В.А. Гиляровский
Запорожская Сечь
(1775-1925)

На главную

Произведения В.А. Гиляровского


I

Там, за каменными порогами, где Днепр разливается во всю свою ширь по степям бескрайним, в те времена берега его были покрыты вековыми лесами и в плавнях непролазных водились звери дикие, птицы и тучи насекомых. Огромные острова, образовавшиеся при перемене русла, оказались дики и недоступны. На некоторых из этих островов и были сечи запорожские, населенные удалым казачеством, грозой татар, поляков и турок.

Со всех сторон страны великой
Сюда стекались удальцы,
Сыны России полудикой
За волю-вольную борцы.
Кто был порядком недоволен,
Кто в жизни радости не знал,
Судьбой-злодейкой обездолен,
На Сечь привольную бежал.
Среди ликующей природы
Пришлец был принят здесь, как свой,
Во имя правды и свободы
И буйной воли удалой.
Вчерашний вор и князь опальный,
Разбоя грозного сыны,
Монах-беглец, холоп кабальный,
Боярин, поп - здесь все равны.



Только ни одной женщины никогда не допускалось на Сечь. Никогда. Доходили до Сечи только удальцы-богатыри, которым дома житья не было, а силы и отваги хватало, чтобы добраться в непрерывных опасностях по степям глухим и плавням болотным до Сечи Запорожской.

Этот путь был достаточным экзаменом для поступления в товарищество удальцов. Разве только спросит пришедшего атаман кошевой:

- А ты в Бога веруешь?

- Верую.

- Ступай, ищи себе курень.

И становился пришелец полноправным товарищем и обучался делу казацкому в степях и в плавнях в охоте на зверя и рыбу, да в вечных набегах. И удалому было где отличиться, а иногда и звание атаманово заслужить. А власть атаманская в походах была безгранична - он властитель жизни каждого, и никто ему возражать не смел. Но кончился поход, - и всесильный атаман опять становился простым рядовым казаком, уходил в свой курень и подчинялся своему куренному атаману.

Каждый курень - это полк, и все вместе они подчинялись кошевому атаману.

Атаман всего коша запорожского, в свою очередь, в мирное время подчинялся казацкой раде, которая собиралась при всяком выходящем из ряда вон случае и в каждой участвовало все сечевое казачество. Но, когда рада постановляла поход и вновь избирала кошевого или утверждала старого, его власть была полная, и шли запорожцы или Польшу громить, или татар отгонять, или пошарпать богатые поселения Крыма, или далекие берега Анатолии, а то и в самый Стамбул за добычей грянуть. Соскучится казачество дома сидеть, и решит рада поход. Застучат топоры на берегах Днепра, в лесах дремучих, зашуршит высокий камыш в плавнях, задымится смола в котлах. Засверкают на воде "чайки", да гиляры, - а по бортам их топорщатся крылья из просмоленного камыша, - никакая буря не перевернет. Узкие, длинные "чайки"-скороходы поднимали по сто казаков. Идут под ветром сотни две "чаек" - паруса рогожные. Разве только у кошевого атамана парус дерюжный был. Идут - паруса зобами.

И вдруг налетная буря.

И гаркнет кошевой:

- Машта на кичку!

Заполощут паруса на воде, и сотни две мачт одновременно упадут на нос и вдоль "чайки" лягут.

- На бабай! - покрывает бурю голосом своим атаман и выхухолевой шапкой машет. И заскрипят пудовые весла на кленовых бабайках. Как крылья поднимаются и опускаются они, и кланяются мерно казачьи головы, сверкая упрямыми затылками, и крутит буря чубы косматые.

II

С песнями возвращаются победители. Подходят запорожцы к Днепровскому лиману, а донцы, вместе поработавшие, - к донским гирлам.

На всех "чайках" паруса из дорогих тканей шелковых, а у самого кошевого на "чайке", коврами убранной, - из шалей турецких.

А то конными полками вся Сечь на Польшу ударит. И двигалось войско запорожское по степям бескрайним, и зажигались на границах польских сторожевые огни тревожные, предупреждающие о приближении запорожского войска... горячо приготовлялись к боям, а ............................................................................. вдали

Подобно сотне черных нитей,
Как бы ползущих из земли,
То словно слившихся в огромный
Клуб черной пыли, то опять
Вдруг расплываясь - тучей черной
Неслась казацкой силы рать.
Все ближе... ближе... Слышны клики,
Видны отдельные полки,
Стучат копыта, блещут пики,
Горят на солнце бунчуки...
Кто как. Кто в чем. На том папаха,
Из черна соболя окол,
На этом рваная рубаха,
На этом бархат... Этот гол,
И лишь полгруди закрывают
Усы аршинной долины,
Зато оружьем щеголяют
Степей удалые сыны...

И бегут гарнизоны польские, и пылают города и местечки.

Кровь и пламя - поминки за сожженных в медных быках и зарубленных на эшафотах Варшавы запорожских атаманов.

* * *

И вернутся в Сечь с новой славой казачьей, да с добычей богатой, и гремит разгул по куреням, песни, да пляски, да музыка. Все было в Сечи - только женщины не допускались, и никогда ни одна женщина не была в куренях...

Но не всегда была и победа. Бывало, что половина бойцов не вернется: кто в плен попадет, кто в битвах погибнет. Опустеет Сечь, да ненадолго. Опять народ набежит. А то особо удалые казаки, ватажки, разбредались по сторонам, доходили до границ Польши и до самого Дона, набирали удальцов и вели их в Сечь, по пути добывая в стычках и коней, и оружие... и вновь пополнялась Сечь удальцами в новых походах на защиту окраин от набегов поляков, татар и турок...

Русские цари старались дружить с Сечью, защитницей своих владений, посылали им свои дары... и было так до Екатерины II, которая разгромила Сечь, не признававшую ее власти.

Это было летом 1775 года. Подлым способом была взята Сечь. Лукавый Потемкин, оскорбленный в своем величии, которого Сечь и знать не хотела, ввел свои войска в Сечь, и во время пира, который дали им доверчивые запорожцы, Сечь была занята и разогнана.

Расползлась Сечь. Кто ушел в Турцию, кто в гетманщину, атаман увел свой курень, и образовалось из них Кубанское и Черноморское казачество и пластуны.

Во время разгрома Сечи, ровно 150 лет тому назад, был схвачен и увезен в Москву непокорный Екатерине и враг Потемкина, последний кошевой атаман, властитель Сечи Запорожской - Колнышевокий. Не мог простить властолюбивый Потемкин непокорного Колнышевского, которого много лет подряд выбирала Сечь атаманом. Он был привезен в Москву, посажен в тюрьму, по всей вероятности, пытан и в 1776 году отправлен на Белое море, в Соловецкий монастырь, где брошен в ужасную подземную тюрьму под одной из башен. Пробыл он в этой тюрьме, как неизвестный преступник, без имени, более двадцати лет, никем не видимый, и только с воцарением Павла был переведен в надземную тюрьму, и ему, наконец, вернули его имя и разрешили жить вместе с монахами. Все еще он был бодр. Из накопившихся в монастырской казне денег, присылавшихся на его содержание, Колнышевский соорудил для монастыря евангелие и церковную утварь и умер сам в 1803 году. На каменной плите его могилы у стены монастыря начертано: "Последний атаман Великого Коша Запорожского... Колнышевский (имени я не помню) скончался в 1803 году". О могиле этой почему-то молчали монахи. Открыл ее в конце прошлого столетия историк запорожских казаков Дм. Ив. Эварницкий, который, вернувшись с Соловков, был у меня в Москве и рассказал все это.

О запорожцах - целая литература. Кто не читал Гоголя, Гребенко, Карецкого?! Наконец, ряд томов "Истории Запорожских Казаков" - огромный труд профессора Дмитрия Ивановича Эварницкого, ныне состоящего хранителем государственного музея древностей запорожских в Екатеринославе.

Эварницкий - друг И.Е. Репина, давший ему тему для его знаменитой картины "Письмо к султану". Это запорожцы с Чертомлыцкой Сечи во главе с атаманом Сирко пишут письмо к султану турецкому. На этой картине художник увековечил своего друга - Дмитрия Ивановича Эварницкого: как живой он сидит со своей улыбкой в фигуре писаря.

Еще слове одно.

У Пушкина, который тоже не забыл запорожцев, самозванец говорит о себе, как он

Бежал в Сечь Запорожскую,
Владеть конем и саблей научился,
Явился в Польшу к вам и т.д.

Был ли самозванец в Запорожье, да еще и кто такой самозванец, - недоискано и неведомо.

Но я еще десятилетним гимназистом слыхал от своего деда, Петра Ивановича Мусатого, отца моей матери, что Пушкин писал верно, самозванец был в Запорожье, - он слыхал это от отца своего, Ивана Усатого, бежавшего на Кубань, где родился и вырос мой дед, прибавивший потом - не знаю почему, - когда он очутился в 50-х годах в Вологодской губернии, букву М, тогда и его отец и старики все время только и жили воспоминаниями о Запорожье.

Много лет спустя, на турецкой войне, среди кубанцев-пластунов я слыхал интереснейшую легенду, переходившую у них из поколения в поколение, подтверждающую пребывание в Сечи "Лжедимитрия".

Когда на коронацию Дмитрия прибыли наши запорожцы почетными гостями, то их поставили около самого красного крыльца, откуда выходил царь. Ему подвели коня и поставили скамейку, с которой он, поддерживаемый боярами, по царским обычаям должен был садиться.

- Вышел царь, спускается... мы глядим на него и шепчемся, - рассказывали депутаты своим детям.

- Знакомое лицо и ухватка. Где-то мы его видали?

Спустился царь, отмахнул рукой бояр, пнул скамейку, положил руку на холку, да прямо, без стремени, прыг в седло - и как врос. А мы все разом:

- Це наш, Грицко!

А он мигнул нам, да - и поехал...

_____________________

Без изменений повторяю слышанный мною рассказ.


Опубликовано: Всемирная иллюстрация. 1925. № 9-10.

Гиляровский Владимир Алексеевич (1855-1935) - писатель, журналист, бытописатель Москвы.


На главную

Произведения В.А. Гиляровского

Храмы Северо-запада России