держали его деньги не больше 10 дней. Josel, у которого заложено Balton*, Федя не застал дома - куда-то уехал, и это помешало ему выкупить. Мне это очень досадно - я так боюсь, чтобы деньги как-нибудь не ушли у нас из рук: все-таки было бы надежнее, если б эти вещи были бы уже выкуплены, чем если они еще находятся в руках этого дурного человека. Федя пресмешно рассказывал мне, как он пришел тогда к Josel’ю и, увидав в нем того самого человека, который к нам приходил, тотчас же, не стесняясь, надел на себя шляпу. Но Josel объявил, что видит Федю в первый раз и что никогда у нас не был. А потом, когда стал осматривать пальто, то сказал, что у того пальто была разорвана подкладка, следовательно, таким образом, признался, что знает уже нас. Было 3 часа; до обеда оставался целый час. Федя не знал, что дома делать, и поэтому отправился в читальню. Я вышла вместе с ним, потому что пошла к моему сапожнику отдать Федины сапоги починить, иначе просто срам, так они разорваны. Дорогою я взяла с Феди слово, что он не пойдет на рулетку, и сказала, что он много раз давал мне слово, но потом ему изменял. Он отвечал, что слово слову рознь и что теперь он дает мне честное слово. Сапожник, посмотрев сапоги, сказал, что возьмет за них 96 Kreuzer и приготовит к завтра вечеру, но когда узнал, что мне нужно поскорей, то обещал приготовить к 3-м часам. Ну, разумеется, я уже и не стала торговаться, потому что 96 Kreuzer’oв вовсе не такая большая цена, а главное, что он сделает хорошо и скоро. Пришел и Федя; как оказалось, действительно, не был на рулетке, а был в читальне, а оттуда заходил покупать фрукты, которых купил ужасное множество, так что я не знаю, как мы их и съедим: винограду, гранатов, абрикосов, слив белых, черных, малиновых и разных груш - просто объеденье да и только. Федя пошел, взяв с собою 5 талеров на выкуп пальто и 5 талеров на игру, но мне кажется, что он этого Josel'я дома не застанет, а потому пойдет на рулетку и проиграет все 10 талеров. Вот это будет уж очень худо, потому что поставит нас опять почти в такое же положение, в котором мы находились вчера или 3-го дня. Но я ошиблась в моем глупом предположении; когда Федя ушел, я пошла на почту спросить, нет ли писем. Письма, разумеется, не получила, но когда возвращалась домой, то встретила Федю. Он шел из дому, где очень стучался и с досадой узнал, что меня дома нет. Он был у Josel’я, взял от него пальто, так что я, винюсь, на этот раз ошиблась, думая, что, вероятно, он проиграет все 10 талеров. Я пошла домой, а Федя на рулетку, но мы сговорились сойтись в читальне, куда я хотела скоро прийти. Я зашла домой, и здесь мне Мари рассказала, как господин приходил, как стучался и как меня не было дома - ее это все ужасно как интересовало. Потом я пошла; по дороге зашла в магазин и купила себе карандаш. Как здесь странно: здесь не второй № средний, а чем дальше номер, тем карандаш делается тверже. Я спросила, нет ли у них стенографических карандашей; та отвечала, что нет, но посоветовала мне взять 4-й номер, который, действительно оказался очень хорошим. Я стала подходить к вокзалу, как мне навстречу попался Федя. Он уже успел проиграть и, не найдя меня в читальне, шел домой, чтобы взять еще денег и идти играть. Но я его воротила и кое-как уговорила идти со мной погулять, хотя ему ужасно как хотелось опять пойти и попытать счастья. Он говорил, что у него уже было в руках 4 талера выигранных, но ему захотелось больше, ну, разумеется, все и проиграл. Я ужасно боялась, как бы ему сильнее не захотелось играть, тогда бы пришлось воротиться домой и непременно дать ему деньги для игры. У нас оставалось 20 талеров, но из этого следует вычесть за кофе, сигары и свечи 2 талера, один талер сапожнику и 1 прачке, итак, остается 16 талеров. Но ведь зато выкуплено пальто и 2 платья, а это уж очень большой шаг на пути к нашему обогащению. Я постаралась отвести Федю подальше и просила его показать мне тот вид, которым он так любовался когда-то. Он меня повел. Дорогой мы все шутили. Федя представлял, как мы здесь заиграемся и проживем лет 5 и сделаемся старенькими старичками, худенькими, как эти немцы, и не узнают нас, когда, наконец, мы воротимся в Россию. Федя, несмотря на дурное расположение духа, весело шел сегодня и привел меня к одному месту, откуда открывается прекрасный вид на какой-то замок и горы. Он начал восхищаться этим видом, говоря, что это очень хорошо, что так именно и рисуют на подносах. Действительно, его слова были очень верны: так и есть, и хоть вид и был хорош, но, действительно, был похож на рисунки подносов, где обыкновенно представляют замок, небо и горы. Федя рассказал мне, что сегодня слышал прекрасного тенора и думает, что, вероятно, это пел кто-нибудь из артистов. Я спросила Федю, как он думает, можно ли влюбиться в голос. Он отвечал, что не знает, но чтобы я спросила у Краевского. Я сначала не поняла этого каламбура, да и спрашиваю: отчего же у Краевского? Федя отвечал: ведь Краевский издает "Голос". Гуляли мы довольно долго, а потом зашли в читальню, где сегодня было очень мало народу. Федя сел посредине стола, я поместилась около него, и мы оба читали. Как вдруг входит какая-то дама, оперлась на плечо Феди и начала ему что-то быстрым шепотом говорить. Я видела, какую удивленную физиономию сделал Федя. Наконец он обернулся к ней прямо лицом, и тогда, увидав, что это совсем не тот, кому она хотела сказать, дама стала перед Федей извиняться за то, что приняла его за знакомого. Я сразу приметила, что это была ошибка, и потому углубилась в чтение газеты. Но меня это до того насмешило, а особенно удивленный вид Феди, что я решительно не знала, что мне делать. Смех меня душил ужасно, но я сделала вид, что смешное что-то вычитала из газеты, а отнюдь не смеюсь над этим происшествием. Читали мы довольно долго. Потом вошел какой-то господин, как мне показалось, чуть ли не Миклашевский, не знаю наверно, может быть, и не он. Он что-то смотрел на меня; вероятно, если это он, то находил сходство мое с Машей, потому и смотрел. Мы послушали немного музыки и отправились домой, а Федя ходил за кофе, сигарами и свечами, так что мы теперь обеспечены на этот счет еще на несколько дней. Это меня хоть несколько успокаивает. Но за кофе с него взяли 56 Kreuzer’oв. Это слишком дорого; обыкновенно, кажется, мы брали по 36, если я только не ошибаюсь. Потом я легла спать и проспала до 12, а затем пришел Федя прощаться на ночь и был очень мил со мной, говорил, что меня очень любит, что очень, очень любит меня, что трудно такую, как я, и найти. И я была очень счастлива его словами.

______________________

* Как он называл пальто.

______________________

Вторник, 6 августа (25 июля).

Проснулись мы в очень хорошем расположении духа, так что Федя даже смеялся, лежа в постели, и дразнил меня по обыкновению. Милый Федя, какой он славный и как он меня любит. Это он мне говорит, и я вполне этому верю. Но меня всегда только одно и страшит, что вот приедем мы в Петербург, все это окончится. Опять он станет тем нервным человеком, которым был в Петербурге, станет Паша бранить меня за каждый пустяк. Мне это даже больно и подумать - так мне хочется, чтобы наше согласие продолжалось так же хорошо. Мне ужасно больно подумать, что когда мы будем в Петербурге, то опять начнутся постоянные ссоры с Пашей, что тот будет меня обижать, а Федя не будет замечать и за меня не заступится. Но это еще впереди, может быть, этого и не будет, а наша любовь останется такою же чистой, как и теперь. Я села шить что-то, потому что я рада: у меня явилась охота что-нибудь делать - это тоже хороший признак; потом занималась стенографией. В 12 часов Федя пошел, взяв с собою 6 талеров; через час он пришел назад и сказал, что у него уже было 11 талеров, но потом, когда он пропустил zero, у него пошло все хуже и хуже, и он окончательно проигрался. Мне это было очень больно. Но что же делать, я дала ему еще 5, он и эти проиграл; осталось из 19 талеров - 8. Потом пришел еще за 5-ю, я дала; осталось 3:1 на сапоги, 1 мой и 1 на прачку. Не прошло и 15 минут, как он воротился и попросил дать ему еще 2, так что у меня остался только 1 талер, чтобы отдать сегодня за сапоги; больше ничего, кроме 1-го гульдена, нет: тут как хочешь, так и делай. Уходя, Федя просил меня не надеяться, чтобы он что-нибудь выиграл на эти 2 талера. Смешной какой, да разве это возможно, чтоб можно было что-нибудь выиграть всего-на-все на 2 монеты; нет, этого не может случиться. Я жду его с минуты на минуту, что он придет и скажет, что проиграл все. Тогда опять пойдут платья и пальто в заклад, опять Weismann выступит на сцену. Ох, как мне все эти дрязги надоели - кажется, так бы была я рада, если б нам удалось хоть когда-нибудь выехать из этого проклятого города; вот было бы для меня счастье-то; право, я была рада этому больше, чем если бы я получила какое-нибудь наследство. Я и забыла сказать, что вчера мы вечером дали Мари абрикосов и один гранат, которых я совсем не ем - надоели очень, а абрикосы так мне кажутся не больше и не меньше как сладкой репой, так что я совсем их не ем. Мари так обрадовалась этим фруктам, что побежала поскорее показать Терезе наш подарок, поторопилась и упала на лестнице, причем опрокинула поднос и вместе с ним 2 тарелки, которые и разбились, так что наши фрукты достались ей, бедной, довольно дорого; я думаю, что наша хозяйка не простит их ей. Наша хозяйка казалась мне очень давно какою-то знакомой личностью; теперь я узнала и называю ее M-me Thenardier, этой бесчеловечной женщиной в романе Г ю г о. Действительно, она очень похожа на это подлое существо, с своим громким, вовсе не женским хохотом, с своими мужскими ухватками и любовью, почти животною, к своим детям. Ну, Thenardier да и только. Хотели мы белье отдать в стирку, но теперь надо погодить, потому что денег нет заплатить; я очень рада, что я еще не успела отдать, а то какова же была бы моя досада, если б нечем было отдать прачке. Эти два талера пошли туда же, куда и все, так что у нас остался теперь только один талер, назначенный для сапожника. Бедный Федя пришел ужасно опечаленный, говорил, что он непременно сойдет с ума или застрелится, потому что чем же он заплатит свои долги, что долгов много, а платить нечем. Я, расстроенная, стала его уговаривать, что все это пустяки и что вовсе не следует так сильно отчаиваться. Потом мы легли вместе с ним на постель и долго разговаривали о нашем положении. Право, какие мы цыгане - у нас то густо, то пусто, то были сегодня независимыми людьми, а теперь опять идем закладывать пальто. Господи, как мне все это наскучило - когда кончится все это наше мученье, эта вечная боязнь, что вот-вот проиграет, и опять у нас ничего нет*. Теперь продолжаю начатое о сегодня. Нам было ужасно грустно, что проиграли талеры и что у нас теперь ничего нет. Мы пообедали, и я отправилась сначала на почту, где, разумеется, ничего не получила, а оттуда за сапогами. Сапоги оказались починенными на славу, просто прелесть. Он говорит, что берется сделать новые за 7 флоринов - ведь это довольно дешево, как мне это кажется. После обеда Федя спрашивал моего совета, сегодня ли идти к Josel’ю заложить опять пальто, или ждать до завтра. Я ему советовала лучше ждать завтра, но потом, боясь, что завтра он дома его не застанет, предложила ему идти сегодня. Федя сначала сходил так один посмотреть, дома ли тот, и пред уходом мне говорил, что ему ужасно как стыдно идти к нему, и что, может быть, он до него и не дойдет. Был, однако, у него и теперь пошел, взяв с собою пальто. Мы положили с ним, что я приду в читальню и там встречу его, а чтоб домой он лучше бы уж и не приходил. Я отправилась в читальню, пришла и увидела, что Федя уже там. Он как бы и обрадовался, и испугался меня. Около него было пустое место, и я села; он начал тотчас же, что взял у Josel'я 6 флоринов и на свой флорин (что составит 4 талера) играл и все их проиграл, так что теперь у нас нет ни копейки. Тут он мне сказал, что ужасно как мучился; что он даже и сегодня утром проснулся раньше от угрызений совести, потому что я так кротка и ничего ему не говорю, а он так дурно поступает со мной. При этом Федя мне сказал, что завтра Josel придет к нам и возьмет пальто и фрак, но что деньги, которые Федя получит, он не понесет на рулетку, что он дает мне честное слово, что он меня не станет больше мучить. Я слушала его с состраданием и, право, мне было даже странно его такое отчаяние. Все это он говорил мне шепотом, а я его утешала, что это решительно ничего, что я и сама так бы поступила, как он поступил, что это не важность и чтоб он успокоился. Он был в таком отчаянии; говорил, что ему предо мною стыдно, стыдно глядеть на меня; что я ничего ему не говорю, а что он так поступает и все отнимает у меня. Говоря это, он мне сунул читать какую-то французскую газету, а я его просила дать мне русскую, мне хотелось бы прочесть русскую. Наконец, Федя немного успокоился, и мы сели и читали газеты. Сегодня музыка превосходная, окна открыты, и она слышна, я думаю, лучше, чем на воздухе. Играет военная. Играли увертюру Egmont Beethoven’a, потом Zampa, потом из Don-Juan’a Mozart’a. Последнее мы слышали, когда уже вышли на воздух и гуляли около вокзала. Тут бродили какие-то 2 француженки, которых Федя просто видеть не мог, так они ему надоели. Потом мы пошли домой, и когда проходили мимо Hotel Victoria, то слышали дамские визги и крики. Мы не знали, что и подумать, как услышали дамский же голос, хохочущий и говорящий по-русски. Ну, разумеется, кто за границей себя дурно ведет, так это русские: они без визгов и криков и обойтись не могут, им нужно как можно больше произвести шуму, как можно больше обратить на себя внимание. Пришли домой, в горе напились чаю, но, право, мы вовсе не унылы. Или так много значит привычка: я уж так привыкла к этим беспорядкам, что меня не так сильно, как прежде, беспокоит наше положение. Когда Федя пришел прощаться, то он был в каком-то возбужденном состоянии. Он говорил, что любит меня без памяти, что очень, очень сильно любит, что он меня недостоин, что я его ангел-хранитель, посланный ему от Бога, не знает за что, что он должен еще исправиться; что хоть ему и 45 лет, но он еще не готов к семейной жизни, ему нужно еще готовиться к ней, что ему иногда еще мечтается. Не знаю, что этим он хотел сказать - уж не то ли, что он решился бы изменить мне. Ну, этому-то я, пожалуй, и не верю, а если это так, то мне ужасно грустно. Потом говорил: вот ты во сне видала, что я отдал тебя в воспитательный дом. Ну, как я могу отдать тебя куда-нибудь, когда я жить без тебя не могу. Говорил, что если б я велела ему броситься с башни, он непременно бы бросился для меня. Вообще видимо было, что он меня очень любит. Он говорил, что его иногда так и тянет прийти ко мне, сказать мне, поговорить со мной; так и хочется прийти. Он мне как-то говорил, что раз загадал на книге немецкой: "Как Аня посмотрит на его игру", - ему вышел ответ: "Это положение только счастливее скрепит ваше дружественное положение". И действительно, это правда: никогда мы не были так дружны с ним, как теперь; вместе тоскуем, вместе горюем, придумываем, как быть, что сделать? О, Господи, помоги нам, дай нам выбраться из этого проклятого города, где у нас было так много горя. Ночью я его спросила, думает ли он о Соне; он отвечал, что много и часто о ней думает, и прибавил, что, может быть, это будет мальчик. Я отвечала, что кто бы ни родился, но я буду все-таки счастлива. Тут Федя прибавил: "Вот поэтому-то мне и не следует оставлять Пашу", то есть это показывает, что Федя при рождении еще больше будет заботиться о Паше, чтобы показать, что чрез это нисколько к нему не изменился. А меня уже и теперь заботит будущность нашего будущего дитяти. Поэтому-то мне нужно и самой работать, работать, чтоб ребенок имел мою помощь.

______________________

* Желая себя чем-нибудь развлечь от грустных мыслей, я записала тут мои воспоминания первой юности, именно от 1860, и поездку мою на дачу к Сниткиным в 1866 году. Эти воспоминания заняли страницы 88 - 94. Если будет время, перепишу отдельно.

______________________

Среда, 7 августа (26 июля).

Мы нарочно встали пораньше, чтобы если Josel придет, то мы были бы готовы принять его. Потом я села писать дневник, а Федя пил кофе (меня сегодня ужасно сильно рвало - все, что я выпила, все вышло вон). В 12 часов пришел Josel. Федя отдал ему свой фрак, жилет и брюки и пальто, и за все это тот обещает дать ему 9 флоринов, с позволением выкупить через 15 дней. Он поставил на записке 19-е число, следовательно, не 15, а только 12 дней, но Федя уговорил его переписать. Таким образом, если у нас не будет денег, то все эти вещи пропадут за какие-нибудь пустые 9 флоринов. Федя отправился к Josel’ю и оттуда на рулетку, где и проиграл 2 талера, так что у нас осталось 5 флоринов, из которых мы должны отдать за обеды 3 флорина, следовательно, остается всего-на-все 2. Федя сегодня был в удивительно смешливом состоянии, все время хохотал ужасно. Мы всегда так: когда у нас горе, то мы с ним хохочем, как сумасшедшие, точно у нас и в самом деле есть деньги и мы решительно не нуждаемся. Вечером сходила на почту; опять ничего нет - даже от Маши нет никакого ответа. Как это глупо; ну, не может дать денег, так, по крайней мере, неужели нельзя дать какой-нибудь ответ. Это даже уж и невежливо. Вероятно, после объявит, что не получала от меня письма, а то бы непременно дала. Вот она, помощь-то сестринская, а ведь, может быть, впоследствии я в 20 раз больше могу ей помочь. Писала немного стенографию; хочу ею хорошенько заняться, потому что мне кажется, если я хорошо записываю и при испытании окажусь лучше другого стенографа, то отчего же, при недостатке мужчин, не поместить и женщину, так что, может быть, и мне достанется местечко*. Дай-то Бог, вот бы хорошо: это было бы приданое моей Сонечке или для моего Миши. Вышли мы из дому, чтобы идти читать, как вдруг пошел дождь. Федя непременно хотел воротиться, говоря, что будет дурно, если мы в дождь придем читать. Я же его уверяла, что никто не обратит внимания на то, что мы придем, а что все-таки лучше что-нибудь читать, чем сидеть дома, не зная, что делать. Мы пришли; в читальне было мало, но потом, к вечеру, набралось довольно много народу. Господи! Что это за народ ходит в читальню! Порядочных почти никогда не бывает, потому что они или играют на рулетке, или достают газеты в тех гостиницах, где останавливаются, и им не для чего и ходить сюда. Сюда обыкновенно приходят баденцы, люди невоспитанные, так, например, один сидел против нас, какой-то пожилой господин, то он все громко кашлял, то после солидного обеда начинал икать, так что даже тошно становилось. Был тут еще один немец, в длиннополом сюртуке, человек, которого я ужасно как не люблю. Это какой-нибудь купчишка, который целый день мошенничает, а вот под вечер непременно ему нужно прийти сюда и читать газеты и узнать все новости. Обыкновенно он перечитывает очень много газет, потом отправится к шкафу и берет "La Revue de deux Mondes", и понемногу читает, так что, вероятно, прочтет только несколько страниц в день. Я непременно хочу ему насолить, именно взять эту книгу и читать ее целый вечер, так, чтоб ему и не досталось. Вообще от этих господ разносится какой-то особенный запах, кислой капусты, чем-то ужасно скверным пахнет, так что иногда просто нет сил и сидеть тут. Читали мы довольно долго, все русские газеты, а потом я взяла французскую газету - отчеты о преступлениях; это довольно интересно рассказано. Наконец, Федя не мог высидеть и начал меня торопить идти домой. Мы пошли и еще несколько времени ходили у музыки, которая сегодня была довольно плоха. Пришли домой; я по обыкновению легла сейчас же спать, а Федя остался читать. Потом он пришел прощаться и говорил мне много хороших слов. Говорил, что меня любит теперь как-то странно, то есть ужасно беспокойно, так что это даже и самого его тревожит, что я Неточка, его счастье; что он говорит мне это не одни слова, но он говорит, что чувствует. Что если б я теперь как-нибудь ушла от него, мы бы не жили вместе или я умерла бы, то ему кажется, что он не знал бы, что ему и делать, что он просто бы сошел с ума от горя. Говорил, что только тогда и оживляется, только тогда ему и хорошо, когда он смотрит на меня, на мое "детское милое личико", как он говорит. Но боится, что все это переменится, и, может быть через несколько времени я сделаюсь серьезной, скучной, холодной и спокойной особой, и что тогда он разлюбит меня. Вообще весь этот вечер Федя был ко мне очень любезен и видно, что он любит меня, а я его также очень люблю. Он просил меня беречь нашу Сонечку или Мишу.

______________________

* При новом суде.

______________________

Четверг, 8 августа (27 июля).

Сегодня день опять пасмурный, то и дело что идет дождь, то перестанет, то опять пойдет, так что, право, и так скучно, а тут еще привязалась дурная погода. Читала я весь день сегодня "Des barolles", а потом писала стенографию. Днем Федя вдруг мне сказал, что ему хотелось бы ко времени моих родов переехать в Россию, но мне это показалось до того страшным, что я начала просить его не ездить, хоть я и знаю сама очень твердо, что ехать нельзя, потому что денег нет, чтобы заплатить долги. Мне кажется, что как только мы приедем в Петербург, все наше счастье непременно разрушится. Теперь он один со мной, а там нас будет окружать так много людей, мне враждебных. Теперь Федя не сердится, мало раздражается, а тогда его каждый день будет бесить Паша. Опять будут мои беспрерывные ссоры с ним; так мне все эти дрязги надоели, что ужас, так что, как мне ни мечтается видеть маму, но у меня просто мороз по коже проходит, когда я подумаю, что мы поедем в Петербург, и тогда все переменится. Опять будет раздражение, опять он будет точно насмешливо и сердито обращаться со мной и показывать мне холодность при родных. Мне так больно подумать, что наше счастье рушится, что решительно не хочется возвратиться домой. Сегодня я писала маме письмо и очень плакала - так мне было жалко бедную мамочку, так я ее много утруждаю моими делами. У ней и без того так много забот, и без моих дел, а я заставляю ее платить за меня проценты за шубу, за воротник и за множество вещей, заложенных в Петербурге. Господи, что бы, кажется, я ни дала, чтобы иметь возможность помогать маме. Как бы я была счастлива, если б мне удалось порадовать ее каким-нибудь подарком отсюда, но ведь это решительно невозможно, у меня нет денег. Федя несколько раз приходил ко мне и спрашивал, о чем я плачу; говорил, что ему очень и очень дело до слез его жены, что он не хочет, чтобы я плакала. Мы нынче только и живем, что от обеда до чаю, от кофе до обеда. После обеда я отправилась на почту, узнала, что нет никаких писем, но там, на почте, я вспомнила, что написанное к маме письмо оставила дома. Вот хорошая память-то, право: именно затем пошла, чтобы отнести письмо, и не отнесла. Я воротилась домой и взяла письмо. Дождик пошел, так что я принуждена была дожидаться окончания дождя то в [в почте], то где-то в подъезде. Писем опять нет; в досаде воротилась домой. По дороге встретила похороны; опять колесница с балдахином. Теперь я видела, что вместо дрог устраивается закрытый ящик, в который и вставляется гроб. Позади гроба ставятся две свечи и производится молебствие, по окончании которого эти 2 свечи тушат и дверца дрог закрывается, так что гроба совершенно не видать. Вечером мы отправились с Федей немного прогуляться, но, не знаю отчего, я так ослабла, так что каждую минуту устаю ужасно. Мы прошли очень немного, только на гору пред вокзалом. Играла военная музыка, но какую-то дребедень - не то похоронные марши, не то трепак, так что мы решили, что музыканты и сами не знают, что такое играют. Потом пошли в читальню; я взяла "La Revue de deux Mondes". Здесь есть статья... [Пропуск в рукописи] Эту статью я и начала читать. Только пришел и мой вчерашний лысенький старичок, которого я называю крысой, и тотчас же подошел к шкапу, чтобы взять "Revue". Не тут-то было: августовская книжка была налицо, а от 15 июля не было - именно та, которую он читал. Он пересмотрел все газеты, которые тут лежали, и выбрал какую-то, но ему, должно быть, хотелось читать книгу, потому что он несколько раз подходил к шкапу и искал там книгу; потом подозвал заведующего книгами и просил его разыскать. Тот даже встал на стул и долго рылся наверху, потом принес книги за весь год, но, разумеется, книжки от 15 июля нельзя было отыскать, потому что я ее читала. Я только не понимаю, каким образом лысенький старичок не заметил, что книга эта мною читается. Федя не захотел долго сидеть, он, наконец, вышел из терпения и, кажется, хотел уйти. Тогда я тоже встала и положила книгу на место. Таким образом, вероятно, он найдет книгу и ужасно удивится, каким образом она тут очутилась, между тем как ее искали два часа и не могли найти. Я очень смеялась про себя, что оставила этого дурака без книги. Сегодня Федя очень меня любит; мы то и делаем, что охаем и говорим: "Ах, Федя", а он: "Ах, Аня", все тут наше и утешение. Сегодня он несколько раз повторял, что никак не ожидал встретить такой жены, что он никогда не надеялся, что я буду такой хорошей, что ни в чем не упрекаю его, а, напротив, стараюсь только утешать. Потом Федя говорил, что если я такая всегда буду, то он решительно переродится, потому что я дала ему много новых чувств и новых мыслей, дала много хороших чувств, так что он и сам становится лучше. Я очень этому рада. Но под конец вечера мы с ним поссорились из-за того, что я легла на свою постель нераздетая: я утомилась, легла и потом так заспалась, что мне было тяжело встать и раздеться. Он за это рассердился, но потом, когда ночью пришел прощаться, то мы помирились, и он сам приготовил мне все ко сну, то есть спички и чай, как это он всегда делает.

Пятница, 9 августа (28 июля).

Сегодня день отличный, недаром вчера улитки так и ползали по аллеям. Скука и тоска у нас ужасная. Я пишу стенографию и перевожу*, а Федя что-то пишет, но это нисколько не утешает меня. Мне все приходит на мысль, что вот у нас ничего нет, что вещи наши пропадут, и таких вещей мне больше никогда не приобрести. Хоть он меня и любит, но у него есть обязанности к своим родным, а они меня обижают. Я как-то сказала ему шутя, что любить-то он любит, а если б кто-нибудь меня обидел, то, вероятно, не защитил бы. На это он ужасно обиделся, говорил, что я не понимаю его любви ко мне. Но я привела ему пример - наши ссоры с Пашей, где он никогда не брал мою сторону. Федя отвечал, что все были пустяки, на которые не стоит обращать внимания, что Паша прекрасный человек, следовательно, он вовсе не думал меня обижать. Ну, а если обижает? Что же мне за дело, что у него, в его словах, не было намерения обидеть, а, между тем, обижает; разве нельзя положить какой-нибудь предел такому обращению со мной? После обеда пошла я на почту - опять ничего нет; всем почтальонам надоела ужасно, а получить ничего не получаю. Я сегодня решительно расстроена, не знаю почему, или это от сильного жара, или оттого, что я много дома сижу, но я, только пройдя до почты, уж так сильно устала, что едва согласилась идти гулять с Федей. Притом же я была раздосадована тем, что не получила письма от Маши. Мне все кажется, что она вышлет мне деньги, а я из присланных денег возьму 15 франков и попытаю счастья: ну, выиграю, так выиграю, а если нет, так что же делать, вообще будет не велика важность. Поэтому-то понятна моя досада, когда я опять узнала, что для меня ничего нет. Поэтому-то я сделалась ужасно капризною, не хотелось идти, но Федя насильно потащил меня. Я на каждой скамейке останавливалась отдыхать, так как сильно уставала. Мы пошли по дороге в G[ernbach]. Здесь на дороге у нас попросила милостыню женщина, и мы дали ей 10 Kreuzer., больше не могли, так как у нас мало денег. Шли довольно долго по дороге в G[ernbach], потом воротились и пошли к вокзалу. Зашли в читальню, но теперь я была наказана: именно, книгу, которую я вчера читала, теперь спрятали от меня, ее не было. Ну, что ж за важность - нет, так и нет, не заплачу. Просидели до 9 часов; нам постоянно слышалось пение, вероятно, это кто-нибудь давал концерт в вокзале. Пришли домой; я стала читать, потом легла спать, потому что была довольно нездорова. Видела во сне Стоюнину с сыном на руках и Стоюнина.

______________________

* Я упражнялась в переводах с французского в расчете впоследствии заниматься переводами.

______________________

Суббота, 10 августа (29 июля).

Наконец, пришла страшная суббота, в которую надо платить хозяйке за квартиру; заплатить нечем, так что придется извиняться пред нею. Денег тоже нет совсем, осталось только 12 Kreuzer’oв на Dienstmann’a, да и сахар весь вышел, потому я сегодня не пила утром чаю, не с чем было. Потом Федя сходил к Weismann’y. Тот велел зайти в 2 часа принести вещи; неизвестно еще, сколько он даст, может быть, всего-навсего 20 франков, а дожидаться нам по Фединому расчету придется, может быть, еще, по крайней мере, дней 11. Федя заходил на почту, но ничего не получил. Лежали мы на постели и толковали о нашем дурном положении. Говорили, что вот будем вспоминать: жара страшная, дети ревут, в кузнице молотками стучат невыносимо, денег нет ни копейки, вещи заложены и могут пропасть, тесные комнаты, звук надоевшего колокольчика, книг нет, а в виду еще возможность лишиться обеда. Да, вообще очень, очень дурное положение. Не дай Бог, чтобы оно сделалось еще хуже - уж тогда не знаю, что и будет. Потом Федя ходил к Weismann’y, но когда приводил с собой Dienstmann’a, то наша хозяйка стояла у подъезда и видала его. Она в то время разговаривала с другой какой-то женщиной и показала глазами на наш этаж, а пальцем на Dienstmann’a. Потом, когда Федя вышел, она пошла к мужу и, вероятно, рассказала ему, что "вот, дескать, понесли закладывать вещи, а, следовательно, нам ничего не отдадут". Федя от Weismann’a получил 14 гульденов, то есть 30 франков, но тотчас отправился на рулетку и проиграл 8 гульденов. Он говорил, что 2 раза у него сходилось выигранных денег 22 гульдена, но он этим был недоволен и проиграл последнее. Он вошел очень бледный и расстроенный. Меня это поразило, просто ужас, так что на этот раз я не могла удержаться, чтобы не сказать ему: "Ну, это глупо". Меня не столько раздосадовал его проигрыш, как то обстоятельство, что из его ума не может никоим образом исчезнуть (вырваться) идея, что он непременно разбогатеет через рулетку. Вот на эту-то идею я и сержусь ужасно, потому что она так много нам вредит. Но еще более меня разобидело то, что Федя вдруг начал меня обвинять в том, что проиграл: зачем, дескать, ты сказала, что вот можно было бы из этих денег заплатить хозяйке за квартиру, - я это вспомнил и решился играть, и проиграл. Разумеется, это меня разобидело, потому что это "с больной головы на здоровую". Теперь у нас осталось 6 гульденов, из которых 3 я отдала за обеды. Сначала мы погоревали, я особенно, но потом как-то успокоилась, и мне решительно все равно - ну, пропадать, так пропадать. Вечером я Феде предложила идти гулять. Мы отправились по Lichtenthaler Allee. Это прекрасная аллея, идущая, я думаю, версты полторы до Lichtenthaler монастыря. Здесь большею частью прогуливаются и катаются в экипажах. Вид отсюда на горы, на замок и на город очень хорош, так что мы невольно залюбовались. Шли мы довольно весело с Федей, то есть он ужасно как скучал, зато я без умолку говорила, говорила, кажется, часа 2 сряду не прерывая, но этим никак не могла развлечь Федю. Наконец, мы пришли к монастырю и зашли на двор его. Тут, на стене дома, я в первый раз в жизни увидала виноград кистями и гроздьями. Это довольно красиво. Здесь мне в первый раз пришлось видеть на деревьях сливы и груши; в таком множестве я никогда не видала. В это время в монастыре в церкви происходило молебствие. Мы вошли в церковь. Пели мальчики и девочки здешнего приюта, но как-то нестройно, так что, мне кажется, это скорее нарушает, чем возбуждает благочестие. Но потом они пели под звуки органа, и это было, действительно, хорошо. У входа в церковь стоит изображение распятого Христа. Внизу сделана надпись: "Следует отпущение грехов тому, кто будет здесь в продолжение 5 лет читать отче наш и две другие молитвы и совершать коленопреклонение". Среди двора находится большой бассейн с темной водой. По всему двору сделана аллея из прекрасных буковых дерев. Тут выстроена и другая церковь вроде какой-то молельни или погребальной часовни. Мы несколько времени слушали на дворе музыку органа, что мне очень понравилось. Потом пошли назад по аллее. Здесь на мосту написаны правила, за несоблюдение которых назначается штраф в 1 гульден 30 Kreuzer’oв. Я с большою осторожностью шла по этому мосту во избежание штрафа. Прогулка наша была очень хороша, особенно когда вышел месяц: на прекрасном, серого цвета, небе, ясный месяц - это очень хорошо. Наконец, мы дошли до читальни и сели читать; но сегодня читали не больше часу, потому что мне все время страшно хотелось рвать, так что я под конец уговорила Федю идти домой. Он сейчас же встал, и мы пошли. Дорогою он меня упрекал, зачем я ему не тотчас же сказала, что мне нездоровится, он тотчас же бы пошел из читальни. Сегодня днем я стирала несколько платков, воротничков и рукавчиков. У нас теперь так мало чистого белья, что мне придется в понедельник выстирать Феде рубашку и выгладить ее, а то решительно нечего надеть, а это будет уж слишком нехорошо, если ему придется носить грязное белье. Ночью, придя прощаться, он был до чрезвычайности мил и говорил мне ласковые слова. Как я его люблю и как я счастлива.

Воскресенье, 11 августа (30 июля).

Сегодня день очень хороший, очень жаркий. Я ходила на почту, но ничего не получила. День проводила очень скучно, лежала на постели и читала какую-то давным давно перечитанную книгу. Вечером мы пошли с Федей гулять и опять зашли на почту; писем опять нет. Мне всегда делается невыносимо грустно, когда я узнаю, что нет писем на наше имя. Так и теперь. Я так боюсь того, что вещи пропадут, что просто считаю их пропавшими. А это мне больно, потому что где мне достать таких прекрасных вещей, как кружевная моя мантилья или мои серьги и брошь, подарок Феди. Положим, что платья мои не пропадут, потому что им остается довольно большой срок, целый месяц; что же касается серег, мантильи, колец и Фединого платья, то это уже надо считать решительно пропавшими. Мы опять, как вчера, пошли по Lichtenthaler Allee, и Федя мне предложил посмотреть: "Какой хороший вид". Я отвечала, что, по-моему, так этот вид решительно никуда не годится, потому что, когда я духом неспокойна, мне ничего не нравится и самый прекрасный вид не восхищает меня. Ну, кажется, этим никак нельзя было обидеться, да и намерения такого у меня не было, а он обиделся и объявил, что мне тогда незачем с ним и ходить. Так мы шли довольно долго, почти не говоря друг с другом. Дошли до монастыря, потом прошли все селение Lichtenthal, видели новую недостроенную церковь и потом поворотили назад. Мимо нас ходило очень много разряженных баденских жителей. Вероятно, они идут в Eberstenschloß, который, как говорят, здесь недалеко. Пришли мы к вокзалу довольно поздно. Дорогою Федя говорил Бог знает что; говорил, что ему все равно до мнения Павла Григорьевича, до мнения Маши, мамы и Вани. Я отвечала, что Павлу Григорьевичу* решительно все равно, будет он знать его или не знать; что тот уважает его как литератора, а как человека, так ему, пожалуй, и все равно. Я решительно не понимаю, к чему эти все речи ведет Федя. Он говорит, что поступил дурно, играя на рулетке, но он будет судить себя сам, а не нуждается в суде других. Ведь я же ему 100 раз говорила, что не вижу в его поступке решительно ничего дурного, а поэтому осуждать его невозможно, а теперь этим же самым он меня упрекает, как будто бы я говорила ему что-нибудь напротив. Пришли в читальню, посидели недолго, потому что было 9 часов. Мы ушли из дому и не приказали, чтобы нам приготовили чай. Мы пришли, и кипяток не был готов. Мари нам заметила, что дрова жечь даром не годится, что дрова покупают, и что за них бранится хозяйка. Так что мы должны были дожидать еще с добрых полчаса, когда готов был кипяток. Я выпила одну чашку чаю, и так как у меня сильно болел бок, то я сейчас же легла в постель и заснула. Проспала я, кажется, до часу ночи, наконец, проснулась и решительно не предчувствовала бури. Оказывается, что Федя обиделся тем, что я легла спать, ходил по комнате все это время и что-то бормотал про себя. Одним словом, он был в сильнейшем волнении. Я его спросила, что с ним; он отвечал: какое мне до него дело. Потом объявил, что страдает уже 7 часов, что я нарочно с ним не говорила, что я будто бы нарочно отходила от него в сторону, когда я этого положительно не делала. Я его просила успокоиться и не шуметь сапогами, потому что хозяйка спит очень близко и будет обижена, если он разбудит ее детей. Я говорила не крича, но громко, вдруг Федя объявил мне, что если я буду так продолжать кричать, то он выскочит из окна. Вообще он был в страшном отчаянии, кричал, что обвиняет себя, что понимает наше тяжелое положение, и вдруг, ни с того, ни с сего, сказал, что ненавидит меня. Я ужасно обиделась этим и чуть-чуть не расплакалась. Я ушла в другую комнату и сказала ему, что это "неблагородно!" - то он говорит: "Ты мне доставила счастье", то вдруг начинает меня ненавидеть. Когда я легла, Федя подошел ко мне и сказал, что он вовсе не желал меня обидеть, что он вообще был неспокоен, что его мучила мысль, что он меня своим безденежьем мучает, что в прежнее время я была спокойна. Положим, что это и правда, положим, что мое положение всегда было в 20 раз покойнее и счастливее теперешнего, так как не было этих дрязг. Вообще я была очень обижена. Мы простились, и так как я не могла долго заснуть, то Федя меня несколько раз спрашивал, не болит ли у меня что, и очень просил меня, чтобы я его непременно разбудила, если мне сделается хуже. Я ему обещала, но почти уверена, что не разбудила бы его, потому что помочь бы он мне не мог, а только наделал бы тревоги. Бедные мы с ним, бедные, а все из-за этой проклятой рулетки. Не было бы этого вечного безденежья, были бы мы оба спокойнее и счастливее. Ну, да Бог даст, это кончится же когда-нибудь.

______________________

* Сватковскому, мужу моей сестры.

______________________

Понедельник, 12 августа (31 июля).

Встали мы довольно рано, и я принялась писать письмо к маме, просила, не может ли она прислать мне 20 рублей, чтобы выкупить мантилью*. Написала и отправилась на почту, но здесь я получила от мамы письмо, которое и прочитала на почте. Господи, как я была раздосадована! Мама пишет, что Паша был у нее, и он сказал, что я беременна. Мама, разумеется, была очень обижена, что она узнала эту новость от какого-то мальчишки, как она сама пишет, между тем как я обязана была бы написать ей первой об этом**. О Каткове же не было написано ни полслова, так что на этот счет мы решительно оставались в сомнении. Я сейчас же воротилась домой и упрекнула Федю за то, что он написал Паше о моей беременности, и сказала, что мама сердится на меня за это***. Но Федя меня уверяет, что не писал этого, что он давно не писал Эмилии Федоровне, и что Паша, вероятно, это сам выдумал. Действительно, это очень странно, каким образом они ничего не написали о Каткове, о главном-то деле. К тому же Ваня не передал Маше письмо, следовательно, от Маши мне и нечего ждать помощи. Федя начал бранить наших, зачем они ничего не написали; я ему сказала, что, вероятно, они не получили письмо, и так как он находит, что они неаккуратны, то гораздо было бы лучше, если б он доверил свои дела кому-нибудь другому. Но кому доверить? Доверил Паше отнести 40 рублей Прасковье Петровне, а тот отдал только 30, а 10 рублей не донес. Так что же после этого будет с нашими делами? Я написала маме большое письмо, в котором просила извинения и объяснила, почему не написала (о беременности), а также объяснила все мое положение и просила денег. Письмо это вышло очень большое, и я его уже запечатала, как Федя вдруг сказал, что хотел бы сам приписать, но что я без него отправлю письмо. Я ему предложила распечатать мое письмо и вложить его, но он ни за что не захотел. Начал писать свое и сказал: "Поймут ли они?" Я отвечала, что если, по его мнению, не поймут, то нечего и писать. Тут Федя вышел из себя, покраснел, начал махать и кричать и бранить Павла Григорьевича, Машу. Я очень обиделась и пошла и сказала ему, что если он хочет браниться, то я ухожу на целый день, чтобы не мешать ему. Сегодня я встретила нашу хозяйку и просила ее подождать, сказав, что иду на почту отдать письмо в Россию; потом, возвращаясь с почты, я опять ее встретила, показала полученное письмо и сказала, что деньги вышлют на днях. Теперь я ушла, отправилась сначала на почту, где и положила письмо, а оттуда пошла по вчерашней аллее. Здесь гулять днем восхитительно, народу встречается очень немного, а воздух и тень превосходны. Я сидела на нескольких скамьях; потом вышла на большую дорогу к Villa Menchikoff, где у ворот есть небольшая скамейка, и села тут. Было 2 часа, и я решительно не знала, что мне делать до 4-х часов, когда мне будет возможно воротиться домой к обеду. Раньше идти домой я не хотела, потому что что за приятность быть с человеком, который на вас сердится. Я просидела, может быть, тут с 1/4 часа, как вдруг увидела по дороге Федю. Он шел и осматривался - он, видимо, искал меня. Я сидела под купою дерев, но он все-таки меня заметил и пошел ко мне; я сделала знак, что вижу его. Он подошел ко мне весь бледный и сказал: "Неужели это ты?" Я отвечала: "Да". "Ну, сам Бог повел меня на эту дорогу. Мне сделалось так грустно, когда ты ушла из дому, я и пошел тебя отыскивать". Действительно, Федя был ужасно взволнован, когда говорил это, то чуть не плакал, в голосе слышались слезы, и он крепко жал мне руку. Я утешала его, говорила, что мне тоже тяжело. Я не хотела, чтобы проходящие заметили наше волнение. Когда мы потом сидели, мне сделалось так грустно, что я заплакала. Я просила Федю не сердиться, и он отвечал, что никогда не сердится. Мы несколько времени молча сидели на скамейке. Я в это время думала: значит, он меня любит, если ему сделалось больно, что меня нет, что я ушла из дому печальная, значит, он меня любит. Потом мы пошли гулять и долго гуляли. Шли куда-то в сторону, по направлению к Gunpenbach’y, дошли до Villa Gagarine. Здесь, кажется, все русские имеют свои виллы, в которых проживают летом. Но, право, здесь вовсе не стоит жить: мне кажется, можно найти местности получше здешней. Зашли довольно далеко в глубину, но хорошего, право, не было: солнце пекло невыносимо, просто решительно нельзя было идти. Повернули назад и к 4 часам пришли домой. По дороге назад купили груш 10 штук, по одному Kreuz. за 5 штук. Мне кажется, что это свалившиеся с дерева. Но нам разбирать теперь не приходится: если у нас денег нет, так, право, для нас хорошо теперь есть и такие груши. Придя домой, я эти груши спрятала, потому что как-то неловко было показать, что вот прежде ели прекрасные фрукты, а теперь купили каких-то дурных груш. Вечером мы опять пошли гулять по тому же направлению и гуляли довольно долго. Федя сегодня работал очень немного, так что у него день решительно задаром пропал. Вот что значат семейные ссоры. Из-за пустяков вдруг люди начинают волноваться и доходить чуть не до бешенства, а я-то, разве я желала бы с ним ссориться? Ведь я сама этим страшно несчастлива, а между тем сержусь, бранюсь и сержу его. Как это все глупо, право, бывает! После прогулки пришли в читальню и стали читать газеты. Недавно Феде пришло в голову сказать, что вдруг Катков умер. "Ну, что ж как вдруг мы прочтем в газетах, что вот такого-то числа умер Михаил Никифорович Катков. Ну, что мы тогда будем делать?" Меня эта мысль до того поразила, что мне решительно это представляется, и я почти с ужасом берусь за "Московские Ведомости". Сегодня около меня сел какой-то пресмешной человек; не знаю наверно, но мне показалось, что он несколько пьян. Он сидел, все время имея пред собою какую-то немецкую газету, но он ее решительно не читал, а все время смотрел на мою газету, потом смотрел, как я ее складывала. Вообще ужасно мне мешал читать, так что я с охотой бы ударила его по голове. Он все время как-то глупо-преглупо улыбался, а когда я газету оставила, то взял ее и стал просматривать. Мне кажется, он в первый раз видел русский шрифт и так же интересовался, как если бы он был не русский, а какой-нибудь японский. Пришли домой раньше, потому что меня опять стало тошнить в читальне. Мне это, право, делается досадно: как только я приду в читальню, непременно начинает тошнить, так что всегда приходится раньше уходить домой. Мы с Федей, разумеется, окончательно примирились и вовсе не желаем раздражаться, но крайне беспокоимся насчет вещей, потому что, если деньги не придут раньше воскресенья, то большая часть наших вещей окончательно пропала, а это было бы ужасно как жаль. Мы очень долго с Федей прощались, и он мне говорил, что ценит и знает мой характер, уважает мой характер, но что иногда бывают у меня вспышки гнева. Я у него просила прощения. Действительно, мне было жаль и досадно на себя, как это я так глупо затеиваю ссоры и не умею совладать с собою. Но мне кажется, что в этом виновата также и моя беременность, которая портит мне расположение духа и принуждает меня иногда к какому-нибудь упрямому капризу. Я забыла сказать, что Федя вечером заходил к Messmer, где мы берем чай, и хотел взять чаю, сахару и свечей, потому что все это у нас вышло, а на деньги купить не можем. Когда он воротился, то сказал, что самого хозяина дома не было, а был приказчик, были еще какие-то посторонние люди, так что ему было довольно неловко спросить в долг. Бедный, бедный Федя, какое ему мученье!

______________________

* Мантилья была настоящего кружева chantilly, подарок мамы, и я знала, что она будет огорчена, если она пропадет.
** Павел Ал. Исаев, очень беспокоившийся насчет того, что у Ф.М. будут дети и тогда он меньше будет давать ему денег, решился употребить хитрость и в разговоре с моею матерью утвердительно сказал о моей беременности, ожидая, не подтвердит ли она это обстоятельство. Что же касается того, что мы с а м и не извещали мою мать о будущей нашей семейной радости, то, во-первых, мы и сами на первых порах не были в этом уверены. Во-вторых, когда начались наши денежные неудачи и мне пришлось просить маму о деньгах и тем обнаружить наше неважное материальное положение, я не решила ей писать, потому что знала, что, при ее любви ко мне, она будет беспокоиться, как бы мои заботы и неприятности не повлияли бы на мое здоровье. Была и еще причина, именно: я боялась, что мама будет настаивать, чтобы мы осенью вернулись в Петербург, и возможно, что для этой цели займет денег на самых невыгодных и обременительных для себя условиях. И вот соединенными просьбами и настояниями Федя и мама заставят меня вернуться в Петербург, а этого я страшилась более всего на свете: я твердо была уверена, что начнется испытанная уже мною ужасная жизнь, и что наша любовь еще недостаточно окрепла, чтобы вынести это испытание. Даже прошедшие с той поры 45 лет не изменили моего тогдашнего убеждения. Пав[ел] Алек[сандрович] и вся семья, конечно, успели бы разъединить нас, и я, не вытерпев всех оскорблений, а также не видя твердой защиты со стороны Федора Михайловича, несомненно, не выдержала бы и ушла от него к моей матери вместе с ребенком. Говорю это твердо, зная свой тогдашний характер.
*** Т.е. за то, что получила это радостное для нее известие не от меня, а чрез другое лицо.

______________________

Вторник, 13 августа (1 августа).

Сегодня мы встали с заботой о том, как нам достать денег. Сегодня 4-й день нашей еды и непременно следует послать деньги, иначе нам, пожалуй, и обеда не пришлют. Надо непременно заложить мое сиреневое платье, единственный предмет, который остался теперь у нас для заклада, - больше ничего нет, все ресурсы истощены. Мне не хотелось, чтобы Федя сам ходил к Weismann’y, я лучше желала идти к нему сама*, но, разумеется, не говорить своего имени, чтобы он не узнал, что я жена Феди. Мы долго об этом спорили с Федей, но он решил, как ему ни больно и ни досадно, но что сам пойдет заложить. Надо было как-нибудь сделать, чтобы наша хозяйка не заметила, что мы выносим узелок. Для этого я сложила в ужасно небольшой узелок, и Федя вынес его под своим пальто, которое держал на руке, хотя ему было ужасно неловко. Пошел он в 12 часов, а я во время его отсутствия стала стирать ему рубашку и 2 платка, потом сходила за крахмалом. В лавочке меня, должно быть, не поняли и хотели отослать в какой-то магазин, вероятно башмачный, но я насилу потом могла растолковать, что это мне нужно для глаженья, а не для чего иного. Я купила 1/4 фунта за 4 Kreuzer. Пришла домой и занялась глаженьем. Было уже 2 часа, а Федя не приходил. Меня начала пугать мысль, что вот бедный Федя теперь ходит где-нибудь в окрестностях дома Weismann’a и ждет назначенного часа, или тоже пугала мысль, что вот Федя получил деньги, пошел на рулетку, да и проиграл. Это было бы уже хуже всего, потому что у нас решительно нет больше средств чем жить, а деньги-то еще когда пришлют. Наконец, в 2 часа пришел Федя и рассказал, что Weiswann’a он дома не застал, и сестра его предложила ему посидеть подождать, пока она ела, она и какая-то еще старуха с кадыком, которая тут же за столом и заснула. Федя просидел больше часу (бедный, бедный Федя! Он такой милый, талантливый, такой благородный и ему приходится сидеть у каких-нибудь жидов, потому что Weismann, вероятно, жид). Федя хотел уже уйти, но сестра сказала, что она послала отыскивать Weismann’a по городу. Вот это еще хорошо - его оторвут от дела, думал Федя, и для чего - для того, чтобы он дал под залог платья: разумеется, он мог рассердиться и ничего не дать. Наконец, Федя не выдержал и ушел, сказав, что придет. По дороге он зашел к Jorgel’ю. К большому удивлению Феди, у Jorgel’я, которому, как его жена сказала, уже 70 лет, есть жена лет 30, но на вид не больше 25. Представьте себе, что всего поразительнее, так это то, что у Jorgel есть 4-х летний сын, как 2 капли воды на него похожий, и есть еще полуторогодовалый грудной ребенок, тоже от него, между тем как ему 70 лет. Вот это страсть - такая живучесть! Он, кажется, находится у своей жены под башмаком и поступает не иначе, как с ее совета. Он был, видимо, поражен красотою и богатством платья и потому решил дать за него 20 франков, чего бы Weismann ни за какие блага в мире не дал бы, а дал бы разве много-много 10 или 15 франков. Федя попросил жену Josel’я беречь платье, и та, кроме платка, в котором было завернуто платье, положила его еще в какую-то простыню и спрятала в шкаф, так что, вероятно, оно у него будет находиться в чистоте. Условие заключено на 3 недели, по 3 F., и процентов за это время он берет 4 флорина. Положим, что это просто ужасные проценты - на 9 флоринов за 3 недели 4 флорина. Weismann гораздо добросовестнее: он взял за 30 франков 2 франка, что совершенно маленькие проценты. Но девочка, дочка Josel'я, Феде ужасно понравилась, так что он мне с особою любовью рассказывал о ее миленьких глазках. Федя принес и положил мне на гладильную доску квитанцию, потом сходил и разменял, купив папиросы. Я выгладила рубашку, но, разумеется, не так, как цеховая прачка. Но что же делать, когда денег нет; надо стараться как-нибудь лучше самой сделать, чем ходить в нечистой. Даже, к удовольствию Феди, грудь была туго накрахмалена. Вообще в глаженье этой рубашки я превзошла себя - так мне удалось хорошо ее приготовить. Отдали за обеды 3 флорина, осталось около 5. Пообедали, и Федя немного спал, а после сна мы пошли на почту. Федя меня уверял, что сегодня нечего и ждать, но мы все-таки зашли. Почтарь меня увидал и сказал, что для меня есть, и поспешно отыскал мой пакет. Он был адресован на имя Феди, но так как надпись была сделана Ванею, то я поскорее распечатала, пока Федя расписывался. У нас даже не потребовали нашего паспорта, как в первый раз, потому что, как он сказал, что если мы спрашиваем, то это к нам и есть. Я распечатала и узнала, что нам прислано 100 рублей, а на флорины 156 флоринов. Мы вышли из почтамта и зашли в ту контору, где я уже раз меняла билет, но там нам сказали, чтобы мы пошли к Meyer. Мы сначала и не разглядели, что билет был не на Париж, как в тот раз, а на Баден-Баден, к банкиру Мейеру. Мне помнится, что когда я раз гуляла по набережной этой речки, то мне как-то запомнилось имя какого-то банкира. Мы отправились, и хоть Федя уверял меня, что я его не туда веду, но мы скоро отыскали его, и Федя получил от него 156 гульденов, в бумажках, по 5 гульденов каждая. Но, боясь потерять, он разделил деньги таким образом, что у него останется 100 гульденов, а я возьму 50. Я взяла и всю дорогу боялась, как бы мне их не потерять. Потом мы пошли прогуляться и всю дорогу рассчитывали, что нам теперь выкупить, как сделать, но когда рассчитали, то увидели, что если мы теперь все выкупим, то у нас решительно ничего не останется. Федя тут предложил зайти к Moppert, или, как Федя его называет, Bender, и выкупить у него серьги и кольца. Я боялась, чтобы деньги у нас как-нибудь не вышли, и что гораздо прочнее будет, если мы выкупим вещи, и тотчас же согласилась на это, но без билета он бы не выдал, и потому решились идти домой за билетом. По дороге мы зашли за фруктами и купили у 3-х торговок. Фрукты здесь очень дороги, именно за 1/2 фунта винограду мы заплатили 30 Kreuzer’oв, за сливы по 18 Kreuzer’oв за дюжину - это довольно большая цена для здешних мест. Яблок здесь совершенно нет; сами торговки говорят, что яблоки незрелы и кислы, но мне так давно хотелось их, что я купила себе одно. Пошли мы домой, и Федя предложил мне идти вместе с ним, но я страшно устала и мне нездоровилось, потому что нужно было все-таки принести домой вещи. Я стала его упрашивать сходить за вещами, но не заходить на рулетку и сказала, что если он мне не даст честного слова, то мне придется идти с ним. Феде это показалось обидным, и он спросил: что это значит "идти с ним", и как бы я могла ему помешать идти на рулетку? Я отвечала, что я бы стала его упрашивать не ходить, стала бы умолять его. Когда я ему потом заметила, что, кажется, он обиделся, то он сказал, что этого не было, что как же он будет на меня обижаться, что я совершенно вправе была даже совсем не давать ему денег. Он ушел, а я хотела позвать хозяйку, но так как ее не было у себя, то я отложила отдачу до завтра. Я все посматривала на часы и думала, что если еще через 1/4 часа Федя не придет, то я непременно пойду за ним на рулетку. Но он пришел и принес серьги и кольца. С него взяли 78 гульденов и 10 Kreuzer’oв, так что за кольца пришлось процентов всего только 2 франка. Это очень мало. Я отдохнула и была уже готова, и мы отправились с ним гулять. Сначала взошли на высокую гору, наверху вокзала, и слушали там музыку. Сегодня была музыка военная, баденские fusilleurs, превосходная музыка. Играли отрывки из "Волшебной флейты" Моцарта, "Lucia Lamermoor", из "Жидовки" и еще несколько превосходных пьес. Мы немного гуляли, а потом Федя свел меня в читальню, а сам отправился на рулетку, сказав, что скоро придет. С ним было 11 гульденов и серебряные монеты и 20 гульденов бумажками, всего-навсего 31 гульден. Хоть я и просила его не трогать бумажек, но была убеждена, что он и их проиграет непременно. Я сидела в читальне уже больше часу, сидеть мне наскучило, да к тому же еще беспокоила мысль, что это Федя так долго не приходит и не проигрался ли он? Наконец, я решилась на такую вещь: вышла из читальни и отправилась в вокзал**. Здесь сию же минуту отыскала Федю. Он стоял у самого стола, играл, и я видела, что у него в руках была целая пачечка серебра; следовательно, думаю я, он не проигрался, а, может быть, даже и выиграл, так что, право, не худо будет, если я его оторву от стола, иначе он непременно проиграет. Я думала, что если он проиграл, так ему и не показываться, а опять уйти в читальню. Но надо было оторвать его под каким-нибудь предлогом, иначе он непременно бы захотел играть еще, даже, вероятно, был бы очень сердит на меня за мою излишнюю заботливость о нем. За ним стояли двое мужчин, но они уступили мне место, и я дернула Федю за рукав. Но у него была ставка, и он смотрел, выиграл ли он, так что ему обернуться никак нельзя было. Потом он увидел меня, но так как он выиграл, то дожидался отдачи денег, чтобы уйти. Он вышел, но взглянуть на него было просто страшно: весь красный, с красными глазами, точно пьяный. Он спросил меня, что мне нужно и для чего я его отозвала. Тогда я сказала, что ко мне в читальне обратился с вопросом 2 раза какой-то господин, что я его не поняла, не отвечала ему, а потом, немного погодя, и вышла. Он также вышел за мной, но увидав, что я вошла в вокзал, оставил меня; что мне сидеть в читальне вовсе не хотелось, потому что я боялась, что он начнет еще говорить, а не отвечать было бы невозможно; поэтому-то я и решилась обратиться к его помощи. Федя, очевидно, очень рассердился на мнимого нарушителя моего спокойствия, просил меня показать его, рассказать, как он одет и какое у него лицо, и ужасно хотел, чтобы этот негодяй с ним встретился. Федя очень извинялся, что не сию же минуту отошел от стола, и объяснял это невозможностью; да я решительно и не сердилась на это. Потом мы довольно долго ходили, заглядывали опять в читальню, как бы ища этого господина, но его там, разумеется, не было. Потом я объяснила Феде, что, может быть, этот господин спрашивал меня о газете, но так как думал, что я его не расслышала, то повторил свой вопрос еще раз, но вовсе не в смысле обиды, а мне было неловко оставаться там, поэтому-то я и ушла. Я даже просила Федю простить меня за это; он отвечал, что и так было довольно поздно, следовательно, пора идти. Он прибавил еще, что сначала подумал, что я пришла, чтобы отвлечь его от игры, но я уверила его, что это было бы невозможно, а что тут была основательная причина. Мы сосчитали деньги, и оказалось у Феди 29 гульденов, да еще что-то, так что он был в проигрыше всего-навсего в 1 гульден и 20 или 10 Kreuzer’oв. Ну, проигрыш невелик, я была рада, что он этим отделался, а не проиграл всех, да и он, кажется, был этому рад. Потом мы зашли к Messmer и отдали вчерашнего долга 3 гульдена 20 Kreuzer’oв и купили сыру. Им показалось, вероятно, что Федя вчера забыл деньги дома, ну, а сегодня вот мы и пришли, чтобы заплатить вчерашний долг. Пришли домой; Мари сегодня гораздо услужливее, чем обыкновенно: видит, что деньги получили, так и ну прислуживать. Сыр оказался очень хорошим, так что мы с удовольствием поели. Потом, так как у меня немного болела голова, я легла спать, а в 3 часа ночи меня разбудил Федя, придя прощаться. Он был очень мил и добр, говорил, что меня очень любит; говорил, что хоть мы иногда и вздорим, но это ничего, что он никогда не был так счастлив. Что бывают же у нас такие счастливые минуты, как теперь. Наконец, он лег, а мне, я не знаю отчего, может быть, от крепкого чаю, не спалось, да и живот болел немного. В четверть четвертого Федя меня еще что-то спросил и потом начал засыпать, как вдруг, минут через 10, начался припадок. Бог сохраняет мою Сонечку или Мишу. Он не хочет, чтобы я испугалась и, таким образом, выкинула ее, и потому припадки бывают или днем, или вот, когда случился ночью, то я не спала. Вообще странно, потому что я всегда очень скоро засыпаю после того, как Федя придет со мною проститься. Я сейчас же вскочила с постели, но свечки у меня не было; я побежала в другую комнату и зажгла там. Федя лежал очень близко головой к краю, так что одна секунда, и он мог бы свалиться. Как потом он мне рассказал, он помнит, как с ним начался припадок: он еще тогда не заснул, он приподнялся и вот почему, я думаю, он и очутился так близко к краю. Я стала вытирать пот и пену. Припадок продолжался не слишком долго и, мне показалось, не был слишком сильный; глаза не косились, но судороги были сильны. Потом он начал приходить в себя, целовал мне руки, обнимал меня. Потом он окончательно пришел в себя и никак не мог понять, отчего я сижу около него, зачем я ночью пришла к нему. Потом он спросил: "У меня был вчера припадок?"; я отвечала, что был сейчас. Он меня очень целовал и говорил, что любит меня без памяти, что обожает меня. После припадка у него является страх смерти***. Он начал мне говорить, что боится сейчас умереть, просил смотреть на него. Чтобы его успокоить, я сказала, что приду спать на другую кушетку, которая стоит у его постели, так что буду очень близко, и если что с ним случится, сейчас же услышу и встану. Он был этому очень рад; я сейчас же перешла на другую постель. Он продолжал бояться, молился и говорил, что как бы ему было теперь тяжело умирать, расстаться со мной, не видеть Сонечки или Миши, как бы ему было это больно, и просил меня беречь Сонечку, а утром, когда проснусь, непременно посмотреть на него, жив ли он. Но я его убедила, чтобы он лег спать и ночью не боялся, обещая, пока он не заснет, сама не спать. Было уже 5 часов. Наши кузнецы поднимались, сначала стучали над нашею головой, одевались (потому что они спят на чердаке), а потом сошли вниз и начали стучать молотами. Я долго не могла заснуть, наконец, уснула. В 8 часов Федя вставал с постели и курил папиросу. Он посмотрелся в зеркало и увидал, что на лице его выдавились два больших красных пятна; он сказал мне, что голова у него ужасно болит. Я постаралась не просыпаться и опять заснула, и так мы проспали до 11 часов.

______________________

* Хотелось избавить от неприятной необходимости и, возможно, получить больше денег.
** Ф.М. меня с собою на рулетку не брал, находил неприличным, чтобы там появлялась его жена, и мне строго-настрого было запрещено приходить в вокзал.
*** Страх смерти был всегдашним явлением после припадка, и Ф.М. умолял меня не отходить от него, не оставлять его одного, как бы надеясь, что мое присутствие предохранит его от смерти.

______________________

Среда, 14 августа (2 августа).

Я, наконец, встала с ужасной болью - едва могла поднять голову. Я приказала кофею, и мне принесли, но, пока Федя одевался, кофе простыл, и хоть я его и отдала Мари, чтобы его согрели, но она, вероятно, не поставила его на печь, потому что он был все-таки ужасно холоден. Федя, который на все сердится в день припадка, так на это рассердился, что не захотел пить этого кофею, а велел заварить другой, а сам пил чай. Кофе ему делали ужасно как долго, насилу потом принесли. Я принялась за работу моей черной юбки, а Федя сначала ходил по комнате очень мрачный, а потом оделся и пошел на рулетку. Бедный Федя, как он постоянно страдает после припадка - такой мрачный, сердитый, на все сердится, раздражается всякими пустяками, так что мне приходится очень много переносить в эти дни его болезни; но это ничего, потому что зато другие дни очень хороши, в другие он очень добр и хорош со мною. К тому же я вижу, что он и кричит, и бранится вовсе не от злости, а от болезни. Я села писать письмо к маме, чтобы известить о получении денег, но когда Федя ушел, то он мне оставил 2 гульдена для выкупа платков и сапог. Я, боясь, чтобы он не проиграл тех денег (тогда мне нельзя будет употребить этих гульденов на выкуп), перестала писать письмо и пошла за платками. Но какая досада! Платки еще не готовы; я ей сказала тогда, что их надо сделать через неделю; теперь прошло гораздо больше двух недель, а она, между тем, вовсе и не подумала, чтобы приготовить платки; как это досадно, право! Делать нечего, приходится подождать. По дороге я зашла в магазин сигар и там купила себе карты знаменитой гадальщицы Le Normand. Стоят они 24 Kreuzer’a с объяснением. Я купила ради любопытства; не знаю, пропустят ли их чрез границу. Придя домой, я, как маленький ребенок, тотчас же уселась гадать в карты; сначала не могла сообразить, как надо гадать, но потом поняла и загадала. Мне все выходил г р о б, т.е. близкая смерть или потеря всего состояния. Потом выходили: близкая дорога, перемена жизни, и еще выходили вести из чужой страны. Я гадала несколько раз, и все мне выходил гроб - уж не умру ли я? Какая это дерзкая Мари! Вдруг она мне сказала: "Что же, дайте нам за услуги, вот уже 3 недели, как мы ничего не получали, дайте нам". Я ей отвечала, что мы скоро уедем и тогда дадим. Как это дурно; мы даем ей из любезности, потому что наняли квартиру с прислугой, и вдруг эта глупенькая девушка так нагло и дерзко требует, чтобы мы ей дали денег. Хозяйке я отдала деньги еще утром, так что у меня осталось 40 флоринов бумажками, да Федя взял с собою 24 флорина. Вот все наше состояние. Пробило уже 4 часа, и Мари сходила за кушаньями и была очень удивлена, что Herr [Господин (нем.)] еще не пришел. Потом приходила еще несколько раз за пустяками и каждый раз удивлялась, что "Herr еще не пришел", так что меня даже это очень раздосадовало. Наконец, кажется, в половине пятого пришел и Федя, но ничего мне не сказал о том, выиграл ли он, или проиграл. Я же сама не хотела его спрашивать, потому что видела, что он был расстроен. Мы пообедали; я села опять шить, а Федя полежал несколько времени и пошел опять на рулетку, сказав, что скоро придет. Я его спросила: "Что, ты проиграл?" - он отвечал, что да, но так как не просил у меня денег на продолжение игры, то из этого я заключила, что если он и проиграл, то все-таки не все. Я сходила на почту отдать письмо и спросить, нет ли для нас, но письма сегодня нет. Потом зашла в магазин M-me Etienne и спросила гипюру. Она показала мне много кружев, из которых я выбрала одно, которое, хотя мне и не слишком понравилось, но так как она много показала товару, то необходимо было купить у нее. Я спросила: если мне нужно 5 баденских аршин, то сколько это будет метров? Она сказала, что это будет 3 метра. За метр она берет 36 Kreuzer’oв. M-me Zeitz мне сказала, что такое кружево продается будто бы по 12 Kreuzer’oв, а эта берет по 36, но надо было купить, и хотя мне вовсе не хотелось менять 5 гульденов, которые я взяла на случай, если пойду играть, но делать было нечего, и я просила отмерить 3 метра гипюру. Я пришла домой; Федя еще лежал, потом он встал и пошел на рулетку. Я сидела дома и опять гадала в карты; опять мне выходили разные ужасы. Федя однако не слишком надолго уходил, скоро воротился, принеся винограду, груш, слив и рейнклодов. При этом он мне показал несколько мелочи и сказал, что это все, что у него осталось. Потом вдруг стал мне рассказывать, а затем прервал, сказав, что это, видимо, меня вовсе не интересует, даже закричал на меня. Но что же было делать - это все его болезнь! Я не понимаю, может быть, он был обижен, что я не спросила, сколько он выиграл, или что другое. Я, немного погодя, когда он стал пересчитывать деньги, спросила его: "Ну, сколько же ты выиграл?" - Он мне отвечал: "Сколько бы ни было". Ну, разумеется, этот ответ меня рассердил, тем более, что я и сама была весь день нездорова: меня несколько раз рвало желчью, тошнило ужасно и голова горела, как в огне. Федя сосчитал деньги, отложил их, и мы пошли гулять. Сначала все время шли, не говоря друг с другом, потому что я боялась начинать, чтобы его не рассердить. Федя заглядывал в различные лавки и раз даже зашел в москательный магазин, но, видя, что не туда попал, снова вышел. Наконец, мы вышли к той местности, где живет Messmer и здесь вошли в магазин перчаток, шляп, галстуков и пр. Здесь Федя спросил для меня перчатки. Мы выбрали светлые, и я спросила № 6 1/4; у него светлых не было, были 6 1/2 и 3/4. Я, впрочем, боялась, что не ошиблась ли я номером, и потому взяла 6 1/2, светлые. Да потом, когда надела, то и раскаялась, потому что они были мне и длинны, и широки, точно не для меня куплены. Но все-таки чистые, хоть и длинные, лучше грязных, разорванных, которые даже стыдно и в руках-то держать. За перчатки заплатили 2 флорина 6 Kreuzer’oв. Это та же цена, что и у нас. Потом пошли прогуляться и далеко ходили по Lichtenthaler Allee. Уже стемнело, так что было уже 1/2 9-го, когда мы подошли к читальне. Я была так рада, что Федя не хотел идти еще раз сегодня на рулетку. Во-первых, он непременно бы проиграл, а, во 2-х, эти потрясения имеют на него большое влияние. Здесь мы спросили русскую книгу о духовных училищах в России, напечатанную за границей, но просто удивились, когда нам сказали, что за обе части берут 12 флоринов. Разумеется, тут прошла всякая охота покупать эту книгу. В читальне сидели мы очень недолго, во-первых, пора было идти домой, а, во-вторых, меня очень начало тошнить. Федя меня дорогою спросил: к которому часу я заказала чай. Тут я вспомнила, что я решительно не приказала, а то же самое случилось и несколько дней тому назад, и тогда нам не приготовили чаю. Теперь я ужасно боялась, чтобы не случилась такая же история. Но меня спасла Тереза, которая при нашем входе сказала, что вода готова. Мари пришла взять чаю, но он был так долго не готов, что Федя вышел из терпения и заметил Мари об этом. На это она довольно дерзко отвечала и хохотала, когда он ее спросил, где находится хозяйка, чтобы самому поговорить об этом. Федя вышел и отыскал хозяйку и сказал ей, что это ни на что не похоже, что так долго делают чай, что следует (приготовлять) гораздо скорее, что Мари, вместо того чтобы делать, только смеется; сегодня она просила денег, но мы денег не обязаны давать, а если даем, то это решительно из любезности, а не по обязанности, а так как мы теперь ей не дали, то она ничего не хочет делать. "Ну, не хочет, так и не хочет, так присылайте нам Терезу". Выбранив хорошенько, Федя пришел домой несколько успокоенный. Потом мы поели груш и после чаю сосчитали деньги: 40 гульденов бумажками у меня. Дал мне Федя еще 2 фридрихсдора по 20 гульденов - 40, значит, 80 и еще 30 франков. А себе оставил 20 монет по 2 гульдена, то есть 40 гульденов. Дал он мне еще 3 гульдена, которые я должна была отложить на прачку, чему я была очень рада, так как у нас совсем чистого белья нет.

Четверг, 15 августа (3 августа).

День был сегодня невыносимо жаркий и душный, так что решительно никуда выйти нельзя. Я все время сидела и шила свою черную юбку, обшивала ее кружевами, а Федя отправился на рулетку, взяв с собою свои 19 двухгульдешников; мне же он оставил один двухгульдешник (монета в 2 гульдена), чтоб я купила мыла, потому что у нас все оно вышло. Когда Федя ушел, то я поскорее пошла за мылом, потому что я очень боялась, как бы он не проигрался, а тогда он, пожалуй бы, взял назад свои 2 гульдена, а следовательно, мыла и не купили бы. День был, как я сказала, жаркий до невыносимости, и я почти с трудом дошла до куафера. Он причесывал какого-то господина, но оставил его и стал показывать мыла. Я выбрала savon de l’imperatrice Eugenie за 48 Kreuzer’oв и сказала, что возьму это. Но он продолжал показывать мне другие мыла, хотя я и сказала ему, что больше ничего не возьму. Так мучил он меня, я думаю, с 10 минут при этакой жаре, так что окончательно вывел из терпения. Ну, что за дурная манера, ведь говорила же я ему, что больше ничего не хочу купить, ну, к чему же было показывать еще другие мыла? Наконец я так рассердилась, что решительно сказала, что мне некогда. Он дал мне сдачи негодную монету и тут обманул на 5 Kreuzer’oв - уж этакий скверный народ! Наконец, я ушла, даже не дав ему обернуть мыло в бумажку, потому что это бы заняло еще больше времени. Пришел Федя; он много выиграл, не знаю сколько наверное, но так как обеда не было еще принесено и до него оставалось еще 3/4 часа, то Федя объявил, что пойдет опять на рулетку. Пошел и, разумеется, проиграл несколько денег. После обеда Федя отправился опять и назад воротил все проигранное, так что, когда мы стали считать, то у меня оказалось своих 40 гульденов бумажками, 8 золотых по 20 гульденов, т.е. 160 гульденов, и 30 франков. У него было еще 22, кажется, не знаю хорошенько, так что у нас оказалось около 236 гульденов наличными деньгами. Вот тут бы и перестать! Я принесла винограду красного и зеленого, разных груш, слив, рейнклодов и расставила на тарелках так красиво, как обыкновенно рисуют на картинах. (Я забыла сказать, что сегодня я вздумала осмотреть свой чемодан и не досчиталась там одной своей рубашки и двух пар панталон. Значит, они украдены, потому что, как мне кажется, я из Дрездена взяла все. Теперь на кого же подумать? Очень может быть, что взяла Мари или Тереза, потому что пропали не вещи мужские, а именно женские; пропали именно в тот день, когда чемодан был отворен по милости нашей ссоры, когда Федя побежал за мною, оставив ключ у Мари. Или же пропали в гостинице Chevalier d’or, потому что там существует надпись, что хозяин ответствует за пропажу той только вещи, которая вверена его личному надзору, а иначе не ответствует, а просит приезжающих самим наблюдать за своими вещами. А у нас, как на грех, тогда сломался замок в моем чемодане, так что чемодан оставался отворенным. Вот, может быть, тогда-то и были похищены вещи. Во всяком случае, это мне ужасно как неприятно: право, у меня так мало белья и тут еще воруют.) Потом мы с Федей отправились гулять и ходили довольно долго и довольно далеко, сидели на нескольких скамьях, и тогда Федя заметил, что я очень, очень серьезно сижу и рассматриваю всех проходящих, точно мне какое до них дело. Но небо покрылось тучами, и мы отправились до дождя к вокзалу и пришли в читальню. Здесь читали немного времени, потому что новых газет не было, а вышли в магазин, и здесь Федя мне предложил купить несколько французских книг, чтоб было что читать. Я обрадовалась этому случаю, потому что, пока деньги есть, непременно нужно что-нибудь купить, иначе деньги непременно выйдут, а для себя ничего не сделаем. Я же была очень рада увеличить мою французскую библиотеку еще тремя книгами. Федя выбрал Charles Bernard, которого я не только не читала, но о котором даже и не слыхала ни слова, такая я непросвещенная госпожа. Мы выбрали: "La peau du lion" ["Львиная шкура" (фр.)], "Les ailes d’Icare" ["Крылья Икара" (фр.)] и "Campagnard Gentilhomme" ["Сельский дворянин" (фр.)], но последнего романа взяли только вторую часть, что увидали только тогда, когда пришли домой, так что надо будет купить еще первую часть, иначе нельзя читать. Каждый том стоит 1 франк, но эта хитрая жидовка взяла с нас еще что-то, так что за 3 книги взяла 2 флорина. У ней будто бы не нашлось сдачи. Какая скверная жидовка, право! Отсюда мы отправились домой; шел довольно большой дождь. Мне давно уже хотелось ветчины, и мы решились зайти купить. Та лучшая лавка находится под булочной. Федя мне поручил зайти в булочную купить там пирожков 4 штуки, а сам зашел в колбасную. Но я скорее его сделала свое поручение, потому что немка, у которой он покупал, решительно не могла понять его. Купили ветчины 1/2 фунта и 1/2 ф. колбасы. За все заплатили 28 Kreuzer’ов. Пошли домой по дождю, но зашли еще за сыром и взяли 3/4 фунта, так что когда мы пришли домой, то у нас оказался целый пир - такое множество было разных яств. Но Федя не мог дождаться чаю и был недоволен, так что мы очень смеялись этому: пред человеком все блага земные: вино, плоды, ветчина, сыр, колбаса и пирожки, а он сидит, зевает и сердится. Я принуждена была сходить 2 раза вниз, и тогда только принесли нам чаю. Мы наелись и напились напропалую, особенно я. Потом я стала читать "Les ailes d’Icare". Федя спросил меня, что я такое читаю, я отвечала, что "Крылья", но Федя переспросил; мне захотелось пошутить, и я сказала, что "не скажу". Тогда он на меня рассердился. Вообще в этот вечер он был ужасно как раздражен. Я, чтобы избежать ссоры с ним, решилась уйти спать. Он принял это за то, что я рассердилась, и довольно желчно спросил меня, что я в спальне делаю. Я тотчас же ответила, что у меня сильно спина болит, а потому я и легла. Это объяснение обеспокоило Федю, и он несколько раз приходил спрашивать, как я себя чувствую. Странное дело: сегодня весь день я чувствую ужасную боль в спине, около спинного хребта - боль до такой степени, что я решительно не могу сидеть: мне необходимо или ходить, или лежать; даже ходить лучше, потому что тогда я не чувствую ни малейшей боли. Больше же получаса сидеть с наклоненной спиной я решительно не могу. Потом, когда Федя пришел прощаться, то я говорила все время стихи, очень смешные, нескладные, но все-таки стихи, так что мы с Федей ужасно много смеялись. Он меня очень любит, очень, очень, как он говорит, а я этим счастлива, я этим только и живу.

Пятница, 16 августа (4 августа).

Сегодня день был несчастный для нас. Это я еще заметила утром, когда взглянула на колокольню*. Именно, я заметила, что апостол Петр повернулся к нам несколько спиной, а я замечаю, что когда он стоит к нам не спиной, а прямо, держа ключи в правой руке, то это добрый знак, значит, наши дела пойдут хорошо. Я заметила, что во дни нашего самого дурного положения, когда мы жили изо дня в день и должны были все закладывать, фигура Петра стояла к нам так, что его даже и не было видно. Так было и сегодня. Федя отправился, имея 20 двухгульдешников и просил меня не уходить из дому, хотя я хотела идти гулять. Мы решили с ним 4 из его фридрихсдоров употребить на выкуп вещей, тогда бы мы были сколько-нибудь спокойны; но Федя решил оставить выкуп до 2-х часов, потому что боялся никого не застать из закладчиков дома. Федя сходил на рулетку и проиграл. Потом пришел взять от меня 4 золотых (у меня осталось 4), сходил и проиграл. Потом взял еще 3 и эти проиграл. Потом, наконец, пришел за последним имевшимся у меня фридрихсдором и 30 франками. Он пошел и долго не приходил, так что в это время я сходила погулять в Новый замок с книгою в руках. Я пришла назад в 4 часа; но Феди еще не было. Наконец, он пришел; он говорил, что не тронул фридрихсдора, но употребил в дело 30 франков, на которые он выиграл 4 наполеондора, еще 30 франков и еще, кажется, 10 или 20 двухгульдешников. Я просила его не ходить после обеда, а лучше подождать до завтра, просила его идти со мной гулять. Но Федя не согласился, а после обеда опять отправился на рулетку. Но тут уже фортуна окончательно от нас отвернулась, так что решительно нужно было ожидать проигрыша. Действительно, все серебряные монеты он проиграл. Потом я пошла на почту; когда возвращалась оттуда, встретила на углу Федю, который шел из дому, потому что проиграл все. Он просил меня дать 4 наполеондора - я дала, он сходил и проиграл. Воротился через несколько времени и сказал, что решительно не может перестать, что непременно хочет продолжать игру, ну, а если продолжать, так это значит проиграть, ни больше, ни меньше. Делать, однако, было нечего: я видела, что его ни за что не уговоришь остаться, и отдала ему последний фридрихсдор, так что у меня осталось только всего-навсего 40 наших бумажных гульденов. Чрез несколько времени Федя пришел опять, разумеется, все проиграв, и просил, чтобы я пошла с ним погулять. Мы отправились, но мне было решительно не до гулянья - так было грустно, так тяжело. Но больше всего меня бесила та мысль, что Федя не хотел послушаться меня, не захотел выкупить вещи. Теперь они были бы выкуплены, следовательно, хоть часть забот отошла бы от нас. Как мне это было тяжело - деньги были в руках, а мы, как дураки, не сумели ими воспользоваться. Вот они и взяты от нас! Ходили мы недолго, потому что мне решительно не было охоты гулять: так это все надоело, так все опротивело, что, кажется бы, с радостью уехала отсюда, решительно не желая ничего выиграть. Господи, когда это мы выедем из этого проклятого Бадена, так уж он мне надоел, этот скверный городишко, где мы были так несчастливы. Вечером зашли в читальню, но на сегодня мне опять попалась та же самая "Северная Пчела", которую я уже 3 раза читала, именно о государе и его пребывании в Москве, так что мне решительно читать было нечего. Я едва высидела полчаса, и мы отправились домой очень скучные. Я немного читала, а потом легла спать. Когда Федя пришел прощаться, то говорил мне много хорошего; говорил, что никогда не думал, что будет так меня любить, что я для него лучше всех, что он ни за что бы не отдал меня, что очень, очень любит меня, любит как никого. Потом я опять говорила ему стихи вроде следующих: "Жаркий день, сверчки кричат", и проч. Или...**. Вообще у меня больше выходили на славянские мелодии, так что я объявила Феде, что буду каждый день вечером писать по стихотворению, которые и издам в свет под названием: "Славянские ночные стихотворения путешествующей русской дамы" с посвящением баденцам: "О, Баденцы, проклятое отродье". Видимо, Федя меня очень любит: он называет меня милой, доброй, славной, говорит, что любит меня больше всех, и что если мы несчастливы в деньгах, зато у нас есть согласие и любовь. Говорил, что ему совестно предо мной, что я так деликатна к нему, а он так поступает нелепо.

______________________

* На ближайшей колокольне стояла в виде флюгера статуя апостола Петра.
** Не могла разобрать.

______________________

Суббота, 17 августа (5 августа).

Сегодня рано утром прачка принесла белье. Сверх моего ожидания, пришлось заплатить, кроме 3-х флоринов, еще 31 Kreuzer. Они берут неслыханную цену: напр., за рубашку ночную она берет 7 Kreuzer, за панталоны 6 Kreuzer, за юбку 30 и так далее. Просто ужасно какие неслыханные цены! Вот эта немецкая честность. Они говорят, что ведь в Баден-Бадене бывают только летом, а зимой работы не бывает, так, следовательно, надо с вас и взять как можно больше денег, чтобы вознаградить себя за бездействие зимой. (Я забыла сказать, что третьего дня весь день звонили в колокола, потому что был праздник Успения Богоматери. Но мне ужасно надоел этот звон. Не то что у нас, в Петербурге: когда звонят, так просто сердце радуется. Нет, это какой-то нехороший звон, вовсе не колокол, а какой-то большой колокольчик, точно сделанный не из меди, а из жести. Даже неприятно слышать, именно немецкий звон.) В 12 часов Федя отправился на рулетку, взяв с собою 20 гульденов из тех сорока, которые у меня хранятся. Но, разумеется, так как теперь его преследует несчастье, то он и проиграл. Воротился еще раз домой и взял с собою еще 10 гульденов. Но на этот раз и рассчитывать было нельзя: разве возможно, чтобы на 5 монет можно было разыграться. Однако его довольно долго не было. Я все писала перевод или читала книгу. Я начала теперь переводить "La peau du lion"; разумеется, как первый опыт, этот перевод будет неудачен, а ведь, я думаю, что и все-то начинали с пробы, а потом, может быть, и мне когда-нибудь удастся хорошо переводить; ведь не боги же горшки отливают, так отчего же и мне не надеяться на навык и на привычку переводить, тем более, что мне переводить не к спеху, и я могу хорошенько этим заняться. Наконец, пришел Федя и сказал, что все проиграл. Он же принес мне и письмо от мамы с почты, которое он распечатал, сказав, что решительно не знал, может быть, это было и к нему, и прочитал, но сначала не разобрал маминого письма. Мне показалось, что мама сообщала, что мебель продадут в Громоздких. Так как она писала, что отдала проценты только за 3 месяца, то это меня испугало, я стала бояться, чтобы наша мебель не пропала. Тут было написано, что берут 20 р. процентов, но я разобрала, что это берут в другом месте, а не в Громоздких (где мебель наша заложена). Мне сделалось так грустно и так тяжело, мне было до того досадно, что еще вчера у нас были деньги, чтобы выкупить наши вещи, а мы и тут не образумились. Потом, когда Федя сказал: "проклятая мебель", мне сделалось так больно, что, может быть, и наша мебель пропадет, что я расплакалась и никак не могла уняться. Федя меня успокаивал и просил не плакать. Но что же мне было делать: горя так много накопилось, а тут еще неизвестно сколько пришлют, а тут еще все деньги проиграны и вещи не выкуплены. Мы стали с Федей считать, сколько нам придется заплатить за выкуп, и оказалось, что следует около 100 гульденов. К этому долгу присоединилось еще заложенное Федею кольцо, которое он заложил сегодня утром за 20 франков. Все это было ужасно как тяжело, я плакала, а когда Федя вдруг рассердился на это (т.е. что я плачу), то и я вышла из себя и стала говорить, что он меня никогда не слушает. Действительно, он поступает решительно не по-дружески: несчастья переносить - так вместе, а когда деньги есть, то он решительно не хочет слушать моих советов. Например, вчера я предлагала ему выкупить вещи наши, по крайней мере, теперь у нас были бы выкуплены вещи, следовательно, мы были бы на их счет спокойны. Но этого не могло быть, он не захотел, ну и проиграл. Потом мы разговорились, и я сказала, что он никогда не хочет слушать моих советов, что как будто стыдится, если их примет, что даже напротив поступит, совершенно иначе, чтобы только показать, что вот, дескать, она никакого на меня влияния не имеет. Федя отвечал, что в игре теперь есть страсть, потому он и не слушает (советов), а в остальных вещах он всегда пляшет по моей дудке. Мне было так тяжело и больно, что я вышла из себя и сказала, что мне смешна эта мысль выиграть миллионы на рулетке, и в раздражении назвала его "благодетелем человечества". Этим Федя обиделся и спросил: что я хочу этим сказать. Вообще он был обижен. Положим, я и сама раскаивалась, что сказала это слово, но, право, мне так всегда обидно, когда при выигрыше он говорил, что вот непременно надо помочь тому-то, тому-то подарить то или другое. Я уверена, что выиграй мы, непременно бы нашим выигрышем воспользовались бы только эти скверные люди, а нам, собственно, решительно ничего бы не пришлось. Потом Федя придумал до обеда сходить выкупаться в баню. Я была очень этому рада, потому что он давно уже собирался, а как-то все не случалось пойти. Пред его уходом мы окончательно примирились, и он даже простил, что я его в насмешку назвала "великодушным человеком". Федя пошел и к обеду воротился, но потом пошел за фруктами. Хоть теперь денег у нас всего-навсего 10 флоринов, но мы все-таки продолжаем кутить. Он купил почти что на талер груш, но до того великолепных, что, право, никогда не случалось подобных едать; особенно хороши были совершенно зеленые, но окончательно спелые. Потом хороши маленькие белые, и, наконец, были прекрасны и сладки вишни. Вообще мы кутим. Федя мне так расхвалил баню, что я решилась и сама сегодня сходить. Федя мне рассказал, что когда он вышел на улицу и спросил у какого-то прохожего, где тут можно baden*, то купец повторил "baden". - "Ja, baden", - "Baden?" Федя отвернулся и отошел. Также спросил он у какой-то другой женщины, и та также ужасно как удивилась, что Федя предложил ей такой вопрос, так что, наконец, Федя вышел из терпения и, не допросив ее, ушел и сам уже отыскал баню. С него взяли 30 Kreuzer’oв. Пришел он очень белый, помолодевший лет на 5, по крайней мере. Отобедали мы в 5 часов. Я тотчас же хотела идти в баню, но Федя упросил меня не ходить, потому что сейчас же после обеда очень вредно. Мы переговорили и решили, что Федя возьмет и заложит сегодня мои серьги и брошь опять за ту же цену, но из этих денег оставит на выкуп моей мантильи, потому что ей срок в среду; на остальные же деньги он попробует на рулетке. Федя ушел, а я пошла в баню в 7 часов, попросив Терезу проводить меня. Пришла туда, и меня спросили, в какую мне угодно цену. Я выбрала в 24 Kreuzer’a, кажется, лучше нет. Мне сейчас же приготовили в 27º. Я разделась и стала мыться, но мне показалась вода холодна, и я прибавила еще горячей. Такая досада, у меня не было мочалки, а хотелось хорошенько помыться, поэтому я должна была употребить в дело мою манишку и вытерлась ею. В ванне я почувствовала боль в животе, не знаю отчего, может быть (оттого), что это было скоро после обеда. Вообще я была очень недолго в ванне, скоро вымылась и вышла прочь, так что пришла домой уже в 3/4 8-го, всего-навсего с ходьбою употребила 3/4 часа, это очень немного. Меня в коридоре встретила хозяйка; она мне сказала, что я напрасно ходила в ванну, что мне это вредно и что я могу выкинуть. Что вообще до 6-ти месяцев не следует брать ванны, ну, а после так это даже и необходимо, что это будет полезно, а теперь это вредно, и я могу лишиться ребенка. Я этого решительно не знала и потому была благодарна за совет. Феди еще не было, и он, кажется, не приходил до 9 часов. В это время я лежала на постели и читала книгу. Я была почти уверена, что Федя проигрался и потому не идет только, что думает не застать меня дома, а, вероятно, где-нибудь сидит в читальне или гуляет один. В 9 часов он пришел, я ему передала о том, что сказала хозяйка; он по-видимому, испугался, но потом стал успокаивать меня, говорил, что это, верно, пустяки, и вообще не следует слишком-то доверять разным этим толкам. Потом Федя мне сказал, что день не слишком плох, что он не проиграл денег, и выложил мне напоказ 120 франков, которые он получил под залог серег. Потом показал мне еще 4 десятигульдешника, то есть то самое, что было у нас сегодня утром, и еще, кроме того, выигранных денег 10 двухгульдешников, то есть 20 гульденов. Разумеется, я была этому очень рада, потому что хотя это и немного 20 гульденов, но все-таки лучше, чем положительный проигрыш. Потом Федя вызвался сходить за сыром и свечами, а также зайти в читальню и купить там еще книгу, именно первую часть "Compagnard-Gentilhomme" ["Сельский дворянин" (фр.)]. Он сейчас же отправился, и я была этому рада, потому что если б не пошел теперь, то, вероятно, не иметь бы нам у себя этой книги. Федя скоро воротился, купив 2 фунта сыру, фунт свечей и полфунта кофе, так что мы теперь снова обеспечены провизией на несколько времени. Купил он и книгу, но вечером, когда стал читать, то увидал, что читал ее очень недавно, еще в Дрездене, но покупая не заметил, что это была та же самая книга. Я недолго сидела, потом легла спать и видела во сне, что я нахожусь в Иерусалиме; видела чьи-то похороны и под конец ходила по иерусалимскому базару, где купила какие-то ситцевые сапоги и чулки, и что они стоят, как оказалось, одну п о д о ш в у. Это будто бы такая новая турецкая монета, которая стоит 40 копеек. Когда я проснулась, то очень смеялась над нелепою новою монетой. Федя со мной очень нежно прощался, и я была очень, очень рада, потому что он говорил, что меня сильно любит.

______________________

* Ф.М. иногда плохо говорил по-немецки. Он спрашивал, где купаться - "baden", а немцы думали, что он спрашивает, где находится город Baden, а потому удивлялись.

______________________

Восресенье, 18 августа (6 августа).

День сегодня превосходный, светлый, но, должно быть, будет очень жаркий. Я встала довольно рано. Меня начало рвать желчью, да так много, что прежде этого и не бывало. Но когда вырвало, мне сделалось очень легко и прошла вся боль. Утром, вскоре после чаю, когда Федя переодевался, разговор у нас как-то коснулся до деликатности, и вдруг Федя вздумал сказать мне, что я вчера была неделикатна. Мне, разумеется, это было очень больно слышать, именно потому, что я только и думала, что вот есть человек, который понимает мою деликатность. Господи! Да сколько бы раз могла бы я сделать ему много и много неприятностей, если б я того захотела. Неужели в нем не нашлось бы таких сторон, за которые очень и очень бы можно ухватиться и даже посмеяться вдоволь. Я всего старалась этого избегать говоря - всегда боялась его оскорбить. Я помню, когда я ходила к нему работать, я ему не предложила ни одного вопроса. Мне казалось неделикатным спросить его о чем-нибудь. Ну пусть он сам скажет; если захочет, то и сам скажет, думала я, - настолько я была деликатна. Мне нужно что-нибудь купить, я хожу в рваном платье, в черном, гадко одетая, но я ему ничего не говорю, что мне, может быть, очень хотелось бы одеваться порядочно. Я думаю, авось он сам догадается, авось сам скажет, что вот надо и тебе купить платьев летних, они же здесь ведь так недорого стоят. Ведь о себе он позаботился и купил в Берлине и в Дрездене заказал платье, а у него тогда не хватило заботы о том, что и мне следовало бы себе сделать, что я так скверно одета. Если я ничего ему не говорю, так это потому, что я совещусь говорить об этом. Я думаю: авось, сам догадается, зачем ему говорить. Ну, а то, что он меня обижает, давая деньги Паше и родным, между тем как мои платья, мой салоп и мебель заложены, так мало на все это обращается внимания. Когда он Бог знает как проигрывал, не я ли первая его утешала, не я ли первая предлагала ему заложить мои вещи, нисколько не колеблясь, между тем знала, что они пропадут. Разве я когда-нибудь упрекала его в том, что он проиграл так много денег - совсем нет, я сама утешала его и говорила, что это все пустяки и что не нужно обращать внимания на подобный вздор. Нет, этого он ничего не ценит и вот теперь он мне говорит, что я неделикатна. Право, после этого решительно не стоит быть деликатной. Вот если б я стала кричать и браниться постоянно с ним, так тогда бы, может быть, он и припомнил бы, что я была очень деликатна с ним и что не надо было меня обижать несправедливыми упреками. Федя пошел к Jozel’ю выкупить пальто за 8 гульденов, а я осталась дома и мне сделалось до того грустно от такой страшной несправедливости, что я, право, не знала, что мне и делать. Вот она благодарность за то, что я не ругаюсь! Право, не стоит сдерживаться. Ведь вот Мария Дмитриевна ругала его каторжником, подлецом, колодником, и ей все это сходило с рук. Когда Федя воротился от Jozel'я, он подошел ко мне и спросил, отчего я такая пасмурная, и продекламировал стихи... [Пропуск в рукописи] и сказал, что он не думал меня обидеть, когда сказал, что я неделикатна. Что я нравственно деликатна, так это он должен сказать, что в таком смысле мне подобной не найдется, а что я неделикатна физически. Оказывается, что это происходит все оттого, что я его называю иногда дурачком, глупцом. Как это глупо из-за подобной глупости вдруг меня в чем обвинить. Мне вовсе не хотелось ссориться, потому я постаралась показать вид, что не сержусь. Потом Федя пошел на рулетку и просил меня молиться, чтоб он не проиграл. В 2 часа он пришел назад и сказал, что выиграл 30 гульденов. Я была этому очень рада, потому что это хоть немного увеличило наш капитал. Для того чтобы ему не вздумалось идти опять на рулетку, я ему предложила идти гулять. Сначала он не соглашался, но потом мы пошли. Он вздумал мне показать у самого вокзала лимонное (или апельсинное) дерево, на котором находились лимоны, ярко блестевшие на солнце. Мне в первый раз приходится видеть лимоны на дереве. Отсюда мы отправились по Lichtenthaler Allee, много раз сидели на скамейках; мы проходили также мимо памятника Шиллеру. Какие это хитрые немцы! Ну как им отстать от всех городов просвещенных, как не показать, что и они интересуются и уважают гения, вот они и придумали тоже поставить Шиллеру памятник. Но чтобы избежать излишних издержек, они решили сделать это экономически, то есть: лежал у них среди сада большой неотесанный камень, ни к чему не пригодный; перенести его на другое место было очень неудобно, уж очень тяжел, ну, а если лежит среди сада, так это только вид сада портит. Хитрые немцы сейчас же и догадались, какое им сделать употребление из этого камня. Не употребляя ни гроша на переработку камня, не отесав его нисколько, они вырезали несколько золоченых букв, но таких, которые обыкновенно ставятся над надгробными гробовыми памятниками, и сделали надпись: Dem unsterblichen Schiller Stadt Baden" [Бессмертному Шиллеру город Баден" (нем.)]. Чтобы скрыть безобразие этого камня, они посадили вокруг него сирень, которая закрыла его с 3-х сторон, так что осталась на виду одна лишь часть, где была надпись. Это очень хитрая выдумка, которая только и может быть выдумана немцами. И похвально, и экономически, и камень не мешает глазу, одним словом, одним камнем убили 3-х зайцев. Как это мелко, право, меня это просто возмущает, вместо того чтобы восхищать. Шли мы довольно долго и, наконец, пришли к кабачку, который находится прямо у монастыря. Сели под каштанами, которые здесь ужасно как густо растут. К нам сейчас подошла девушка и принесла два полуштофа пива, за который взяла по 3 Kreuzer’a за каждый. Это ужасно как дешево. Мы решили выпить пива в воспоминание Дрездена, где мы каждый день пили его. Пиво оказалось хуже дрезденского, какое-то горькое, но, должно быть, крепкое, потому что у меня после закружилась голова и затуманилось в глазах - вот какая я нынче слабая. Наконец, в половине пятого пришли домой, сделав очень большую прогулку. Я решительно не знаю, годится ли мне так много ходить. Ну, все равно, может быть, это и полезно. Пообедали. Нам прислуживала Тереза, которая ни за какие блага в мире никак не могла понять с первого разу, что мы ей говорили, и нужно было очень много растолковывать, так что Федя почти вышел из себя. После обеда, в 7 часов, он пошел на рулетку, а я на почту, но здесь ничего не получила, а оттуда мне вздумалось идти в вокзал играть. Я думала, что сегодня были 2 рулетки, следовательно, будет совершенно незаметно, если я стану играть. Я даже нарочно на этот случай взяла с собой 3 талера. Придя туда, крадучись вошла и сейчас же заметила Федю. Он стоял и, кажется, выигрывал. Я вошла в другую залу, но в 2-х залах играли в 30 - 40, trente et quarante, а не в рулетку, так что мне не удалось. Я хотела было попробовать рискнуть поставить на одном же столе с Федей, но боялась, что он заметит, - потом, если у него будет неудача, то припишет, что это я причина неудачи, то есть мой несчастный приход. Я недолго оставалась в зале и поскорее пошла домой. Здесь читала книгу. Наконец, часов в 8 пришел Федя. Он сегодня опять выиграл, так что когда мы стали считать, то у нас оказалось 180 гульденов золотою монетою, 8 талеров, у меня 7 гульденов и у него еще на игру 19 двухгульдешников, то есть почти 240 гульденов. Это слишком хорошо, больше чем на 80 гульденов того, что нам прислали, хотя мы это время жили, отдали хозяйке и выкупили кольцо и одно пальто. Господи, как бы я была счастлива, если б все наши вещи были дома - вот бы была для меня радость неописуемая. Федя хотел сейчас же опять идти на рулетку, но я его остановила и просила идти со мною гулять. Я знала, что он почти постоянно проигрывает, когда пойдет играть вечером, поэтому нужно было отвести его от игры. Мы гуляли по садику, а потом пошли в читальню. У читальни Федя хотел поворотить к вокзалу и очень обиделся, когда я, ничего ему не говоря, повернула его руку к читальне. Это его как будто оскорбило, хотя решительно в этом ничего не было дурного, мне только хотелось, чтобы Федя не пошел в вокзал. В читальне было ужасно много народу, но библиотекарь был так любезен, что мне подвинул стул к столу. Тут читала какая-то русская девица, я уже вижу ее второй раз. Какие это русские! То они уж очень хорошо одеваются, так что их и не отличишь от иностранок, то одеваются из рук вон безобразно и безвкусно, как эта девица. Так все на ней было неуклюже, но, может быть, она бедная, так это понятно. Притом лицом очень гадкая и щурит непременно глаза. Я уверена, что у ней прекрасное зрение, но делает это она только из кокетства. Музыка была скверная; мы отправились домой, и здесь Тереза опять нас мучила тем, что не понимала ни слова. Федя начал выходить из терпения, все время ворчал, ничем не был доволен. Я знала, что если он будет так продолжать, то я тоже стану горячиться и у нас выйдет ссора, поэтому я ушла спать, сказав, что у меня болит живот, но он сказал, что все это пустяки, а чтобы я лучше вышла и стала бы читать. Я вышла, но потом он так меня рассердил своею придирчивостью, что я назвала его капризником. Да и действительно стоило - я решительно не знаю, чем он недоволен, чего ему хочется, что он так сердится и не знает, что ему и делать. Потом я заснула на его постели и в 11 часов перешла на свою постель. Все у нас было мирно, как вдруг Федя, придя в 2 часа прощаться, начал мне выговаривать, чтобы я не бранила его капризником, что он этого не позволит, что он этого не может допустить и пр., и пр. Я ему отвечала, что глупо сердиться на подобную глупость, что каждый бы засмеялся, если б услышал, что мы ссоримся из-за таких пустяков, и что если ему угодно, так пусть говорит сколько хочет разных замечаний, до которых мне решительно все равно. Федя принял это за обиду, так что мы расстались очень холодно. Это меня так расстроило, что я потом часа полтора не могла заснуть, сердце билось ужасно, да и живот болел. Федя слышал, что я ворочаюсь, что я не сплю, но у него недостало столько любви, чтобы спросить меня, что со мной, так что, действительно, если б со мной стало худо от волнения, которое я испытывала, то я и тогда бы не решилась его беспокоить, коли ему решительно все равно до того, что со мной происходит. Это меня очень огорчило. Да и стоило приходить нарушать мир для того, чтобы сказать мне наставления, которых, как он уверен, я решительно не стану слушать. Что это за пустая мысль, что я нахожусь в его подчинении*, и что непременно стану так и поступать, как ему угодно. Пора бы оставить эту нелепую мысль!

______________________

* Я по молодости лет очень стояла за свою независимость, не замечая, что Ф.М. вовсе не намерен ее нарушать.

______________________

Понедельник, 19 августа (7 августа).

Проснулась ужасно рано, не было еще 7 часов. Я слышала, что у хозяйки пьют, и, взяв кофе, хотела ей дать и попросить чашку ее кофе. Но она отказала, а приказала сварить мой, сказав, что ее кофе нехорош. Я напилась кофею, но меня тотчас же и вырвало, так что решительно напрасно пила. Потом я читала "Les ailes d’Icare"; роман очень хорош; а затем стала писать свой дневник. Я забываю все записать, что меня все принимают не за М-me, а за M-lle, так, например, где мне поправляли мое платье, потом где покупали перчатки, меня тоже называли M-lle. Мне это обидно, точно я не имею такого представительного вида, какой обыкновенно имеют дамы, точно я действительно девочка. Сегодня утром мы все читали и не говорили с Федей. Он продолжает сердиться на меня, так что меня просто это досадует. Ну, разве возможно было рассердиться на разговоры какой-нибудь глупой, беременной женщины, которая и сама не знает, что такое говорит. Так что мы утром читали и не говорили друг с другом. Федя взял у меня 50 гульденов и отправился выкупать платье и мантилью к Weismann’y. Пошел в 12 часов, а воротился в два, потому что не застал Weismann’a дома. За выкуп пришлось дать 97 франков, но зато теперь у нас дома и платье, и мантилья, так что можно быть несколько спокойной. Я этому очень рада. Федя сказал, что он заходил на рулетку и что-то выиграл - довольно много. Потом перед обедом он еще раз отправился на рулетку и снова выиграл, так что у меня накопилось 240 золотыми монетами, исключая серебряные, то есть 12 двадцатигульдешников золотою монетою, да у него еще 3 монеты, всего золотом 270 гульд. и еще серебряными монетами. Мы пообедали и помирились. Право, на нас смешно смотреть, как мы мучаемся с нашими ссорами: то ссоримся, то миримся - просто смех берет. Но Федя принял это за очень серьезное и потому говорил, что "кончились красные денечки, что больше уже согласия у нас не будет". После обеда я упрашивала его не ходить, потому что боялась, что он проиграет, но он не решился поступить, как я его просила. Он непременно хотел идти, сказав, что очень скоро придет и долго там не останется, а что он желает только немного выиграть, и с него довольно. У меня осталось 240 гульденов, и я отправилась сначала на почту, а потом за платками, которые и выкупила за один флорин. Когда я шла по бульвару, то видела, что Федя идет домой очень грустный. Мне не хотелось показать виду, что я его вижу, чтобы подольше не идти домой и таким образом как-нибудь оттянуть время. Но делать было нечего, пришлось идти домой. Федя стоял на улице и дожидался меня. Он сказал, что решительно ничего не мог выиграть, а только проиграл свои, и просил меня дать ему 40 гульденов еще, сказав, что больше у меня не попросит, а непременно придет очень скоро. Я дала, хотя была уверена, что он и эти проиграет. Так и случилось: через немного времени он воротился, сказав, что проиграл, и просил меня идти с ним гулять. Мы отправились. Ему вздумалось взять с собою еще 40 гульденов, так что у меня осталось 160. Сначала мы гуляли в садике, но далеко не пошли, потому что Федя все спешил к вокзалу. Он мне дал одну золотую монету, сказав, что с 30 остальными гульденами пойдет попробует отыграть хоть немного. Я его упрашивала не делать этого, но разве он меня слушает в подобных случаях. Хоть мы и очень мало гуляли, но делать было нечего. Мы пошли к вокзалу; Федя меня оставил в читальне, а сам отправился играть. И, вправду, он очень скоро вернулся, кажется, через 40 минут, сказав, что проиграл, что у него было уже наигранных 40 гульденов, но он не мог остановиться и вот все проиграл. Он пришел за моей золотой монетой, я дала, он и ту проиграл. Весь сегодняшний день Федя был в ужаснейшей досаде, на все раздражался, просто с ним едва можно было говорить. Неужели наша ссора могла иметь на него такое сильное влияние? Мне, право, больно, если это так. Таким образом, у нас осталось 160 гульденов и серебряные монеты. Я забыла сказать, что сегодня весь день я переводила "La peau du lion" и довольно успешно. Сначала у меня выходили довольно дикие фразы, но потом пошло все как по маслу, и я перевела, не слишком особенно затрудняясь и занимаясь другим делом, 34 (?)* страницы. Ведь это очень хорошо. Я хочу непременно хорошенько заняться переводами, может быть, они мне и пригодятся; теперь у меня есть время, чтобы заниматься этим и приготовить себя к будущим занятиям, когда мне придется самой хлеб добывать. Да и день как-то быстро и хорошо прошел, так что я была очень довольна своим днем. Пришли домой. Меня взволновал не столько этот проигрыш, а то, что Федя никак не мог остановиться и послушаться меня, чтобы не играть. Это мне ужасно как больно, потому что все-таки хоть немного да можно было бы слушаться меня. Купили сыру и отлично поели. Мы нынче только и делаем, что пьем да едим. Ах, вот я еще что забыла: сегодня Федя был не в духе, и вдруг он объявил мне по дороге, что "вот у нас денег очень мало, а я хочу еще разъезжать, хочу еще ехать на Рейн непременно, между тем как нам только бы и думать, что как-нибудь дожить сколько возможно больше времени". Ведь какая несправедливость! Я толковала о нашей поездке по Рейну только в таком случае, если бы у нас накопилось много денег, ну, тогда бы мы могли это сделать. Это была мечта вроде поездки на луну, ну так стоило ли об этом напоминать и бранить за это. Право, Федя ужасно как сегодня несправедлив ко мне. Вечером, чтобы не ссориться с ним, я нарочно ушла раньше спать, потому что ему все не нравится, все его беспокоит, так что ничем на него и не угодишь. Сегодня Мари, узнав, что мы отдали хозяйке деньги (11 гульденов, флоринов), видимо, рассердилась на нас, и когда мы ей приказали принести горячей воды, она не обратила на наши слова никакого внимания; мы еще несколько раз повторили, но с таким же успехом, так что под конец я на нее закричала. Тогда она пришла, но взглянула на меня таким злым взглядом, так что Федя подивился - так она на меня грозно и злобно посмотрела. Когда Федя пришел прощаться со мной, то мы опять так же ласково простились, как всегда, и он мне очень радостно сказал, что "вот опять у нас началось прежнее согласие", и говорил, что он будет очень счастлив, если мы будем согласно жить.

______________________

* Не 4 ли страницы?

______________________

Вторник, 20 августа (8 августа).

Сегодня я встала с мыслью непременно пойти на рулетку. Эта мысль во мне была уже очень давно, но все мне как-то не случилось ее выполнить - все Федя мешал, но сегодня я твердо решилась идти. Сам же Федя собирался сначала сходить к Josel’ю, чтобы выкупить у него платье и все свои вещи, а я в это время сказала, что пойду на почту и очень скоро приду. Я пошла на почту и здесь получила от мамы франкированное письмо, в котором нашла полис на 150 рублей, между тем как мы ожидали рублей 200 по крайней мере. Меня просто убило это известие, тем более, что они отдали Стоюниной, чего я решительно не ожидала. Тогда я сказала себе, что мне необходимо идти на рулетку и выиграть там сколько-нибудь. У меня денег было взято с собою 2 талера, потом 4 гульдена и 5 гульденов бумажками. Своих же собственных было 2 гульдена, которыми я могла располагать. День был удивительно жаркий, в зале было очень мало народу, так что я очень скоро нашла себе место около одной дамы, но с которой я постоянно сцеплялась: мой цветок задевал вуаль на ее шляпке, так что это мне очень часто мешало ставить, потому что я сцепляюсь и, пока расцепляюсь, в это время уже опоздаю ставить. Меня это несколько досадовало. Я поставила мой талер на 12 первых - дали 2, поставила на 12 последних - дали 2, таким образом, у меня с первых двух раз оказалось выигрыша 4 талера. Три удара я проиграла и потом продолжала играть. У меня всегда спускалось на 2 и опять поднималось на 4, потом опять на 2, потом 5. Затем они дошли до 7 или до 8. Я в это время подумала, что вот бы теперь и уйти, и совершенно напрасно не сделала этого. Потом стала все проигрывать да проигрывать. Сначала я все как-то умела примечать, куда поставить, но потом эта способность мне решительно изменила. Меня особенно подвели средние, которые никогда не выходили. Я и эта дама постоянно ставили на средние. Она даже, кажется, очень обижалась, что я постоянно ставлю туда, куда и она, и, кажется, мне об этом заметила. Она, видимо, стала проигрывать теперь, как я отошла. У меня все спускалось и опять поднималось, так что я желала, что если Федя придет, то теперь бы пришел, тогда бы я могла ему показать. У меня набралось уже 19 талеров. Я вынула еще талер, чтоб поставить, в ту минуту в дверях залы показался Федя. Если б я захотела, то могла бы пройти мимо его и вообще как-нибудь скрыться, но я испугалась его бледного лица, и, не знаю почему, пошла прямо к нему навстречу, бросив свою ставку, которая и пропала. Может быть, я надеялась, что даже и при встрече со мною он пройдет мимо; но этого не случилось: он начал меня бранить, как я, молодая женщина, пошла одна на рулетку. Стал говорить, что я совершенно запропала, что он меня ждал, потом пришел от Josel'я с узелком и вдруг не застал меня дома, так что наша мадам видела, что он принес узелок. Ведь этакий Федя, не мог прийти раньше, когда у меня еще были деньги, а пришел тогда, когда они были проиграны из-за него. Когда мы вышли, Федя начал меня упрекать, как я пошла на рулетку, и сказал, что если я и выиграю, то тотчас же проиграю. Тогда я заметила, что ведь и он проигрывает, так если б я даже и проиграла каких-нибудь 5 гульденов, так мне бы прислали из Петербурга, так что об этом нечего и говорить. Таким образом, я проиграла только один талер. Я об этом нисколько не жалела, но мне было больно, зачем я не ушла, когда у меня было 18 талеров, я бы могла послать что-нибудь моей бедной мамочке. Я пришла домой и была просто в отчаянии - так меня поразило и то, что мне так мало прислали, и то, что я ничего не выиграла. Кажется, через час пришел Федя и вошел с улыбкой на лице. Я просила его не пугать меня, не говорить, что проиграл, а он, действительно, и проиграл. Федя, смеясь, называл меня "женой-игроком", и мы стали смеяться над тем, как это он меня нашел и вывел меня за руку из вокзала, пришел с розочкой отыскивать пропавшую жену. Тут я ему рассказала, сколько прислано, но он меня утешил, сказав, что если мама обещает нам выслать, то нам нечего и беспокоиться, потому что мама, вероятно, позаботится о нас, как постоянно о нас заботится, что тосковать нечего, а посоветовал мне написать письмо, чтобы она приискивала деньги, и что когда мы дадим наш адрес, то сейчас бы и присылала. Так что это меня совершенно успокоило. Я нарочно показала Феде все деньги, которые он мне вверил, чтобы доказать, что ничего не проиграла, но он даже не хотел и смотреть, а сказал, что я его обижаю, если думаю, что он боялся моего проигрыша. Потому что, ведь, он проигрывал, и я ему безо всякого ропота давала мои деньги, так как же вдруг стал бы упрекать меня, если б я и, действительно, что проиграла. Но он боялся, чтобы со мной не случилось какой-нибудь истории, тем более, что я беременна и могла бы испугаться, а что на его глазах истории случаются каждый день. При этом мне рассказал, что сегодня он все ставил на 0 (zero), очень много раз, a zero, как назло, не выходило. Вдруг оно вышло, а он получал в то время другую ставку, а когда он обернулся, чтобы получить за zero, крупёр (тот новый крупёр видел, что он постоянно ставил) был в видимом смущении и сказал, указывая на какую-то молодую даму, француженку, кажется, что madame уже взяла. Федя сказал, что эта была его ставка, но она тотчас же обратилась к крупёру и начала ему болтать что-то, так что Федя не захотел больше связываться и не стал спорить, хотя все видели, что, действительно, ставка была его. После этого у него пошло все несчастье да несчастье, и он проиграл 40 гульденов. Давеча, когда Федя пошел к Josel’ю, он взял у меня 80 гульденов, так что у меня осталось тоже 80. Он просил меня дать ему теперь 40, а что 40 останутся у меня, и пошел. Я же в это время написала письмо. Потом стала разбирать мой чемодан. К обеду Федя воротился и сказал, что выиграл. У меня было 40 гульденов, он мне прибавил 180 гульденов, кроме тех, которые он оставил себе для игры. Меня ужасно как это обрадовало - теперь мы все-таки немного поправились, подумала я, и только желала, чтобы Федя как-нибудь сегодня очень не проиграл. Но день был сегодня решительно счастливый: после обеда он пошел на рулетку, а я пошла на почту отнести письмо и купить фруктов. Виноград здесь дорог, но мне уступили по 54 Kreuzer’a за фунт, а груши вместо 6 Kreuzer’ов по 4, а другие по пяти. Вообще они с Феди берут гораздо больше, чем с других, потому что он не торгуется. Я увидала у них несколько порченых персиков, на которых сидело очень много пчел. Я спросила, зачем это? Торговка мне отвечала, что пчелу убивать страшный грех, потому что она приносит мед; другое дело шмели - тех убивать можно. Потом она сказала, что так как она дает им есть персики, то пчелы до других плодов и не дотрагиваются. Действительно, пчелы только и работали что над персиками, на других сладостях их не было. Это очень хорошая выдумка таким образом сберегать плоды. Я начала торопиться домой, потому что думала, что Федя уже пришел, но, слава Богу, его еще не было. Я читала книгу, потом шила. Наконец, в 1/2 8-го Федя пришел. Вошел по обыкновению с грустным видом и сказал, что дело плохо, что свои он не проиграл, а только выиграл 115 гульденов. 115 гульденов - да ведь это такая большая сумма, что просто и подумать страшно. Я помню то время, когда мы говорили с Федей: "А у тебя еще есть 20 Kreuzer’ов (?), как это хорошо, значит мы еще богаты", а теперь за один раз выигрыш 115 гульденов - это просто чудо. Федя отдал мне 100 гульденов, что с моими 220 составило 320, кроме серебряных монет, а себе оставил 67 гульденов. Он меня торопил идти гулять; мы отправились, сначала гуляли по садику, потом сидели на скамейке. После мамина письма мне было так грустно, просто ужас, потому что мама и Ваня писали, что мама постоянно теперь нездорова. Господи, неужели у меня будет такое несчастье, что мама умрет, что я больше ее не увижу? Ведь это будет такой сильный удар, тяжелее которого вряд ли что может быть. Я так люблю мою милую мамочку, мою голубушку, так мне больно и жалко ее, так бы мне хотелось ей помочь. Господи, дай мне силы помочь маме, дай мне возможность помогать этому доброму, милому, хорошему существу; такая она у меня милая, любящая душа, так она постоянно хлопочет обо мне, добрая, добрая мамочка. Когда мы сидели, мне сделалось так грустно, что я заплакала. Федя взял мои руки, целовал их и утешал меня; говорил, что все, может быть, благополучно, называл меня милочкой, утешал меня, просил успокоиться. Потом он сказал, что "вот если б у нас было 3000 флоринов, мы бы тотчас выписали маму к себе непременно". Ведь она нам бы ни в чем не помешала. Федя сам сознается, что мама удивительно хорошо умеет держать себя, чтобы как-нибудь кому не помешать. Что содержание ее решительно нам ничего бы не стоило, вот бы мы и жили с нею и мне было бы веселее. Я вполне уверена, что, действительно, если бы у нас деньги были, то Федя сделал бы для моего удовольствия и выслал бы ей деньги, чтоб мама могла приехать к нам. Да, действительно, жаль, что денег нет; вот бы мамочка могла бы пожить за границей; она бы поправилась, потому что тоже плохого здоровья. Господи! Не дай, Боже, чтобы она без меня умерла, мне это так тяжело подумать, просто ужас. Мы недолго сегодня гуляли. Федя опять хотел идти в вокзал, хотя я ему отсоветовала, потому что у нас было замечено, что вечером ему никогда не удается, что постоянно он вечером проигрывает, когда бы он ни пошел. Так и сегодня я очень боялась, чтобы Феде не пришлось испортить свой вечер, потому что если б он проиграл, то эю, конечно, испортило бы все впечатление нашего дня. Так что из боязни этого я и упрашивала его не идти. Но он говорил, что пойдет только на 10 минут посмотреть - пойдет ли у него, или нет, потому что он считает встречу свою с Ж. (Жемчужниковым?) очень хорошим знаком и потому думает, что сегодня пойдет очень, очень хорошо. Он свел меня в читальню, где я тотчас же принялась за "Московские Ведомости" и "Северную Пчелу"", а сам ушел в вокзал. Федя воротился не больше как через полчаса, очень бледный, так что я подумала, что, вероятно, он проиграл. Он мне ни слова не сказал об этом, а я сама не решилась выспрашивать. Мы посидели очень недолго и вышли погулять. Сегодня музыка оперная и военная; играли из "Трубадура", прелесть что такое, так что мы с большим удовольствием прошлись несколько раз пред вокзалом. Народу было бездна, человек 2000, я думаю, если не более, так что почти не было места ходить. Потом, когда музыка кончилась, мы пошли домой. Дорогою Федя мне сказал, что выиграл 65 гульденов, кроме тех, которые у него были. Очевидно, день был сегодня удивительно счастливый, так что я просто от этого в восторге; действительно, это в первый раз что ему удалось выиграть вечером. По дороге мы зашли в колбасную; ветчины не было, так что купили колбасы, очень хорошей, но довольно дорогой. Потом зашли за пирожками, но сегодня они несвежи; зато, по крайней мере, и цена сбавлена - вместо 6 Kreuzer’ов за штуку берут 4. Вот в этом честность: не выдают несвежего за свежее. Пришли домой и много поели, особенно я, хотя у меня сегодня болел живот и спина. А у Феди так сегодня, когда он проснулся, была сильно распухши щека правая, что ему придавало очень смешной вид, но потом опухоль прошла. Сегодня мы разговаривали о покупке пальто, которое продается у Weismann’a за 100 франков, но, может быть, он уступит за 60, как он прежде говорил. Пальто совершенно новое, ненадеванное, сделано в Париже каким-то М-r Бабушкиным, который приехал из Парижа в Баден, вероятно, в надежде выиграть громадные суммы, но, разумеется, проигрался, и вот он дал Weismann пальто и свой чемодан с принадлежностями, сказав, что выкупит, но уехал, а денег давно не присылает. Теперь Weismann не знает, как ему развязаться с пальто, и вот он предлагает его Феде. Положим, его следует немного перешить, но это будет стоить сущую безделицу, между тем, где Федя может достать себе отличное пальто за 25 или за 30 рублей? Ведь это ему очень и очень пригодится, так что я сегодня решительно настаиваю, чтобы он пошел к Weismann’y и купил пальто. Пока деньги есть, надо пользоваться, потому что деньги выйдут, а вещи не будет; так все-таки лучше хоть вещь, чем ничего. Он непременно должен будет идти, я так этого хочу.

Среда, 21 августа (9 августа).

Когда мы проснулись сегодня утром, то у нас было в чемодане одними золотыми фридрихсдорами 20 штук, то есть 400 флоринов, исключая то, что было у меня серебряной монеты, да флоринов до 25. Я утром упрашивала Федю сходить к Weismann’y взять у него пальто, которое тот продавал, но Федя, несмотря на мои просьбы, решил не ходить, а сказал, что пойдет, если ему случится выиграть еще. Это было очень дурно с его стороны, такое непослушание, тем более, что он меня решительно ни в чем не слушается, как будто я ему зла желаю и даю (sic) дурные советы. Но что же тут делать, не хочет слушать - это его дело. Да, я забыла еще сказать, что у нас было 400 гульденов, кроме присланных мамою денег - 234 флорина, так что мы обладали с лишком 1300 франков. Вот бы тут нам и уехать. Но мы ведь фантазеры, это положительно известно; мы никогда не можем остановиться, нам непременно нужно идти до самого конца, мы не могли воспользоваться той верной возможностью, которая представлялась нам, чтобы выйти из нашего дурного положения. Бог дал нам 400 флоринов - нам бы и следовало сейчас же уехать; таким образом, мы были бы обеспечены, по крайней мере, на 3 месяца, ну, а там можно было бы как-нибудь придумать и достать деньги. Но ведь мы фантазеры, где же нам было понять, когда следует остановиться, разве мы способны на это? Ну, разумеется, на это мы сейчас же замечали, что следует нам выиграть и что мы непременно выиграем 10 тысяч франков. Ну, как после этого не продолжать играть - следует продолжать и непременно все проиграть. Федя пошел на рулетку, взяв с собою те 65 гульденов, которые у него были, но скоро воротился, сказав, что проиграл. Потом взял от меня 4 золотых, то есть 80 гульденов. У меня осталось 320. Опять пришел, кажется, через полчаса, проиграв уже их, и просил 6 золотых монет, то есть 120 гульденов. По моему мнению, это была с его стороны большая ошибка, именно брать так много с собою денег. Если бы он брал по-прежнему, по 20 или по 40 гульденов, то можно было бы надеяться, что он не проиграет. Но Федя мне твердил, что для него необходимо нужно увеличивать куши, а если не увеличить, то ничего не выиграешь; но, по моему мнению, лучше немного выиграть, чем все проиграть. Как я его ни отговаривала, ничего не помогло, и он взял от меня эти шесть золотых. У меня осталось 200 гульденов. Я в это время занималась глаженьем своего платья и платка и хотела идти гулять. Но Федя меня убеждал не ходить, а подождать его. Делать было нечего; я принялась опять за глаженье, хотя была вполне уверена, что мне лучше было бы уйти куда-нибудь и убежать от Феди, чтобы не давать ему проигрываться. День был решительно несчастливый, следовало бы непременно перестать играть, если уж так повально не идет. Но это только все больше и больше раздосадовало Федю, и он каждый раз мне говорил: "Ну, теперь не удалось, так сейчас удастся; невозможно, чтобы так дурно все шло". Воротившись, Федя спросил у меня еще 5, значит [100] гульденов. Немного погодя пришел еще за двумя. Тогда, отдав ему эти деньги, я решила непременно куда-нибудь уйти, чтобы как-нибудь Федя меня не нашел. Я ему сказала, что пойду в Новый замок. Действительно, пошла туда, но, такая досада, никак не могла найти себе места, чтобы там сидеть и читать книгу: все скамейки были заняты, а на одной так какой-то дурак лежал растянувшись, так что один занимал всю скамейку. У него от жары и от лежанья голова была красна, как сукно, и жилы на лбу налились так, что я думала, что с ним будет непременно удар. Так мне было это досадно. Мне пришлось несколько времени ходить, а потом уже я сошла на нашу высокую лестницу и там села и читала. Я каждую минуту боялась, чтобы Федя не пришел, - боялась просто до обморока. Раз мне показалось, что идет он; я так испугалась, что побледнела и чуть не свалилась с скамейки. Но это был не он. Наконец, часа через два, идет и он, очень бледный, измученный, и говорит мне, что проиграл. Он мне говорил, что все шло отлично и что он выиграл, но 3-мя - 4-мя дурными ходами решительно все погубил и все проиграл. Пришел он затем, чтобы звать меня домой и просить меня дать ему еще 40 гульденов. У меня всего оставалось в это время 80, следовательно, половину, притом дать сейчас же. Я просила его подождать сколько-нибудь времени, когда он немного успокоится, тем более, что обед был близко, и он может идти после обеда, но он ни за что не хотел этого исполнить и требовал, чтобы я шла сейчас же домой. Я до того была в этот день измучена этими беспрестанными приходами его с извещением, что он проиграл, была так полна боязнию, что мы опять проиграем все деньги, к тому же у меня болела голова и очень тошнило, что я не могла удержаться и, вскочив со скамейки, быстро побежала по лестнице, так что, под конец, мне даже сделалось очень трудно. Бежа во всю мочь и сердясь, я толковала, что пусть он возьмет эти деньги, что мне, наконец, все равно, что я прошу его подождать, что он меня не слушает, никогда не слушает, что мне, наконец, довольно так мучиться, что он меня слишком уж мучает своею безудержностью, что я сейчас же отдам ему все деньги, а сама куда-нибудь уеду, потому что я не могу больше сносить такого положения. Федя шел за мной и просил, чтобы я не бежала, чтобы остановилась немного. Но я была вне себя - так мне было больно и досадно, так было много горя во всем этом, что я не могла удержаться. Мы очень быстро пришли домой. Я подбежала к чемодану и отдала ему деньги. Между нами стояла гладильная доска. Он стоял по ту сторону, взял меня за руку и просил не сердиться на него. Я отвечала, что я не сержусь, что это я так только горячо приняла к сердцу, а что пусть, если он не хочет меня слушать, так идет теперь до обеда, а так как я решительно не могу больше выносить такой страшной тоски, то я тоже пойду куда-нибудь. Федя спросил, скоро ли я приду, я отвечала, что, вероятно, вечером, потому что мне уже слишком тяжело дома. Федя стал меня уверять, что теперь только всего 1/2 3-го, но я заставила его взглянуть на часы; оказалось, что вовсе не 1/2 3-го, а 1/2 4-го, следовательно, через полчаса обед. Тут Федя подошел опять ко мне и почти со слезами просил не сердиться, сказал, что останется со мной и пойдет после обеда. Он "ради Бога" просил меня не сердиться, говорил, что все это и его ужасно как мучает, и что одно только его и спасает - это то, что мы не ссоримся. Мы тотчас же помирились и послали за обедом. После обеда Федя пошел опять на рулетку, взяв с собою 40 гульденов, а 40 у меня остались. Он сказал, что очень скоро воротится и просил меня быть готовой к его приходу. После его ухода я стала одеваться, совсем оделась и начала приготовлять различные вещи, чтобы быть готовой к отъезду, стала штопать белье, чулки и прибирать мелкие вещи. Но Федя не исполнил своего обещания и не пришел так скоро, как хотел. Пришел он, наконец, в 9 часов, когда я лежала на постели: у меня сильно болела голова и живот, так что я едва могла передвигаться на постели. Федя пришел, принес фруктов и сказал, что сегодня он был довольно счастлив, так что воротил деньги и теперь принес вместо давешних 400 гульденов 200 гульденов. Но ведь и это тоже хорошо, я этому была Бог знает как рада. Мы довольно весело провели этот вечер. Я так была счастлива, что хоть немного вернули проигранного, что ужас.

Четверг, 22 августа (10 августа).

Встали мы сегодня довольно рано и первое, что меня взволновало (а меня нынче очень часто что волнует), было то, что прачка, принесшая белье, вдруг взяла за юбку не 24 Kreuzer’a, как в первый раз, а 36 Kreuzer’oв, так что может дойти, что если б я в третий раз вздумала отдать ей эту же самую юбку, то она взяла бы уже не 36, а 60 Krугяук’ов. Это просто такая наглость, которой я нигде не видала. Ну, разве из того обстоятельства, что у них нет работы зимой, мы обязаны расплачиваться своими карманами. Я ей сказала, чтобы она спросила хозяйку, не уступит ли она по-прежнему за 24 Kreuzer’a, но она воротилась и сказала, что хозяйка не уступает. Нечего делать, пришлось ей дать за все по страшно высокой цене. Но при этом я хоть тем себя потешила, что сказала, что это просто "воровство", что ей нельзя отдавать белье, иначе она, в первый раз взяв за рубашку 10 Krугяук’ов, в другой раз возьмет 2 гульдена. Я была этим ужасно как раздражена, просто не знаю, почему я так сердилась. Потом мне сделалось ужасно грустно, так что я даже несколько плакала. Федя меня утешал, говорил, что, может быть, моя грусть именно пред счастьем, но мне казалось это каким-то роковым предчувствием чего-то очень дурного, и, действительно, мое предчувствие оправдалось. Федя пошел на рулетку, взяв из моих 200 гульденов 4 монеты, то есть 80 гульденов, и, разумеется, тотчас же их проиграл. Воротился за другими 4 монетами, я дала, но он и эти проиграл. Вернувшись, он мне объявил, что если он сегодня проиграл, то решительно из своей глупости, а, следовательно, если он будет играть благоразумнее, то этого ни за что не случится. Федя просил меня дать ему последние 40 гульденов, сказав, что он непременно отыграется и принесет мне назад мои серьги и кольца, заложенные за 170 франков. Это решение он произнес вполне уверенным тоном, как будто от него самого зависело, когда выиграть и когда нет. Но, разумеется, эта решимость никакой пользы не принесла, сделала только то, что он и эти деньги все проиграл. Времени до обеда оставалось очень немного, то есть не с большим час, но Феде показалось очень скучно сидеть дома и он меня просил, чтоб я дала ему квитанцию, присланную мамой, для получения от банкира денег. Я просила его очень подождать и после обеда идти со мной вместе получать, но он не захотел слышать и, взяв квитанцию, отправился получать деньги. Боже мой, никогда, кажется, я не была в таком отчаянии, как в это время. Мне представилось, что он непременно пойдет с этими деньгами на рулетку, чтобы отыграться, начнет ставить Бог знает какими кушами и, разумеется, непременно проиграет все. Ну, что мы тогда станем делать? Неужели нам придется месяца два сидеть в этом проклятом городе, у этой недоброй мадам? Я просто с ума сходила, плакала, страшно рыдала, ломала себе руки. Мне приходило в голову сейчас же идти на рулетку и, если Федя там, то остановить его, не дать ему проиграть последнее. Но, к моему несчастию, я сегодня вздумала переделывать мое черное платье, которое было все в дырах. Я его распорола и теперь шила, так что мне не в чем было идти, а надевать лиловое платье было бы слишком долго, да я одна и не могла, так что я решилась предоставить это на волю Божию. Молила Бога только о том, чтобы Федя не проиграл этих денег. Я очень хорошо сделала, что не пошла на рулетку, потому что Федя, придя к банкиру, получил от него деньги, но банкир был несколько в сомнении насчет того, что получила не я, на которую написан вексель, а он, потому он отправил своего конторщика с Федей, чтобы я могла подписать свое имя на векселе. Таким образом, это было очень хорошо, что мальчик этот застал меня дома, - я могла подписать и выйти самой показаться, чтобы он мог поверить действительности слов Феди. Таким образом, моя просьба была исполнена: Федя не ходил на рулетку, а принес все 234 гульдена. Федя выменял на французские деньги, и банкир ему объявил, что так как французские деньги очень дороги, то он взял на них лажу (sic), и, таким образом, мы получили не 502 франка, как рассчитывали, а только 493 франка. Мы пообедали, и после обеда Федя просил меня дать ему 170 франков, чтобы он мог выкупить мои серьги и брошь и свое кольцо, заложенные за эту цену. Я дала ему деньги; таким образом, у меня осталось 323 франка, да еще франков 40 мелочи. Кроме этих денег, Федя от меня взял еще 10 франков, которые у меня хранились. Я просила его дать мне слово не играть на эти деньги. Он слова мне не дал, а сказал, что он только очень небольшую часть возьмет из этих денег, что никоим образом не проиграет всех денег. Федя ушел, но у меня было какое-то предчувствие, что он непременно проиграет все эти деньги. Как мне это было тяжело, так себе представить не могу, чтобы что-нибудь было так тяжело в другой раз. Федя очень долго не приходил домой, так что я сглупа подумала, что он, действительно, и выиграл. Так как я давно уже не выходила из дому и вообще эти дни очень мало гуляла, то и решила несколько пройтись. Я стала искать мой шиньон, чтобы его причесать. Но шиньон нигде не находился, хотя я обыскала всю спальню. Тогда я спросила Мари, но она прямо мне ответила, что не видала, а что я, может быть, потеряла его. Я еще много раз осматривала везде, но нигде не могла найти. Платье свое черное я окончила и просила Мари принести мне утюг, чтобы выгладить его, но Мари сначала мне ответила, что она сама гладит и что потом мне даст утюг. И это было сделано удивительно как неделикатно, потому что ведь они обязаны давать нам утюги. Так разве она не могла отложить свое глаженье на другое время. Но потом, когда она стала пить кофе, то принесла мне утюг на несколько минут, чтобы я могла кое-как выгладить свое платье. Когда Федя пришел домой этак часов в 8, я, еще не видя его лица, спросила его о чем-то. Но вопрос был решительно некстати: Федя в страшном волнении бросился ко мне и, плача, сказал, что все проиграл, проиграл те деньги, которые я дала ему на выкуп серег. Бранить его было невозможно. Мне было очень тяжело видеть, как бедный Федя плакал и в какое он приходил отчаяние. Я его обнимала и просила, ради Бога, ради меня, не тосковать и не плакать: "Ну, что же делать, проиграл так проиграл, не такое это важное дело, чтобы можно было убиваться таким образом". Федя называл себя подлецом, говорил, что недостоин меня, что я не должна его прощать, и очень, очень плакал. Кое-как я могла его успокоить, и тут мы решили, что мы завтра непременно выедем. Мало-помалу Федя успокоился и просил меня дать ему 170 франков, но так как я теперь имею право не доверять ему, то просил идти вместе с ним к M-r Weismann выкупить у него наши вещи. Тут я начала вместе с Федей искать шиньон, но и на этот раз поиски наши были напрасны, так что я кое-как причесала свою голову под сетку, и мы отправились. Я поджидала у лавки Weismann и все время рассматривала разные кружевные вещи, которые, мне кажется, очень недороги. Наконец, Федя вышел. Когда мы сосчитали наши деньги, то у меня оказалось золотом 160 франков, да еще франков 30 разными монетами. Федя предложил мне идти на железную дорогу, чтобы узнать, в котором часу идет поезд в Женеву и сколько именно придется заплатить за дорогу. Хоть это довольно далеко от нас, но мы отправились, и всю дорогу Федя мне целовал руки и просил простить его, хотя я решительно не видела в этом особой беды. Мы довольно поздно пришли на станцию. Здесь у одного очень любезного кондуктора узнали, что поезд первый отправляется рано утром, а еще другой - в 5 минут третьего. На этот-то поезд мы и решили отправиться завтра, потому что на ранний поезд ни за что бы не попали. Но оказалось, что нам непременно придется остановиться на ночь в Базеле, потому что было бы непростительной глупостью проехать всю Швейцарию и ничего, так-таки ничего, не увидеть из этих хороших местностей. К тому же, хоть я сегодня и очень здорова и меня не рвет, но я не надеюсь, так же хорошо выдержать наше путешествие, потому что от Бадена до Базеля 6 часов езды, а от Базеля до Женевы еще 12 часов, следовательно, я бы могла очень устать, да и Федя тоже. Да к тому же я была очень рада посмотреть хоть один лишний город в своем путешествии, которому, я думаю, иные завидуют, не зная, что я путешествую, сидя на месте, и что видела до сих пор только Берлин, Дрезден, Франкфурт и Баден, а больше ничего. Так ли я думала путешествовать, когда мечтала о том, как я поеду за границу? Мне всегда казалось, что я не буду сидеть на одном месте, буду переезжать, прожив в каком-нибудь городе не более двух дней, если этот город чем-нибудь особенно замечателен, и не оставаясь больше 2-х часов, если в нем нечего осматривать. А вот мне как назло, как заклятье какое-то, приходится все сидеть на одном месте. Вот и теперь, как приедем в Женеву, то просидим, я думаю, там месяц, если не больше, а Женева, говорят, город страшно скучный, еще скучнее Дрездена. Воротились мы домой часов в 9. Феде, видимо, хотелось еще раз сходить на рулетку с тем золотым, который у него был, но так как было уже 9 часов, да притом он был со мною, то он отложил это намерение. Пришли домой и хотели тотчас же собираться, но вместо этого стали разговаривать. Федя завел разговор о том, что если бы из 160 франков, которые у меня есть, я дала ему 100 франков, то как это было бы хорошо - он мог бы выиграть, может быть, тогда и судьба наша переменилась бы. А теперь-то мы в каком положении - просто страх подумать, так положение наше безвыходно. Кто теперь нам поможет? Где найдется этот благодетель, который поможет нам как-нибудь выпутаться из нашего тяжелого положения? Федя сегодня сказал, что напишет Майкову, объяснит ему все свое положение и попросит достать 100 рублей; что хоть у Майкова денег нет, но что он, вероятно, достанет. Мне это предположение показалось очень дурным, потому что как возможно тревожить Майкова еще нашей просьбой - заставлять человека искать деньги и, может быть, действительно, он не будет в состоянии достать нам их. Потом Федя спустил свое желание на 50 франков и, наконец, на 40. Я видела, что ему ужасно хочется еще попытать счастья. Я боялась, чтобы потом он не упрекал меня, что я не дала ему возможности выиграть. Он обнял меня и просил, чтоб я дала ему эти 40 франков для розыгрыша; говорил, что теперь он непременно выиграет. Делать было нечего, во всяком случае, нам приходится пропадать, так надо было исполнить его желание и дать ему эти 40 франков, потому что при моем согласии он как будто успокоился и не так стал горевать. Мы решили оставить уборку наших чемоданов до завтра, зато встать рано утром и все это сделать как можно скорее. Я легла в ужаснейшем горе от одного только воспоминания, как у нас мало денег и каким образом Бог нам поможет выпутаться из нашего ужасного положения. Во сне я видела всю ночь золото, а Федя - серебро, что означает непременный проигрыш.

Пятница, 23 августа (11 августа).

Встала сегодня я чуть ли не в 6 часов; мне нужно было, во-первых, выкупить мое платье, а во-вторых, сходить еще за сапогами, которые давно были отданы в починку и которые было бы жалко бросить. Я потихоньку оделась, отдала Терезе кофе и пошла из дому. На пути мне захотелось зайти в здешнюю церковь. Вот мы здесь прожили почти два месяца, а мне еще все не удалось сходить туда. Все откладывала день за днем, так что мне было очень досадно уехать, не видав этой церкви. Я взошла наверх и вошла в церковь. Она очень старинная, но в ней нет ничего особенно замечательного. Есть тут разные статуи всех баденских герцогов, но вообще замечательного ничего нет. Выше церкви рынок, и здесь было очень весело: бабы толкутся, одни продают, другие покупают, кричат; вообще эта толкотня даже мне понравилась. Я вздумала спросить, что стоит здесь красный виноград, и показала на большую ветку; мне сказали 2, а еще большую - 3 Kreuzer’a; так что, мне кажется, я купила около фунта прекрасного спелого винограда за 6 Kreuzer’ов, да еще 2 большие груши по одному Kreuzer’y. Право, мы совершенно не знали, что здесь фрукты так дешевы на рынке, которые мы покупали у торговок, а те берут за фрукты один флорин, а иногда и больше. Положим, что их виноград будет капельку получше рыночного, но, право, не в 12 же раз, как они берут. На базаре я встретила нашего неприятеля - "крысу", того самого человека, которого я постоянно встречала в читальне и которого так терпеть не могу. Он тоже что-то покупал, и за ним несла его служанка целую корзину овощей. Я зашла за башмаками и потом воротилась домой. Федя при моем приходе проснулся и спросил, куда я ходила. Я ему показала виноград, и он был очень удивлен, узнав, что он так мало стоит. Напилась кофе и принялась за свой чемодан. Надо отдать мне сегодня справедливость: как в тот раз, при выезде из Дрездена, Федя укладывал свой чемодан и мой, так этот раз Федя рукой не прикоснулся, чтобы чем-нибудь помочь мне, и я одна сама уложила в очень короткое время оба наши чемодана. Мой чемодан особенно требовал тщательной укладки, потому что там было 3 тарелки, чашка и блюдце; следовало так уложить, чтобы ничего не могло испортиться или сломаться. Мой чемодан я уложила не больше как в 3/4 часа, между тем как Федя уверял, что всего будет работы часов на 5. Он ходил по комнате, говорил, что вот ему нужно будет сейчас же помочь мне, что он сейчас примется укладывать свой чемодан. Укладывая чемодан, я все сидела на полу и от этого очень устала, так что решила несколько времени отдохнуть. В это время у нас произошла история следующего сорта: я как ни искала своего шиньона, но не отыскала его, и Федя, мне помогавший, тоже не мог найти. Наконец, я решилась позвать Мари и сказать ей, чтобы она непременно отыскала мой шиньон, потому что она всегда у нас убирает, она одна бывает у нас в комнатах, следовательно, никто, кроме нее, не мог взять шиньон. Она мне тотчас же ответила, что не взяла его, что он ей не нужен, и что я, вероятно, его потеряла и, боком посмотрев на постель, объявила, что шиньона тут нет. Я заключила, что, вероятно, она спрятала шиньон, потому что она была очень сердита на нас, зачем мы дали недавно груши не ей, а Терезе, и это было сделано, кажется, раза 2. Ну вот, может быть, она со злости и спрятала шиньон, чтобы как-нибудь нам отомстить. Но вообще я не имела ни малейшего желания утратить свой шиньон с локонами, потому что тогда бы решительно не знала, как мне нужно было бы причесываться. Поэтому-то я сказала ей, чтобы она непременно отыскала шиньон, иначе я так этого не оставлю, а потребую от хозяйки. Я велела ей искать в Фединой постели, на которой я часто отдыхала, но она только что к ней подошла, как сказала, что тут нет, но потом еще поискала и нашла шиньон за кроватью. Решительно я не знаю, как объяснить это обстоятельство. Федя меня уверяет, что он еще вчера смотрел там; что сегодня утром первая мысль его была, что не упал ли шиньон за кровать, когда я лежала на его постели, поэтому-то он сегодня и смотрел за кровать, но там ничего не было; я тоже несколько раз смотрела, но шиньона не было. Мне приходит только на мысль то обстоятельство, что не забился ли шиньон между стеной и кроватью, так что мы не могли его заметить. Вообще я не хочу подозревать Мари в умысле, но Федя тут ей сказал, что он сам смотрел и шиньона не было, а теперь он явился, следовательно, она его подложила. Мари вышла от нас и сейчас же пошла к хозяйке. Та вдруг ворвалась к нам в комнату и начала кричать, что она воровок не держит, что у нее честные люди, и что Мари не брала ничего. Я ей сказала, что не называла Мари воровкой, а что просила ее только отыскать шиньон, и сказала ей, чтоб она не кричала. Она продолжала кричать, причем ударяла себя в грудь, и потом объявила, чтобы мы завтра искали себе квартиру. Она вышла. Федя и я были очень этим раздосадованы, особенно Федя, который очень боялся, чтобы она в его отсутствие не пришла в комнаты и не сделала мне неприятности. В 11 часов Федя ушел, а я осталась пришивать свой карман и писать маме письмо. Потом уложила в его чемодан все его вещи, также и мой чемодан и маленький сак. Чтобы нам не платить так много за наши книги, я решилась сделать таким образом, чтобы несколько книг, книг 10, например, связать вместе, завернуть в мое черное платье и вместе с Фединым пальто внести в вагон, как маленький багаж. Федя сначала не соглашался, но так как на швейцарской железной дороге позволяется возить даром только по 10 фунтов, а не по 50, как на других, то поневоле, за неимением денег, решился на это согласиться. Я так и сделала. Вообще я выказала в этот день ужасную быстроту, так что успела уложить и Федин чемодан в каких-нибудь полчаса. Письмо к маме у меня было уже написано, и я готова была идти на почту, как воротился Федя. Он мне объявил, что мало того, что проиграл те 40 франков, но что взял кольцо и заложил его у Moppert’a и деньги также проиграл, то есть он начал отыгрывать, выиграл деньги за кольцо и еще сколько-то, но потом все спустил. Меня это уже окончательно взбесило. Ну, как можно быть до такой степени беззаботным - знать очень хорошо, что у меня осталось всего 140 франков, а мы на одну дорогу полагали 100 франков, и теперь еще заложить за 20 франков кольцо, таким образом, лишиться 20 франков. Я хотела его бранить, но он стал предо мною на колени и просил его простить; говорил, что он подлец, что он не знает себе наказания, но чтобы я его простила. Как мне ни было больно такая потеря денег, но делать было нечего - пришлось еще дать 20 франков*. Но теперь, как мы стали рассчитывать, доехать с этими деньгами до Женевы было решительно невозможно, так что, пожалуй, приходилось заложить серьги не только в Женеве, как мы сначала предполагали, а даже в Базеле. Тогда Федя мне сказал, что хорошо было бы заложить у Moppert’a и просить его выслать нам эти вещи через 2 месяца, взяв, разумеется, деньги и за пересылку. Хотя оставляя таким образом Морpert’y наши вещи и уезжая отсюда, я решительно потеряла надежду когда-нибудь иметь эти вещи** у себя обратно, но все-таки было лучше вверить Moppert’y эти вещи, особенно, если он согласится нам их выслать, чем, приехав в Женеву, тотчас же бежать искать какого-нибудь закладчика. Пока еще его найдем, а есть и остановиться где-нибудь будет надо. Потом какого же найдем закладчика; может быть, он не согласится взять под залог, а нужно будет продать, следовательно, что же делать было, следовало согласиться на это. Вообще мне хотелось еще потешить несколько Федю: я видела, как он был убит тем, что так много проиграл. Я сказала Феде, что если Moppert возьмется нам заложить на 2 месяца и потом выслать наши вещи, то я согласна дать Феде еще 20 франков, чтобы он пошел и, если возможно, выиграл хоть 3 талера и тотчас же воротился бы домой. Эти 20 франков, которые я ему дала, казалось, его ужасно как утешили. Федя говорил, что никогда не забудет того, что я, вовсе не имея денег, всего имея только необходимое, давала ему 20 франков и сказала, что он может идти и проиграть их. Что он этой доброты моей никогда не забудет. Я хотела поскорее отнести на почту мое письмо и там сказать, чтобы они пересылали письма на наше имя в Женеву, но по дороге вспомнила, что в суматохе забыла письмо дома. Я воротилась домой, а Федя пошел к Moppert’y, а оттуда пришел на почту. Там было довольно много народу, так что я еще не успела спросить, нет ли на наше имя письма, да и не ожидала их, но на этот раз письмо было от мамы. Пока я читала, Федя просил почтаря пересылать нам письма в Женеву. Мама писала, что просит у меня прощения, зачем обвиняла тогда в скрытности (о моей беременности); потом пишет разные советы, как вести себя (по поводу беременности), и говорит, что скоро пришлет мне книгу, а также просит адрес, чтобы выслать те деньги. О, Господи! Дай Бог, чтобы эти деньги уже были готовы, так они теперь нам нужны. Федя взял у Moppert’a 100 франков да 20 франков за кольцо, следовательно, 120 франков, кольцо получил назад и взял расписку, по которой серьги заложены на 2 месяца, и что Moppert обещал выслать их за 128 франков. Эта записка меня несколько успокоила, может быть, Бог нам поможет выкупить эти серьги оттуда. Ведь этот Moppert, кажется, такой честный человек, что, может быть, он и вышлет эти вещи, когда мы пришлем деньги. С почты Федя отправился на рулетку; я просила его, ради Бога, не быть там долго, потому что оставалось не более полутора часа до прихода машины, а сама я поспешила домой, чтобы окончательно уложить все вещи и осмотреть, не осталось ли чего, потому что мне этим негодяям решительно ничего не хотелось оставлять. Не больше как через 20 минут воротился и Федя и сказал, что разменял эти деньги на талеры, но что ему не дали даже ни одного раза, так что он решительно все проиграл. Я просила его не унывать, а помочь мне запереть чемоданы и расплатиться с хозяйкой. Мы позвали хозяйку; она пришла к нам с очень величественным видом, и, когда я спросила, сколько ей следует, она отвечала, что 11 гульденов. Я ей заметила, что за день нужно вычесть, но она отвечала, что ей до этого дела нет; потом стала высчитывать, сколько мы ей стоили. Я отвечала, что она с нас брала очень много и что она увидит, что теперь ее неудобную квартиру никто не наймет. Вообще она очень разгорячилась и даже стала себя ударять в грудь. Федя дал ей 20 франков; я спросила, сколько это (составляет) гульденов; Федя заметил, что она, вероятно, не знает. Хозяйка очень дерзко и грубо отвечала, что знает получше его; что, может быть, у ней этих монет было больше, чем у нас. Господи, что это за скверная женщина; как я вспоминаю ее, так мне делается очень нехорошо. Это уж именно M-me Thenardier, грубая, жестокая, дерзкая! Потом она потребовала за прислугу***, и когда мы дали ей 2 гульдена, то она сказала, что если мы больше не дадим, то пусть дадим ей 3 гульдена за дрова, которые она издержала для нас; говорила, что мы ей очень много стоим, потому что много пьем и гладим. Мы ей прибавили гульден. Тогда она раскричалась снова, что у нее нет нечестных людей, хотя мы доказывали, что Мари не называли воровкой, но что она делает нам неприятности со злости, но она решительно ничего не хотела слышать. Наконец, Федя спросил, как нам ехать и где взять извозчика; она сказала, что можно послать прислугу, но надо будет за это ей заплатить. Потом, получив 3 гульдена за прислугу, хозяйка ушла, а Федя, завязав чемоданы, пошел за коляской. Пока он ходил, хозяйка опять пришла и сказала, что она забыла взять 18 Kreuzer’oв за разбитый горшок. Ведь этакая скверная баба: брала с нас за беспокойную квартиру по 11 гульденов в неделю и все-таки не могла утерпеть, чтобы не взыскать с нас этих 18 Kreuzer’oв. Я дала сначала 6 Kreuzer’oв, потом 3, но она все повторяла: "Это еще мало", хотя я вовсе не думала дать ей меньше 18-ти, но давала понемногу, потому что не могла сама разобрать, какие это монеты. У меня не хватило 5 Kreuzer’oв, и тогда я дала ей талер. Она сначала оставила его на столе, но потом, как бы спохватившись, пришла за ним и принесла мне потом сдачи. Пришел Федя с коляской. До прихода поезда оставалось 40 минут. Он принес с собою также одну булку и полфунта ветчины, и мы тут очень наскоро поели. Мне никогда не случалось так быстро есть, и Федя еще меня все торопил, говорил: "Поскорее ешь, поскорей". Как я, так и Федя были ужасно измучены: пот с нас градом лился, так что я очень боялась, чтобы Федя не простудился. Кучер снес наши вещи, и мы сошли с лестницы. Нас никто не провожал. Хозяйка была так груба, что не вышла пожелать нам счастливого пути. При этом мне припомнилось наше прощание с M-me Zimmermann, которая даже прослезилась, когда мы уезжали, а ее сестра так вышла провожать нас до самого подъезда. На лестнице встретилась нам Мари; она стояла у окна и как будто поднимала его, но я уверена, что это она сделала для виду, а в сущности она думала, что мы ей что-нибудь подарим. Так что она нам ни слова не сказала, не пожелала ничего. Как это дурно; она так молода еще, всего ей 14 лет, а какая черная неблагодарность! Мы всегда с нею обращались очень хорошо; когда у нас были фрукты, мы постоянно ей давали, всегда очень хорошие и очень много, потом надавали ей денег, а она так была неблагодарна, что не могла слова сказать на прощанье, и сделала вид, что нас не видит. Нам только встретились эти скверные мальчишки кузнечихи, которые мне никогда спать не давали. Мы сели в коляску и поехали очень скоро. Нас никто не провожал, только из окон смотрели разные люди на наш отъезд. Я всегда забывала записать, что против нас жила какая-то старушка, которая была удивительно как похожа на мою маму в те минуты, когда ей от чего-либо горько или она плачет; ну, до того похожа, что просто невероятно, так что мне иногда казалось, что это вовсе не незнакомая старушка, а мама. У этой старушки болела рука, и мы с нею всегда переглядывались друг с другом. Она указывала мне на свою больную руку с самым сокрушенным видом. Но мало-помалу она стала поправляться; мы каждый день с нею раскланивались. Кучер вез нас очень скоро, так что, несмотря на то что нам оставалось не больше 30 минут, подъехали впору и даже нам пришлось довольно долго ждать. Федя отправился за билетами, которые купил за 67 франков за оба билета. Потом пошел сдавать багаж. По нашему билету мы имеем право ехать 10 дней, останавливаясь на промежуточных станциях, как то: в Фрибурге, в Базеле, Берне, Лозанне, Ольтене и в прочих местах. Пока Федя ходил за билетами, ко мне подбежала Тереза. Она, видимо, была запыхавшись; она спросила меня, не взяла ли я их ключ. Действительно, я имею эту скверную привычку брать чужие ключи. Право, я не помню, чтобы где-нибудь я побывала и не взяла ключа. Так случилось и на этот раз. Она мне сказала, что мадам очень сердится, что ключ исчез. Я тотчас же отдала, и Тереза простилась со мной, поблагодарив за деньги. Мне было очень досадно, что у меня не было денег, чтобы дать ей еще. Право, это был самый лучший человек из всего Бадена: очень смирная, вечно забитая и очень благодарная, так что ей было, видимо, неприятно, зачем так дурно с нами обошлись. Потом мы еще несколько времени посидели. Я выпила лимонаду, потому что у Феди нашлись баденские деньги, ну, а их следует сбывать, иначе потом их нигде не примут. Позвонили, и мы, наконец, сели в вагон. Но ехали только до станции Oos, где мы должны были пересесть в другие вагоны. Я была так счастлива, что мы, наконец, уезжаем из этого проклятого города, в который, я думаю, я никогда больше не поеду. Да и детям своим закажу ехать, так он много принес мне горя. Когда мы ехали с Федей по городу, еще в Бадене, то деньги разделили так: я оставила у себя 5 золотых монет (100), а он взял 7, то есть 140 франков. За багаж Федя отдал 10 флоринов, то есть истратили уже тут, при отъезде, 100 франков. Ну, каково же было бы наше положение, если б мы выехали, не заложив вещей, а имея всего на все 140 франков. С этими деньгами мы не доехали бы даже до Базеля. Право, это было очень умно, что мы здесь заложили, хотя, может быть, от этого вещи и пропадут. Но ведь что же делать, они ведь так и предназначены, чтобы пропасть, не здесь, так в Женеве, не в Женеве, так где-нибудь в другом месте, а что они пропадут и не доедут до России, то я готова отдать руку на отсечение. В вагоне было очень жарко, и мы с Федей принялись есть красный виноград, который я не забыла взять с собою. Виноград оказался очень вкусным, так что мы жалели, что у нас не было еще. Чрез несколько времени приехали на станцию Oos. Один из наших спутников сел в вагон на Страсбург, а мы должны были подождать здесь поезда на Базель. Феде захотелось купить красного винограду, который здесь продавала какая-то девочка. Он подошел к ней и спросил: сколько стоит. Она отвечала: 4 Kreuzer, в нос и протяжным тоном (как Федя умеет очень хорошо говорить и передразнивать). Он взял ветку винограда и подает ей 4 Kreuzer’a, она отвечает - 6 Kreuzer’oв. В это время к ней подошел какой-то мужчина, взял 2 ветки и спросил, сколько стоит. Она отвечает: 14 Kreuzer’oв, следовательно, она уже успела набавить и тут по одному Kr. Федя вышел из терпения и ничего не купил. Тут встретилась женщина с кружками пива, и мы, которые, кажется, с самого Дрездена всего раза два пили пиво, с радостью ухватились, и Федя выпил два стакана, а я один. В это время подъехали вагоны, но кондуктора не оказалось, так что мы бросались из одного вагона в другой; везде было полно, везде нас отсылали, так что мы решительно не знали, что нам делать, а между тем кричат, что поезд сейчас пойдет. Наконец, Федя нашел какой-то вагон, и мы сели. Нашими пассажирами были две старушки, дама, ехавшая в Базель и обладавшая железною палкою (для горных прогулок), потом старая дама в трауре с очень злым и суровым лицом, но которая, я думаю, очень бы желала выйти замуж, и, наконец, один молодой немец, которому я при самом входе наступила на ногу и тотчас же извинилась, а он был так любезен, что простил мне эту неловкость и помог мне устроиться. Мы кое-как уложили (вещи), и поезд отправился. Федя сел наискось от меня; мы с ним начали разговаривать по-русски, потому что, вероятно, нас никто не понимал. Этот молодой человек обнаружил с первого раза большое желание с нами вступить в беседу и спросил сейчас же Федю, на каком языке мы говорим, и вообще начал разговор. Спросил, куда мы едем, и как-то разговор коснулся паспортов. Федя вынул свой и показал. Вдруг эта дама в трауре спросила: "Неужели в России еще нужны паспорта - вот в Англии, то ли дело; никогда не спрашивают паспорт; во Франции даже, где строгость на паспорта большая, в таможне, если заговорить на английском языке, сейчас же сочтут за англичанина и, следовательно, паспорта требовать не будут". Она с насмешкой отзывалась о России. Потом заметила о трудности русского языка, и, обратившись ко мне, спросила, сколько в русском языке склонений. Я, право, уже позабыла об этом и наудачу сказала, что 3. По счастью эта дама, которая оказалась немкой, объявила, что в русском языке столько грамматик, сколько и склонений: по одной - 3, по другой - 2, по третьей - 4. Потом она вступила в разговор с молодым человеком. Тут обнаружилось, что она в молодости занималась английским языком и вообще, что она очень образованная особа, знает пофранцузски, немецки и по-латыни. Молодой же человек продолжал увиваться за Федей и показал ему свою книгу "Путешествие по Швейцарии", с картинками, какого-то Мейера. Очень хорошее издание. Потом я все время читала эту книгу и рассматривала картинки. Он несколько раз заговаривал со мной о России, и я ему довольно бойко отвечала. Действительно, я замечаю, что становлюсь способной говорить не с одной только Мари или Терезой: "Приготовьте, Мари, кофе", а также могу вести и обыкновенные разговоры. Это меня очень радует, потому что этак, пожалуй, я ворочусь в Россию хорошо говорящей по-немецки и по-французски, так как в Женеве все время буду говорить по-французски. Немка в трауре сказала мне, что я больше похожа на немку (ишь, ведь вздумала мне сделать комплимент - ведь это можно принять за грубость), и оба с молодым человеком подтвердили, что я отлично говорю по-немецки. На какой-то станции, где мы остановились на 10 минут, Федя позвал меня пить кофе; он, действительно, был хорош, но я боялась, чтобы нам не опоздать, и потому едва допила мою чашку. Дама в трауре все сторожила, чтобы не заняли наш вагон, так как в вагонах все места были заняты. На которой-то станции, не знаю, дама в трауре вышла. По дороге к нам сели еще двое молодых людей - девушка лет 18-ти, не более, и господин лет 20. Потом я узнала, что это были молодые супруги, но сначала не могла понять и думала, что это жених и невеста. Он мне не понравился, но она, должно быть, его очень любит. У нее довольно неправильное, но милое лицо, такое простодушное и открытое, так что приятно было на нее смотреть. Как она смотрела на него, точно любовалась, как они вместе смеялись! В Фрибурге они вышли, и у нас опять стало свободно в вагоне. На какой-то станции, не помню, на которой именно, где мы оставались 10 минут, мы вышли купить бутербродов: у Феди не было мелочи и он отдал разменять 10 франков. Но как-то так случилось, что продававший, разумеется, с своего ведома, не сдал Феде одного франка, так что взял за бутерброды не 14, а 42 Kreuzer. Тут зазвонили, и я побежала к вагону; он уже был заперт, и наш молодой человек пригодился для того, чтобы закричать кондуктору и помочь мне отворить двери. Я взошла, и дверь за мной опять заперли, а Федя все еще не шел. Я просила кондуктора подождать и ужасно боялась, чтобы поезд не ушел без Феди. К тому же у меня не было билета, так что мне пришлось бы, вероятно, остановиться на первой ближайшей станции и ждать Федю. Наконец, он показался, и мы отворили ему дверь. Кондуктор, который заметил, что я просила искать моего мужа, подошел к нашему вагону и спросил, все ли тут? Федя пришел в ужаснейшем гневе; он рассказал, что торговец, сдав деньги, показал вид, что не слышит разговора Феди, и начал говорить с другими. Федя кричит изо всей мочи, чтоб тот отдал его франк, а в то же время кондуктор кричит, что поезд сейчас отправляется. Федя в ужаснейшем гневе рассказал это молодому человеку и при том прибавил очень громко, что нигде нет столько мошенников, как в Германии. На это наши дамы, две старушки, сказали громко друг другу, что "это неправда"; молодой человек был однако настолько любезен, что согласился с Федей и сказал, что с ним тоже случалось, что его обманывали. Вообще это, мне кажется, один из немцев, который не глупый патриот и не станет утверждать, что немцы решительно все честные люди. Разумеется, между ними найдутся люди, которые будут не хуже русских, но в большинстве это ужасные мошенники. Дамы эти решительно на нас рассердились, особенно, я думаю, на Федю, но потом, когда мы стали подъезжать к Базелю, они переменили гнев на милость, и одна из них очень ласково разговорилась со мной. Я, чтобы смягчить неловкость, сказала, что я прожила в Германии 4 месяца и что мне она очень понравилась, и что я люблю немцев. Этим я, разумеется, помирила их с собою, так что, когда мы стали проезжать близ Рейна, то она меня насильно уговорила непременно сесть у ее окна и смотреть, хотя мне было это неприятно, потому что ветер бил сильно в лицо. На пути от Бадена до Базеля нам приходилось очень часто ехать в тоннелях, иногда небольших, а иногда очень больших. Особенно раз случилось ехать в тоннеле, который тянулся, я думаю, версты 3, если не больше. Это был самый большой тоннель, и на этот раз даже зажгли фонари, вероятно, во избежание какого-нибудь несчастия или воровства. Довольно любопытно видеть, как вдруг въезжаешь в полную тьму, едешь с каким-то странным шумом и вдруг вылетаешь на свежий воздух. Федя мне говорил, что хотели прорыть тоннель под Mont-Senis, но там пришлось бы ехать таким образом 13 верст; ну и начались такие страшные скопления газов, что решительно невозможно было дышать, и поэтому решили оставить этот план без действия (исполнения). Сегодня мне в первый раз пришлось увидеть горы, покрытые облаками, то есть такие, над которыми облака висят. Это довольно странное явление: иногда верхушки гор бывают открыты, а на средине висят облака. Сегодня в первый раз видела швейцарские горы и настоящие швейцарские дома, очень неказистые, низкие, с высокими деревянными или соломенными крышами. Мы несколько верст ехали вдоль Рейна, но здесь он удивительно имеет какой странный вид. Очень широкий, но средина покрыта камнями, поверх которых нет воды, а вода проходит в нескольких местах небольшими ручейками. Это очень обезображивает реку, придает ей крайне некрасивый вид, какой-то обнаженный, что очень некрасиво. В других местах река довольно широка, вся покрыта водой зеленоватого оттенка, что я вижу тоже в первый раз. Наконец, часов в 8, мы приехали в Базель. Молодой человек был так любезен, что вынес наши вещи, отдал нам их и пожелал счастливого пути. Мы вошли в вокзал, где долго стояли и ждали своих чемоданов. У нас на билете было написано, что путешественники, во избежание замедления в выдаче багажа, должны быть сами при осмотре их чемоданов на станции Баденской железной дороги; мы думали, следовательно, что и наши чемоданы будут осматриваться. Молодой человек опять нас нашел и уверил, что не следовало нам вовсе ожидать чемоданов, а что они просто прямо отправятся в Женеву. Федя спрашивал об этом то у одного, то у другого, но никто не давал положительного ответа. Наконец, взяв наш небольшой багаж, мы вышли и сели в омнибус, на котором было написано "Hotel Goldenes Kopf"; про него немка в трауре сказала, что это довольно дешевый отель. Мы уселись, причем Федя наступил на ноги каким-то англичанкам. Потом он вздумал вылезать и опять пошел узнавать, что такое будет с нашими чемоданами. Федя обратился к одному немцу и, видя, что тот его не понимает, спросил: "Вы знаете по-французски"? Тот тотчас же указал на другого чиновника. Тогда Федя, обратившись к нему, начал объяснять ему дело по-немецки, и так успешно, что другой немец сказал: "Да ведь вы хорошо говорите по-немецки". Тут Федя узнал, что, если у него есть что-либо запрещенное, тогда ему нужно дать осмотреть, а что его вещи прямо отправятся в Женеву. Федя воротился опять в карету и опять чуть не наступил, а может быть, и наступил на ноги англичанкам, с которыми был какой-то седоволосый господин. Мы проехали большой город и переехали через Рейн, среди которого стоит часовня с крышей, покрытой разноцветными щиточками. Среди моста, я заметила, стояли два-три старика. Все они были ужасно пьяны и о чем-то спорили. Вот какова свобода швейцарская, подумала я, - вот тебе и раз, хороша свобода! В Германии, по крайней мере, пьяных не было видно, а тут на каждом шагу. Наконец, нас привезли к гостинице, которая стоит прямо на берегу Рейна, и вид на Рейн очень хорош. Вечером я реку хорошенько не могла рассмотреть, но заметила, что очень шумит, очень быстрая река, так что шум долетает и до нас, до 3-го этажа. В гостинице и главный кельнер, и носильщик - все были пьяны. Они нас почему-то приняли за одно семейство с этими англичанками и ввели в одну и ту же комнату. Показали нам комнату в 5 франков и сказали, что есть другая комната, этажом выше, которая ходит 4 франка. Мы, разумеется, захотели в ту, и нас свели в третий этаж. Комната, действительно, довольно хороша, с двумя постелями. Мы взяли наши вещи и просили, чтобы нам принесли чаю и котлет. Служанка у нас оказалась довольно хорошей женщиной, лет 28, и очень расторопной и понятливой. Она сейчас же принесла нам чаю и котлет. К чаю был принесен мед. Вижу в первый раз, что здесь к кофе и к чаю приносят мед. Но мы отослали его назад. Принесла также маленьких булочек и масла очень свежего, так что я с большим удовольствием съела несколько кусочков. Федя вдруг объявил мне новость, то есть что он на меня сердится, потому что когда мы ехали в карете, и он начал мне рассказывать, то я, будто бы, не обратила на него внимания, а смотрела по сторонам, так что он на это обиделся. Я уверила его, что я это сделала, вовсе не желая его обидеть, а сама очень удивилась, что ему вдруг вздумалось прекратить разговор. Мы напились чаю, съели котлеты, и я легла на свою постель. Потом Федя разузнал, где самое необходимое место, и указал мне, но неудачно. Когда я лежала в постели, мы с Федей разговаривали о нашей будущей дочке Сонечке. А вдруг, сказал Федя, будет у нас не Сонечка, а М и ш а, у м н ы й м а л ь ч и к. Я отвечала, что я буду также рада, если будет М и ш а, у м н ы й м а л ь ч и к. Что я буду также счастлива, кто бы ни родился, что теперь, если б это чем-нибудь дурным кончилось, то я была бы глубоко несчастлива. Потом мы принялись рассчитывать и вывели, что у нас родится дитя в конце января или в феврале месяце, и что для этого времени необходимо деньги иметь, во что бы то ни стало. Федя приходил прощаться, целовал меня и похвалил, что я была так благоразумна дорогой, что меня не рвало и даже очень немного болела голова. Потом мы заснули, и я видела во сне деньги. Право, я сделалась нынче такая корыстолюбивая, что только и думаю что о деньгах и о золоте.

______________________

* Вероятно, на выкуп кольца.
** Так и случилось: вещи не были выкуплены, и квитанция Moppert’a и доселе у меня хранится.
*** Нанята квартира была с услугой, так что мы не были обязаны платить за прислугу.

______________________

Суббота, 24 августа (12 августа). Базель

Проснулись мы часов в 8 и тотчас же начали вставать, потому что нам хотелось еще до отъезда пойти осмотреть город. Когда мы позвонили служанку, оказалось, что всего только около 9 часов. Но такая досада, сделался дождь и такой сильный, что, право, нельзя было и подумать идти куда-нибудь. Но я уверена была, что, пока мы станем одеваться, дождь пройдет; так и случилось. Мы спросили кофе. Нам подали и опять с медом. Что тут делать? Вчера мне удалось отдать ей назад мед и молоко, но теперь это невозможно. Одно хорошо - это булки: до такой степени прекрасны, что чудо, да и масло подали отличное, совершенно свежее, вероятно, сегодня только что сбитое. Наш № в третьем этаже с прекрасным видом на Рейн. Это довольно широкая река, очень быстрая, так что постоянно шумит. Чрез Рейн - мост, половина его каменная, а другая половина деревянная, для развода. Среди моста часовня с черепичной цветной крышей. Напротив, на другом берегу Рейна, какое-то большое здание, вроде казарм. В двух шагах от нашего дома находится так называемое Gewerbehalle, вроде нашего Пассажа, где находится, как я прочитала в указателе, до 300 магазинов. Вход свободный. Мне было немного досадно, что у меня не было времени сходить туда посмотреть, что это такое. Вчера, когда мы ехали по мосту, это здание было освещено снизу доверху, что представляло хороший вид. Мы напились кофею довольно скоро и отправились осматривать город. Вышли на улицу, идущую от моста к железной дороге, Eisenbahnstraße, и хотели было по ней идти к Munster’y [Кафедральный собор (нем.)], но там попался комиссионер, который показал нам ход к собору по переулку, в гору. Мы пошли. Господи, какой грустный вид представляет этот город; дома большие, каменные, 3-этажные, но у всех домов закрыты окна ставнями, хотя день был вовсе не жаркий. Это придает такой унылый вид городу, просто даже ужас берет. На улице движения очень мало, только кое-где пройдет какая-нибудь старуха или господин, а то улицы представляют вид города, в котором только что была холера. Право, мне кажется, ужасная скука жить в этом городе. По дороге к собору мы увидели большое здание, которое, как я догадалась и как после действительно оказалось, было здешний Museum. Мне показалось, что я читала в указателе, что музей открыт от часу до трех. Дама в трауре говорила, что там нет ничего хорошего и что он интересен разве для того, кто изучает искусство, то есть исторически. Мы прошли опять к собору, который мне очень и очень понравился, а Федя так объявил, что он ничего хорошего в нем не находит. Выстроен он из красного песчаного камня, длинный корпус с двумя башнями налицо. Башни готического стиля, очень древние. Не знаю, к какому столетию относится этот собор, но говорят, что он был разрушен землетрясением и потом уже восстановлен. Построен же был он Генрихом II и женою его Кунигундою. Только некоторая часть осталась прежней постройки, а прочее уже сделано после землетрясения. Сначала мы смотрели на собор издали, а потом подошли к дверям, думая войти в храм. Но на стене оказалась надпись, что кто желает осмотреть собор, тот должен обратиться напротив собора в № 13-й. Мы обошли его с другой стороны и прошли чрез кладбище, мрачное, строгое, угрюмое. Федя сначала сказал, что не желал бы быть здесь похороненным, но потом ему здесь понравилось, потому что уже было так покойно. Кладбище это, должно быть, очень древнее, потому что плиты на полу очень старинного устройства, буквы уже совершенно стерлись, а на которых остались, то все больше латинские надписи. Мы заметили, что здесь как-то больше похоронено женщин, чем мужчин. Мы прошли по кладбищу, которое крытое и под сводами, и вышли к другой стороне собора, выходящей на Рейн. Сзади собора над Рейном устроена площадка и две каштановые аллеи, очень густые и темные. Это место называется Pfalz. Отсюда очень хороший вид на Рейн и окрестности. Тут только увидела я в первый раз вблизи и не в темноте Рейн. Он здесь совершенно зеленоватого цвета, в некоторых местах грязно-зеленого, а в других - совершенно прекрасного зеленого цвета. Потом обошли Munster со всех сторон и опять вышли к главному входу. В эту минуту мы увидели, что дверь в собор была незаперта - это, должно быть, тоже путешественники вошли в него; мы хотели тоже сделать, как вдруг, как бы нам назло, дверь затворилась. Но через минуту оттуда вышла какая-то женщина, у которой мы спросили, можно ли войти в собор. Мы было и сами собирались сходить в № 13 и попросить показать собор, но боялись цены. Нам представлялось, что, пожалуй, смотритель вздумает сделать нам сюрприз и спросит 10 франков, а эта сумма при наших деньгах очень и очень значительна, так что рисковать этим для осмотра собора (который мог оказаться неважным), право, было невозможно. Эта женщина сказала нам, что осмотреть собор можно и что следует заплатить по 50 сент. с человека. Ну, на эту сумму мы еще довольно богаты. Мы спросили: кому дать деньги; она отвечала, что тому, кто будет нам показывать. Мы вошли в собор; он мне очень понравился. Федя же меня поддразнивал и говорил, что этот собор не представляет особого интереса, а вот я бы посмотрела Миланский собор. Ну, ведь это напрасно говорить - ведь Миланского собора, я, может быть, никогда не увижу, так как же могу я сравнивать с теми зданиями, которых никогда не видала. Храм этот именно такой, какой следует иметь протестантам. Внутри собор представляет длинную залу из серого мрамора, которая поддерживается высокими простыми колоннами того же цвета; окна высокие и заставлены стеклами разноцветными, такими, как у нас в Исаакиевском соборе, в алтаре. Но стекла эти удивительной работы, так хороши, что, мне кажется, это самое лучшее из всего храма. Особенно хороши 5 огромных окон, нарисованных таким образом. Храм уставлен весь стульями и дубовыми скамейками. Алтаря нет, то есть имеется мраморный стол, ничем не покрытый и безо всяких украшений. Мне эта простота нравится: этот серый мрамор в соединении с огромными прекрасными стеклами представляет очень хорошую картину. Простота удивительная, но вместе с тем и изящная. На правой стене находится резная дубовая кафедра, относящаяся к XIV столетию. Женщина нам ее показала, и Федя ей заметил, что это единственная хорошая вещь во всем соборе, на что она его спросила: не католик ли он? Потом мы взошли по ступеням, и она нас ввела в Salle de Conseils [Зал совещаний (фр.)], в котором собирались тайные собрания от 1431 - 1434 гг. и где был низложен папа Евгений IV и замещен папою Феликсом каким-то. Это не слишком большая комната позади церкви, к которой ведет небольшая лестница. Когда мы вошли туда, там уже находилось очень много посетителей, но женщина занималась исключительно нами и рассказывала обо всем. Она нам показала большой резной сундук старинной работы, где сохранялись священные сосуды. Потом показала нам ларчик Эразма Роттердамского из слоновой кости, дивной работы, потом вещи, принадлежавшие "а la reine Anna". На окнах висели стеклянные картины, изображавшие различные города Швейцарии в их древнем виде. Тут же был большой шкаф, где хранились различные священные сосуды, служившие при католических священнодействиях: серебряные евангелия, кресты и другие вещи очень древней работы. На стене она показала нам снимок с картины Holbein’a, изображающий "Танец смерти", где представляется смерть, окруженная различными людьми. Посмотрев картину, Федя сказал: "Славны бубны за горами", то есть что про эту картину так много говорили и кричали, но, может быть, снимок оказался не Бог знает что. Тут же находилось еще несколько старинных картин Holbein’a. Мы, наконец, вышли из этой залы, и она нас повела показать гробницы разных королей, очень старинные, как видно по скульптуре. Тут же показала она довольно обыкновенную плиту в стене, которая служит памятником Эразму Роттердамскому, а в двух шагах, на полу, его могилу.

Памятник довольно плохой (ему должно было бы сделать лучший), из желто-красного мрамора с золотыми буквами, какие нередко встречаются у нас на Охте. Потом указала на огромные окна со стеклами, изображающие короля Генриха II и его жену, основателей храма. Тут же в церкви находился прекрасный орган. Наконец, мы вышли, заплатив ей 1 франк. Она этим осталась очень довольна. День был довольно мрачный. Мы немного посидели и отдохнули под деревьями на скамейке около Munster’a. Мы пошли к музею. Главная дверь была заперта, и, как сказала нам одна старушка, нам следовало позвонить, но мы не решились. Сначала зашли с одной стороны, потом с другой, но ничего не помогло. В городе ужасная тишина и скука; только и есть живое, так это разные школы, которых здесь очень много; со всех сторон слышатся крики и громкое пение, да где-то за рекой пели девушки, да так звонко, что до нас очень ясно доносились их выкрикивания. Это пение и крики только и нарушают страшную, гробовую тишину всего города. На другой стороне реки в продолжение получаса не видно было ни одного человека, точно город весь вымер. В 11 часов, именно в то время, когда мы подходили к музею, школы распускаются. Мальчики-школьники с самым веселым видом бежали из школы, со смехом и хохотом; некоторые тут же на улице твердили свои уроки, другие просто бежали, но так весело было на них смотреть, на их веселые, милые лица. Сзади них шел их учитель, молодой человек лет 20, не более, но чрезвычайно серьезный и старающийся это показать. Мы обратились к нему, прося нам сказать, можно ли осмотреть музей. Молодой человек, который, вероятно, не привык к разговорам с посторонними, очень покраснел и сказал на ломаном французском языке, что осматривать всегда можно, и, желая нам услужить, сильно позвонил в колокольчик, а сам раскланялся и ушел. Вот тебе и раз, сказала я, - позвонил сильно, да нас и оставил расплачиваться; что-то теперь будет? Пожалуй, сделают выговор за такой шум. Дверь музея отворилась, и вдали у небольшой решетки показался какой-то толстый господин, которого мы спросили, можно ли осмотреть музей; он отвечал, что можно, и, принял от меня зонтик. Мы пошли наверх и смотрели по дороге разные рисованные карандашом картины, подаренные какою-то M-lle Zinger или не знаю как ее там. Наконец, поднялись до самого верху и здесь нашли закрытую дверь, но через стекла мы видели, что и там тоже разные люди ходят, а среди них ходит какая-то госпожа с вязаньем в руках. Надпись говорила, что следует позвонить, но она нас раньше увидела и, отворив для нас дверь, снова заперла ее на ключ. Я решительно не понимаю, к чему такие предосторожности. Право, неужели это из боязни, что унесут что-нибудь; но потом я догадалась. В первой зале нет ничего хорошего, какие-то снимки с картин, не стоящие внимания. Дама приглашала нас войти и указала нам на картину Гольбейна Младшего. Здесь во всем музее только и есть две хорошие картины: это смерть Иисуса Христа, удивительное произведение, но которое на меня просто произвело ужас, а Федю так до того поразило, что он провозгласил Гольбейна замечательным художником и поэтом. Обыкновенно Иисуса Христа рисуют после его смерти с лицом, искривленным страданиями, но с телом вовсе не измученным и истерзанным, как в действительности было. Здесь же представлен он с телом похудевшим, кости и ребра видны, руки и ноги с пронзенными ранами, распухшие и сильно посиневшие, как у мертвеца, который уже начал предаваться гниению. Лицо тоже страшно измученное, с глазами полуоткрытыми, но уже ничего не видящими и ничего не выражающими. Нос, рот и подбородок посинели; вообще это до такой степени похоже на настоящего мертвеца, что, право, мне казалось, что я не решилась бы остаться с ним в одной комнате. Положим, что это поразительно верно, но, право, это вовсе не эстетично, и во мне возбудило одно только отвращение и какой-то ужас. Федя же восхищался этой картиной. Желая рассмотреть ее ближе, он стал на стул, и я очень боялась, чтобы с него не потребовали штраф, потому что здесь за все полагается штраф. Другая картина, на которую стоит посмотреть и которая прежде была в частной галерее, это "М о р с к о й в и д" К а л а м а. Это превосходная картина, такой я еще и не видывала. Дама эта была так любезна, что предложила мне посмотреть на картину в трубку, то есть не со стеклом, а просто вроде стереоскопа, но без стекла, так что это заменяет кулак, в который обыкновенно смотрят на картину. Трубка очень помогает смотреть, потому что резко отдаляет, делает предметы более рельефными. Другие картины не стоят внимания. Из других вещей здесь замечательны были две фантастические фигуры: одна, представляющая маленького человечка с высунутым языком и шестью руками, а другая - что-то вроде монаха. Мы кончили осматривать и вышли в ту комнату, откуда вошли, и здесь смотрели на разные книги, писанные еще до книгопечатания и потом впервые напечатанные в виде карт с надписями и с картинками, которые удивительно хороши, особенно с золотом. Дверь по обыкновению была заперта, и Феде пришлось идти за дамой в другую залу и попросить отворить нам дверь. Она сказала, что сейчас поведет нас сама в другую залу редкостей. Делать нечего; хоть мы вовсе и не были расположены смотреть на здешние редкости, но от ее приглашения невозможно было отказаться, и мы отправились вниз. Я забыла сказать, что тут, в коридоре, есть еще разные римские древности - копья, мечи, шпоры, горшки и прочие вещи, найденные в земле. Долго мы с Федей рассуждали, следует ли ей дать что-нибудь, или что это у них такое обыкновение показать все свои сокровища посетителям, а если дать, то что именно, сколько именно; ведь не знаешь, она может и обидеться, если дать или если дать очень мало. Ввела она нас в комнату, где находились разные камни и минералы, в которых мы решительно толку не понимаем. Отсюда в другую залу, где находятся чучела разных животных, больших и маленьких, и огромный выбор птиц и бабочек. Мы это очень мало смотрели, потому что спешили домой. Хотели еще зайти где-нибудь пообедать да идти домой, чтобы не опоздать к поезду в 2 часа. Так что мы только мельком прошлись по комнате и стали выходить, но дверь по обыкновению она за нами заперла и поэтому вышла отворить. Мы решили ей ничего не давать, чтобы не осрамиться, но когда мы вышли, то она сказала, чтобы мы были так добры и заплатили ей за вход сюда. Федя не понял ее сначала и переспросил, но я спросила, сколько ей следует. Она отвечала, что это от нас зависит. Федя дал ей франк, и она, кажется, осталась очень довольна. Мы поспешили уйти, пока нам не показали еще каких-нибудь бразильских сокровищ. Я почти бегом выбежала из галереи, потому что боялась, что опять что-нибудь возьмут с нас. Какие это, право, немцы: непременно, если что устроят, так в больших размерах, например, если есть галерея, то следует устроить и библиотеку, и физический кабинет, и зоологический, и даже механический, хотя в одном из них, может быть всего-навсего находятся две-три машины; но непременно, если у других есть, то как же и нам отстать, и нам непременно следует то же самое завести и у себя, хотя очень мизерное и малое, но непременно завести. Вышли мы из музея и не знали, куда нам идти. Если б я была одна, я бы тотчас же отправилась на Fischmarkbrunnen [Фонтан у рыбного рынка (нем.)], где, говорят, отличный фонтан; но ведь с Федей не сладишь: он только станет браниться, что мы так много ходим, а толку нет. Потом я, может быть, пошла бы посмотреть, что это такое за Spalenthor, но это, кажется, за рекой, а времени у нас было мало. Федя и то бранился, зачем мы ходим, и раз окончательно отказался идти, сказав, что дальше не пойдет. Мы никак не могли выбрать себе гостиницы, чтобы пообедать. Везде написано: "Кафе", а взглянешь, то окажется непременно лавка, где сидят мастеровые и пьют пиво, так что зайти и невозможно. Мы проходили через площадь, на которой находится ратуша - Rathhaus, старинное здание, очень красивое. На стенах его нарисованы различные фигуры - рыцари, дамы с рыцарями и т.д. На стене висят часы, а над ними находится вроде маленькой часовни, под которой стоит какой-то офицер с мечом в руке. Вообще это здание мне очень понравилось - оно очень старинное, это видно по постройке.

← Книга первая


Впервые опубликовано с предисловием Н.Ф. Бельчикова: М., 1923.

Достоевская, Анна Григорьевна (урождённая Сниткина; 1846-1918) - русская мемуаристка. Стенографистка, помощница, а с 1867 года вторая жена Ф.М. Достоевского, мать его детей - Софьи (22 февраля 1868 - 12 (24) мая 1868), Любови (1869-1926), Фёдора (1871-1922) и Алексея (1875-1878) Достоевских; публикатор творческого наследия Фёдора Михайловича.


На главную

Произведения А.Г. Достоевской

Храмы Северо-запада России