С.А. Есенин
Анна Снегина
Поэма

На главную

Произведения С.А. Есенина



                                            А. Веронскому

                            1

      «Село, значит, наше — Радово,
      Дворов, почитай, два ста.
      Тому, кто его оглядывал,
      Приятственны наши места.
      Богаты мы лесом и водью,
      Есть пастбища, есть поля.
      И по всему угодью
      Рассажены тополя.

      Мы в важные очень не лезем,
      Но всё же нам счастье дано.
      Дворы у нас крыты железом,
      У каждого сад и гумно.
      У каждого крашены ставни,
      По праздникам мясо и квас.
      Недаром когда-то исправник
      Любил погостить у нас.

      Оброки платили мы к сроку,
      Но грозный судья — старшина
      Всегда прибавлял к оброку
      По мере муки и пшена.
      И чтоб избежать напасти,
      Излишек нам был без тягот,
      Раз — власти, на то они власти,
      А мы лишь простой народ.

      Но люди — все грешные души,
      У многих глаза — что клыки.
      С соседней деревни Криу́ши
      Косились на нас мужики.
      Житье у них было плохое —
      Почти вся деревня вскачь
      Пахала одной сохою
      На паре заезженных кляч.

      Каких уж тут ждать обилий, —
      Была бы душа жива.
      Украдкой они рубили
      Из нашего леса дрова.
      Однажды мы их застали...
      Они в топоры, мы тож.
      От звона и скрежета стали
      По телу катилась дрожь.

      В скандале убийством пахнет.
      И в нашу и в их вину
      Вдруг кто-то из них как ахнет! —
      И сразу убил старшину.
      На нашей быдластой сходке
      Мы делу условили ширь.

      Судили. Забили в колодки
      И десять услали в Сибирь.
      С тех пор и у нас неуряды.
      Скатилась со счастья вожжа.
      Почти что три года кряду
      У нас то падёж, то пожар».

      * * *

      Такие печальные вести
      Возница мне пел весь путь.
      Я в радовские предместья
      Ехал тогда отдохнуть.

      Война мне всю душу изъела.
      За чей-то чужой интерес
      Стрелял я в мне близкое тело
      И грудью на брата лез.
      Я понял, что я — игрушка,
      В тылу же купцы да знать,
      И, твердо простившись с пушками,
      Решил лишь в стихах воевать.
      Я бросил мою винтовку,
      Купил себе «липу»*, и вот
      С такою-то подготовкой
      Я встретил 17-й год.

      Свобода взметнулась неистово.
      И в розово-смрадном огне
      Тогда над страною калифствовал
      Керенский на белом коне.

      Война «до конца», «до победы» —
      И ту же сермяжную рать
      Прохвосты и дармоеды
      Сгоняли на фронт умирать.
      Но всё же не взял я шпагу...
      Под грохот и рев мортир
      Другую явил я отвагу —
      Был первый в стране дезертир.

      ______________________

      * «Липа» — подложный документ.
      ___________________________


      * * *

      Дорога довольно хорошая,
      Приятная, хладная звень.
      Луна золотою порошею
      Осыпала даль деревень.
      «Ну, вот оно, наше Радово, —
      Промолвил возница, —
      Здесь!
      Недаром я лошади вкладывал
      За норов ее и спесь.
      Позволь, гражданин, на чаишко.
      Вам к мельнику надо?
      Так вон!..
      Я требую с вас без излишка
      За дальний такой прогон».
      ..........................................
      Даю сороковку.
      «Мало!»
      Даю еще двадцать.
      «Нет!»
      Такой отвратительный малый.
      А малому тридцать лет.
      «Да что ж ты?
      Имеешь ли душу?
      За что ты с меня гребешь?»
      И мне отвечает туша:
      «Сегодня плохая рожь.
      Давайте еще незвонких
      Десяток иль штучек шесть —
      Я выпью в шинке самогонки
      За ваше здоровье и честь...»

      * * *

      И вот я на мельнице...
      Ельник
      Осыпан свечьми светляков.
      От радости старый мельник
      Не может сказать двух слов:
      «Голубчик! Да ты ли?
      Сергуха!
      Озяб, чай? Поди, продрог?
      Да ставь ты скорее, старуха,
      На стол самовар и пирог!»

      В апреле прозябнуть трудно,
      Особенно так в конце.
      Был вечер задумчиво чудный,
      Как дружья улыбка в лице.
      Объятья мельника круты,
      От них заревет и медведь,
      Но всё же в плохие минуты
      Приятно друзей иметь.

      «Откуда? Надолго ли?» —
      «На год». —
      «Ну, значит, дружище, гуляй!
      Сим летом грибов и ягод
      У нас хоть в Москву отбавляй.
      И дичи здесь, братец, до чёрта,
      Сама так под порох и прёт.

      Подумай ведь только...
      Четвертый
      Тебя не видали мы год...»
      ........................................
      Беседа окончена.
      Чинно
      Мы выпили весь самовар.
      По-старому с шубой овчинной
      Иду я на свой сеновал.
      Иду я разросшимся садом,
      Лицо задевает сирень.
      Так мил моим вспыхнувшим взглядам
      Состарившийся плетень.
      Когда-то у той вон калитки
      Мне было шестнадцать лет,
      И девушка в белой накидке
      Сказала мне ласково: «Нет!»
      Далекие, милые были.
      Тот образ во мне не угас...
      Мы все в эти годы любили,
      Но мало любили нас.

                            2

      «Ну что же! Вставай, Сергуша!
      Еще и заря не текла,
      Старуха за милую душу
      Оладьев тебе напекла.
      Я сам-то сейчас уеду
      К помещице Сне́гиной...
      Ей
      Вчера настрелял я к обеду
      Прекраснейших дупелей».

      Привет тебе, жизни денница!
      Встаю, одеваюсь, иду.
      Дымком отдает росяница
      На яблонях белых в саду.
      Я думаю:
      Как прекрасна Земля
      И на ней человек.

      И сколько с войной несчастных
      Уродов теперь и калек!
      И сколько зарыто в ямах!
      И сколько зароют еще!
      И чувствую в скулах упрямых
      Жестокую судоргу щек.

      Нет, нет!
      Не пойду навеки
      За то, что какая-то мразь
      Бросает солдату-калеке
      Пятак или гривенник в грязь.

      «Ну, доброе утро, старуха!
      Ты что-то немного сдала?»
      И слышу сквозь кашель глухо:
      «Дела одолели, дела.
      У нас здесь теперь неспокойно.
      Испариной всё зацвело.
      Сплошные мужицкие войны —
      Дерутся селом на село.
      Сама я своими ушами
      Слыхала от прихожан:
      То радовцев бьют криушане,
      То радовцы бьют криушан.
      А всё это, значит, безвластье.
      Прогнали царя...
      Так вот...
      Посыпались все напасти
      На наш неразумный народ.
      Открыли зачем-то остроги,
      Злодеев пустили лихих.
      Теперь на большой дороге
      Покою не знай от них.
      Вот тоже, допустим... с Криуши...
      Их нужно б в тюрьму за тюрьмой,
      Они ж, воровские души,
      Вернулись опять домой.
      У них там есть Прон Оглоблин,
      Булдыжник, драчун, грубиян.
      Он вечно на всех озлоблен,
      С утра по неделям пьян.
      И нагло в третьёвом годе,
      Когда объявили войну,
      При всем честном народе
      Убил топором старшину.
      Таких теперь тысячи стало
      Творить на свободе гнусь.
      Пропала Расея, пропала...
      Погибла кормилица Русь...»

      Я вспомнил рассказ возницы
      И, взяв свою шляпу и трость,
      Пошел мужикам поклониться,
      Как старый знакомый и гость.

      * * *

      Иду голубою дорожкой
      И вижу, навстречу мне
      Несется мой мельник на дрожках
      По рыхлой еще целине.
      «Сергуха! За милую душу!
      Постой, я тебе расскажу!
      Сейчас! Дай поправить вожжу,
      Потом и тебя оглоушу.
      Чего ж ты мне утром ни слова?
      Я Снегиным так и бряк.
      Приехал ко мне, мол, веселый
      Один молодой чудак.
      (Они ко мне очень желанны,
      Я знаю их десять лет.)
      А дочь их замужняя Анна
      Спросила:
      —Не тот ли, поэт?
      —Ну, да, — говорю, — он самый.
      —Блондин?
      —Ну, конечно, блондин!
      —С кудрявыми волосами?
      —Забавный такой господин!
      —Когда он приехал?
      —Недавно.
      —Ах, мамочка, это он!
      Ты знаешь,
      Он был забавно
      Когда-то в меня влюблен.

      Был скромный такой мальчишка,
      А нынче...
      Поди ж ты...
      Вот...
      Писатель...
      Известная шишка...
      Без просьбы уж к нам не придет».

      И мельник, как будто с победы,
      Лукаво прищурил глаз:
      «Ну, ладна Прощай до обеда!
      Другое сдержу про запас».

      Я шел по дороге в Криушу
      И тростью сшибал зеленя.
      Ничто не пробилось мне в душу,
      Ничто не смутило меня.
      Струилися запахи сладко,
      И в мыслях был пьяный туман...
      Теперь бы с красивой солдаткой
      Завесть хорошо роман.

      * * *

      Но вот и Криуша...
      Три года
      Не зрел я знакомых крыш.
      Сиреневая погода
      Сиренью обрызгала тишь.
      Не слышно собачьего лая,
      Здесь нечего, видно, стеречь —
      У каждого хата гнилая,
      А в хате ухваты да печь.
      Гляжу, на крыльце у Прона
      Горластый мужицкий галдёж.
      Толкуют о новых законах,
      О ценах на скот и рожь.
      «Здорово, друзья!» —
      «Э, охотник!
      Здорово, здорово!
      Садись!
      Послушай-ка ты, беззаботник,
      Про нашу крестьянскую жисть.
      Что нового в Питере слышно?

      С министрами, чай, ведь знаком?
      Недаром, едрит твою в дышло,
      Воспитан ты был кулаком.
      Но всё ж мы тебя не порочим.
      Ты — свойский, мужицкий, наш,
      Бахвалишься славой не очень
      И сердце свое не продашь.
      Бывал ты к нам зорким и рьяным,
      Себя вынимал на испод...
      Скажи:
      Отойдут ли крестьянам
      Без выкупа пашни господ?
      Кричат нам,
      Что землю не троньте,
      Еще не настал, мол, миг.
      За что же тогда на фронте
      Мы губим себя и других?»
      И каждый с улыбкой угрюмой
      Смотрел мне в лицо и в глаза,
      А я, отягченный думой,
      Не мог ничего сказать.
      Дрожали, качались ступени,
      Но помню Под звон головы:
      «Скажи,
      Кто такое Ленин?»
      Я тихо ответил:
      «Он — вы».

                            3

      На корточках ползали слухи,
      Судили, решали, шепча.
      И я от моей старухи
      Достаточно их получал.

      Однажды, вернувшись с тяги,
      Я лег подремать на диван.
      Разносчик болотной влаги,
      Меня прознобил туман.
      Трясло меня, как в лихорадке,
      Бросало то в холод, то в жар,
      И в этом проклятом припадке
      Четыре я дня пролежал.

      Мой мельник с ума, знать, спятил.
      Поехал,
      Кого-то привез...
      Я видел лишь белое платье
      Да чей-то привздернутый нос.
      Потом, когда стало легче,
      Когда прекратилась трясь,
      На пятые сутки под вечер
      Простуда моя улеглась.
      Я встал.
      И лишь только пола
      Коснулся дрожащей ногой,
      Услышал я голос веселый:
      «А!
      Здравствуйте, мой дорогой!
      Давненько я вас не видала.
      Теперь из ребяческих лет
      Я важная дама стала,
      А вы — знаменитый поэт.
      ............................................
      Ну, сядем.
      Прошла лихорадка?
      Какой вы теперь не такой.
      Я даже вздохнула украдкой,
      Коснувшись до вас рукой.
      Да...
      Не вернуть, что было.
      Все годы бегут в водоем.
      Когда-то я очень любила
      Сидеть у калитки вдвоем.
      Мы вместе мечтали о славе...
      И вы угодили в прицел,
      Меня же про это заставил
      Забыть молодой офицер...»

      * * *

      Я слушал ее и невольно
      Оглядывал стройный лик.
      Хотелось сказать:
      Довольно!
      Найдемте другой язык!

      Но почему-то, не знаю,
      Смущенно сказал невпопад:
      «Да... Да...
      Я сейчас вспоминаю...
      Садитесь.
      Я очень рад.
      Я вам прочитаю немного
      Стихи
      Про кабацкую Русь...
      Отделано четко и строго.
      По чувству — цыганская грусть». —
      «Сергей!
      Вы такой нехороший.
      Мне жалко,
      Обидно мне,
      Что пьяные ваши дебоши
      Известны по всей стране.
      Скажите:
      Что с вами случилось?» —
      «Не знаю». —
      «Кому же знать?» —
      «Наверно, в осеннюю сырость
      Меня родила моя мать». —
      «Шутник вы...» —
      «Вы тоже, Анна». —
      «Кого-нибудь любите?» —
      «Нет». —
      «Тогда еще более странно
      Губить себя с этих лет:
      Пред вами такая дорога...»

      Сгущалась, туманилась даль...
      Не знаю, зачем я трогал
      Перчатки ее и шаль.
      ..............................................
      Луна хохотала, как клоун.
      И в сердце хоть прежнего нет,
      По-странному был я полон
      Наплывом шестнадцати лет.
      Расстались мы с ней на рассвете
      С загадкой движений и глаз...

      Есть что-то прекрасное в лете,
      А с летом прекрасное в нас.

      * * *

      Мой мельник...
      Ох, этот мельник!
      С ума меня сводит он.
      Устроил волынку, бездельник,
      И бегает, как почтальон.
      Сегодня опять с запиской,
      Как будто бы кто-то влюблен!
      «Придите.
      Вы самый близкий.
      С любовью
                  Оглоблин Прон».

      Иду.
      Прихожу в Криушу.
      Оглоблин стоит у ворот
      И спьяну в печенки и в душу
      Костит обнищалый народ:
      «Эй, вы!
      Тараканье отродье!
      Все к Снегиной...
      Р-раз — и квас!
      Даешь, мол, твои угодья
      Без всякого выкупа с нас!»
      И тут же, меня завидя,
      Снижая сварливую прыть,
      Сказал в неподдельной обидв!
      «Крестьян еще нужно варить»,

      «Зачем ты позвал меня, Проша?» —
      «Конечно, ни жать, ни косить.
      Сейчас я достану лошадь
      И к Снегиной... вместе...
      Просить...»
      И вот запрягли нам клячу.
      В оглоблях мосластая шкеть —
      Таких отдают с придачей,
      Чтоб только самим не иметь.
      Мы ехали мелким шагом,
      И путь нас смешил и злил:
      В подъемах по всем оврагам
      Телегу мы сами везли.

      Приехали.
      Дом с мезонином
      Немного присел на фасад.
      Волнующе пахнет жасмином
      Плетневый его палисад.
      Слезаем.
      Подходим к террасе
      И, пыль отряхая с плеч,
      О чьем-то последнем часе
      Из горницы слышим речь:
      «Рыдай не рыдай — не помога...
      Теперь он холодный труп...
      Там кто-то стучит у порога...
      Припудрись...
      Пойду отопру...»

      Дебелая грустная дама
      Откинула добрый засов.
      И Прон мой ей брякнул прямо
      Про землю,
      Без всяких слов.
      «Отдай!.. —
      Повторил он глухо. —
      Не ноги ж тебе целовать!»

      Как будто без мысли и слуха
      Она принимала слова.
      Потом в разговорную очередь
      Спросила меня
      Сквозь жуть:
      «А вы, вероятно, к дочери?
      Присядьте...
      Сейчас доложу...»

      Теперь я отчетливо помню
      Тех дней роковое кольцо.
      Но было совсем не легко мне
      Увидеть ее лицо.
      Я понял —
      Случилось горе,
      И молча хотел помочь.
      «Убили... Убили Борю...
      Оставьте!
      Уйдите прочь!
      Вы — жалкий и низкий трусишка,
      Он умер...
      А вы вот здесь...»

      Нет, это уж было слишком.
      Не всякий рожден перенесть.
      Как язвы, стыдясь оплеухи,
      Я Прону ответил так:
      «Сегодня они не в духе...
      Поедем-ка, Прон, в кабак...»

                            4

      Всё лето провел я в охоте,
      Забыл ее имя и лик.
      Обиду мою На болоте
      Оплакал рыдальщик-кулик.

      Бедна наша родина кроткая
      В древесную цветень и сочь,
      И лето такое короткое,
      Как майская теплая ночь.
      Заря холодней и багровей.
      Туман припадает ниц.
      Уже в облетевшей дуброве
      Разносится звон синиц.
      Мой мельник вовсю улыбается,
      Какая-то веселость в нем.
      «Теперь мы, Сергуха, по зайца»!
      За милую душу пальнем!»
      Я рад и охоте...
      Коль нечем
      Развеять тоску и сон.
      Сегодня ко мне под вечер,
      Как месяц, вкатился Прон:

      «Дружище!
      С великим счастьем!
      Настал ожидаемый час!
      Приветствую с новой властью!
      Теперь мы всех р-раз — и квас!
      Без всякого выкупа с лета
      Мы пашни берем и леса.
      В России теперь Советы
      И Ленин — старшой комиссар.
      Дружище!
      Вот это номер!
      Вот это почин так почин.
      Я с радости чуть не помер,
      А брат мой в штаны намочил.
      Едри ж твою в бабушку плюнуть!
      Гляди, голубарь, веселей!
      Я первый сейчас же коммуну
      Устрою в своем селе».

      У Прона был брат Лабутя,
      Мужик — что твой пятый туз:
      При всякой опасной минуте
      Хвальбишка и дьявольский трус.
      Таких вы, конечно, видали.
      Их рок болтовней наградил.
      Носил он две белых медали
      С японской войны на груди.
      И голосом хриплым и пьяным
      Тянул, заходя в кабак:
      «Прославленному под Ляояном
      Ссудите на четвертак...»
      Потом, насосавшись до дури,
      Взволнованно и горячо
      О сдавшемся Порт-Артуре
      Соседу слезил на плечо. «Голубчик! —
      Кричал он. —
      Петя!
      Мне больно... Не думай, что пьян.
      Отвагу мою на свете
      Лишь знает один Ляоян».
      Такие всегда на примете.
      Живут не мозоля рук.

      И вот он, конечно, в Совете,
      Медали запрятал в сундук,
      Но с тою же важной осанкой,
      Как некий седой ветеран,
      Хрипел под сивушной банкой
      Про Нерчинск и Турухан:
      «Да, братец!
      Мы горе видали,
      Но нас не запугивал страх...»

      Медали, медали, медали
      Звенели в его словах.
      Он Прону вытягивал нервы,
      И Прон материл не судом.
      Но всё ж тот поехал первый
      Описывать снегинский дом.

      В захвате всегда есть скорость:
      «Даешь! Разберем потом!»
      Весь хутор забрали в волость
      С хозяйками и со скотом.

      А мельник...
      Мой старый мельник
      Хозяек привез к себе,
      Заставил меня, бездельник,
      В чужой ковыряться судьбе.
      И снова нахлынуло что-то...
      Тогда я всю ночь напролет
      Смотрел на скривлённый заботой
      Красивый и чувственный рот.

      Я помню —
      Она говорила:
      «Простите... Была не права...
      Я мужа безумно любила.
      Как вспомню... болит голова...
      Но вас
      Оскорбила случайно...
      Жестокость была мой суд...
      Была в том печальная тайна,
      Что страстью преступной зовут.
      Конечно,
      До этой осени
      Я знала б счастливую быль...
      Потом бы меня вы бросили,
      Как выпитую бутыль...
      Поэтому было не надо...
      Ни встреч... ни вообще продолжать...
      Тем более с старыми взглядами
      Могла я обидеть мать...»

      Но я перевел на другое,
      Уставясь в ее глаза,
      И тело ее тугое
      Немного качнулось назад.
      «Скажите,
      Вам больно, Анна,
      За ваш хуторской разор?»
      Но как-то печально и странно
      Она опустила свой взор...
      ............................................
      «Смотрите...
      Уже светает.
      Заря как пожар на снегу...
      Мне что-то напоминает...
      Но что?
      Я понять не могу...
      Ах!.. Да...
      Это было в детстве...
      Другой... Не осенний рассвет...
      Мы с вами сидели вместе...
      Нам по шестнадцать лет...»

      Потом, оглядев меня нежно
      И лебедя выгнув рукой,
      Сказала как будто небрежно:
      «Ну, ладно...
      Пора на покой...»
      ........................................
      Под вечер они уехали.
      Куда?
      Я не знаю куда.
      В равнине, проложенной вехами,
      Дорогу найдешь без труда.

      Не помню тогдашних событий,
      Не знаю, что сделал Прон.
      Я быстро умчался в Питер
      Развеять тоску и сон.

                            5

      Суровые, грозные годы!
      Но разве всего описать?
      Слыхали дворцовые своды
      Солдатскую крепкую «мать».

      Эх, удаль!
      Цветение в далях!
      Недаром чумазый сброд
      Играл по дворам на роялях
      Коровам тамбовский фокстрот.
      За хлеб, за овес, за картошку
      Мужик залучил граммофон, —
      Слюнявя козлиную ножку,
      Танго себе слушает он.
      Сжимая от прибыли руки,
      Ругаясь на всякий налог,
      Он мыслит до дури о штуке,
      Катающейся между ног.

      Шли годы
      Размашисто, пылко...
      Удел хлебороба гас.
      Немало попрело в бутылках
      «Кере́нок» и «ходей» у нас.
      Фефёла! Кормилец! Касатик!
      Владелец землей и скотом,
      За пару измызганных «катек»
      Он даст себя выдрать кнутом.

      Ну, ладно.
      Довольно стонов!
      Не нужно насмешек и слов!
      Сегодня про участь Прона
      Мне мельник прислал письмо:
      «Сергуха! За милую душу!
      Привет тебе, братец! Привет!
      Ты что-то опять в Криушу
      Не кажешься целых шесть лет!
      Утешь!
      Соберись, на милость!
      Прижваривай по весне!
      У нас здесь такое случилось,
      Чего не расскажешь в письме.
      Теперь стал спокой в народе,
      И буря пришла в угомон.
      Узнай, что в двадцатом годе
      Расстрелян Оглоблин Прон.

      Расея...
      Дуро́вая зыкь она.
      Хошь верь, хошь не верь ушам —
      Однажды отряд Деникина
      Нагрянул на криушан.
      Вот тут и пошла потеха...
      С потехи такой — околеть.
      Со скрежетом и со смехом
      Гульнула казацкая плеть.
      Тогда вот и чикнули Проню,
      Лабутя ж в солому залез
      И вылез,
      Лишь только кони
      Казацкие скрылись в лес.
      Теперь он по пьяной морде
      Еще не устал голосить:
      "Мне нужно бы красный орден
      За храбрость мою носить..."
      Совсем прокатились тучи...
      И хоть мы живем не в раю,
      Ты всё ж приезжай, голубчик,
      Утешить судьбину мою...»

      * * *

      И вот я опять в дороге.
      Ночная июньская хмарь.
      Бегут говорливые дроги
      Ни шатко ни валко, как встарь.
      Дорога довольно хорошая,
      Равнинная тихая звень.
      Луна золотою порошею
      Осыпала даль деревень.
      Мелькают часовни, колодцы,
      Околицы и плетни.
      И сердце по-старому бьется,
      Как билось в далекие дни.

      Я снова на мельнице...
      Ельник
      Усыпан свечьми светляков.
      По-старому старый мельник
      Не может связать двух слов:
      «Голубчик! Вот радость! Сергуха!
      Озяб, чай? Поди, продрог?
      Да ставь ты скорее, старуха,
      На стол самовар и пирог!
      Сергунь! Золотой! Послушай!
      .............................................
      И ты уж старик по годам...
      Сейчас я за милую душу
      Подарок тебе передам». —
      «Подарок?» —
      «Нет...
      Просто письмишко.
      Да ты не спеши, голубок!
      Почти что два месяца с лишком
      Я с почты его приволок».

      Вскрываю... читаю... Конечно!
      Откуда же больше и ждать!
      И почерк такой беспечный,
      И лондонская печать.

      «Вы живы?.. Я очень рада...
      Я тоже, как вы, жива.
      Так часто мне снится ограда,
      Калитка и ваши слова.
      Теперь я от вас далёко...
      В России теперь апрель
      И синею заволокой
      Покрыта береза и ель.
      Сейчас вот, когда бумаге
      Вверяю я грусть моих слов,
      Вы с мельником, может, на тяге
      Подслушиваете тетеревов.
      Я часто хожу на пристань
      И, то ли на радость, то ль в страх,
      Гляжу средь судов всё пристальней
      На красный советский флаг.
      Теперь там достигли силы.
      Дорога моя ясна...
      Но вы мне по-прежнему милы,
      Как родина и как весна».
      ...................................................
      Письмо как письмо.
      Беспричинно.
      Я в жисть бы таких не писал.

      По-прежнему с шубой овчинной
      Иду я на свой сеновал.
      Иду я разросшимся садом,
      Лицо задевает сирень.
      Так мил моим вспыхнувшим взглядам
      Погорбившийся плетень.
      Когда-то у той вон калитки
      Мне было шестнадцать лет.
      И девушка в белой накидке
      Сказала мне ласково: «Нет!»

      Далекие милые были!..
      Тот образ во мне не угас.

      Мы все в эти годы любили,
      Но, значит,
      Любили и нас.

                Январь 1925


Впервые опубликовано: Город и деревня. М. 1925. № 5. 20 марта (ст. 57—80, 271—318). С. 73;
№ 8. 1 мая (ст. 499—581), без посвящения. С. 52.

Есенин Сергей Александрович (1895-1925) русский поэт.



На главную

Произведения С.А. Есенина

Храмы Северо-запада России