З.Н. Гиппиус
Благоухание седин. О многих
(Из книги "Живые лица")

На главную

Произведения З.Н. Гиппиус


1

Можно ли писать о тех, кого встречал в годы ранней юности? Можно, только очень трудно. Юность занята собою, на окружающих смотрит вполглаза. Самый неблагодарный, да и неприятный возраст - семнадцать - двадцать лет. К жизни еще не привык; к себе самому тоже; ни жизни, ни смерти, ни людей не понимаешь, а между тем убежден, что отлично все видишь, понял и даже во всем слегка разочаровался.

Досадно это юное невнимание к внешнему, усиленное внимание к себе. Но оно естественно, ничего не поделаешь. Я буду писать о юных встречах - о знаменитых стариках - просто что заметилось и что и как запомнилось (соблюдая всегдашнее мое правило - держаться лишь свидетельства собственных ушей и глаз. Сведения из третьих, даже вторых рук опасно сливаются со сплетнями). Если придется кое-где упоминать о себе, прошу меня извинить: это возраст. Седовласые друзья мои извиняли не только неблагодарный возраст, но и соответственно неблагодарный вид мой: вид и манеры избалованного подростка. Журналы уже печатали мои "произведения", но и это не делало меня солиднее.

Старая литература в то время была на кончике. Достоевский, Тургенев, Алексей Толстой умерли; но некоторые, если не столь знаменитые, все же известные, "высоко держали знамя" русской литературы: были живы Полонский, Майков, Плещеев, Григорович, Вейнберг... не говоря о других, ныне забытых.



Был, наконец, жив Лев Толстой (его, впрочем, мне пришлось увидеть много позже).

Признаться, меня в первое время удивляло, что и эти "еще живы". Удивляло не разумно, конечно, а в ощущении: если в хрестоматии учишь стихи Пушкина, Полонского и Плещеева, если с одиннадцати до шестнадцати лет одинаково читаешь Гоголя, Толстого, Григоровича и Достоевского, начинает казаться, что всех их, без изъятия, давно нет как людей - есть их книги. Это, впрочем, странное чувство, его трудно передать, а юности оно свойственно.

Первым знакомцем моим был Плещеев. С него у меня и началось влечение к "благоуханным сединам". "Благоуханье седин" - не теперешнее, а именно тогдашнее мое выраженье.

А.Н. Плещеев заведовал стихотворным отделом "Северного вестника" (самая первая редакция: Анна Михайловна Евреинова с мопсом, издание Сабашниковой).

Мы пригласили Плещеева обедать и решили постараться: знали, что он любит покушать.

Приехал он с очень тонкой любезностью: привез мне на прочтение редакционные стихи. Я, не без гордой радости, соглашаюсь ему "помочь".

- Это вот, - говорит Плещеев, - настоящие поэты. Льдов - молодой, но уже печатался. Аполлон Коринфский... А это - не знаю, всякие, в редакцию присланы...

Мне, однако, и льдовские не очень нравятся: врожденное, верно, чувство к стихам. Я ведь и самого Плещеева считаю "детским" поэтом и уже отлично понимаю, чем пушкинский "Пророк" лучше лермонтовского.

Стараюсь убедить себя, что к "живым" поэтам надо быть снисходительнее (хотя почему?), но льдовские, вот эти, все нс нравятся: ...И грезят ландышей склоненные бокалы О тайнах бытия...

Мережковский кричит, что Льдов настоящий поэт, что у него есть "дивные" стихи: Как пламя дальнего кадила, Закат горел и догорал. Ты равнодушно уходила, Я пламенел - я умирал...

Плещеев склоняется и к "бокалам", я скромно не противоречу. Зато из вороха несчастных "неизвестных" извлекаю немедля презабавные строки - описание весны: Лес листвою одеётся, Зеленеют деревья, И в кустах уж раздается Громкий голос соловья...

Плещеев мне очень нравится. Он большой, несколько грузный старик с гладкими, довольно густыми волосами, желто-белыми (проседь блондина), и великолепной, совсем белой бородой, которая нежно стелется по жилету. Правильные, слегка расплывшиеся черты; породистый нос и как будто суровые брови... но в голубоватых глазах такая русская мягкость, особая, русская, до рассыпанности, доброта и детскость, что и брови кажутся суровыми - "нарочно".

Нравилось мне в Плещееве и его добродушное эпикурейство. Когда-то он имел состояние, но покойный Щедрин говорил, что он его "в Москве на сладких пирожках проел". И на хлебосольстве, вероятно. Теперь, в Петербурге, он жил стесненно, почти в нужде. Получал из "Северного вестника" грошовое жалованье...

Против образа Спаса Преображения у Плещеевых скромная квартира в партере, с очень низкими потолками. Случались там вечеринки (не часто). И когда набьется куча всякого народу, старых, молодых, знаменитых и неизвестных, - душно. Молодежь пела хором, потом затевались танцы. Старик Плещеев так бодро и благостно глядел на танцующих, что вот, кажется, сам сейчас пойдет вальсировать.

Мы бывали в семье Плещеева и запросто. Сына его тогда не помню, а лишь вторую жену, Катерину Михайловну, ее дочь, молоденькую Любочку, и дочь Плещеева от первого брака, Леночку, представительную, красивую блондинку с изящными руками.

К нам Плещеев любил приходить один, обедать или так. Мы болтали о стихах и о чем придется. Ему нравилась моя живость и юность: уверял, что юность сто вообще "расшевеливает".

О стихах мы, однако, говорили больше о редакционных, и если о литературе - то скорее о современных литературных делах и делишках. Раз, впрочем, Плещеев рассказывал о Некрасове: как Некрасов поздно ночью читал ему у себя вслух только что написанную поэму "Рыцарь на час". И читал так, что когда дошел до известных строк обращенья к матери: ...Уведи меня в стан погибающих За великое дело любви...

то и Плещеев, и сам Некрасов (кажется, был и еще кто-то) плакали, Плещеев даже рыдал, уронив голову на стол.

Плещеев рассказывал об этом очень просто, но когда рассказывал, было понятно, что и нельзя иначе и что сам в ту минуту, верно, так же бы плакал.

Никогда Плещеев не говорил ни о Полонском, ни о Майкове. И вот я, приглядываясь к петербургской жизни, делаю открытие: существует какая-то черта, разделяющая литературных людей, литературных стариков, да и всех вообще, пожалуй. Есть, оказывается, "либералы", как Плещеев, Вейнберг, Семевский, и затем другие, не либералы или менее либералы. Самым худшим считался еще незнакомый мне старик Суворин, редактор "Нового времени". Газету все читают, а писать в ней "нельзя".

Но как все-таки удивляло меня вначале: вот два поэта, их мы и называть привыкли вместе, и в хрестоматиях они рядом, и оба "живы" оказались, и в одном городе живут: Плещеев и Полонский. А никогда не видятся, друг у друга не бывают... Лишь понемногу начинаю я разбираться. Полонский? Да, и он старый русский поэт, и в тех же хрестоматиях напечатан, и так же небогат, как Плещеев, и даже в квартире, чуть получше плещеевской, почти такие же низкие потолки - только и разницы, что она на самой вышке, на пятом этаже, а плещеевская совсем на тротуаре. И у Полонского в семье молодежь - юная дочь, сыновья-студенты... Но Полонский - цензор. Теперь ли цензор или был во время оно, не знаю, однако уже понимаю смутно: Плещеева, с его прекрасной, почтенной бородой и стихотворением "Вперед, без страха и сомненья!" - должна разделять некая бездна с цензором, который "запрещает". У П.И. Вейнберга тоже великолепная борода (в другом стиле) и свое, соответственное, стихотворение "Море" - Бесконечной пеленою Развернулось предо мною...

и Вейнберг тоже не бывает на пятницах Полонского-цензора...

Таковы мои первые, формальные наблюдения. Детали от меня еще ускользают: почему мы - я, Мережковский и другие молодые литераторы и даже некоторые не совсем молодые - можем быть и у Плещеева, и у Полонского... и ничего? Почему у Суворина, к примеру, и мы бывать не можем, хотя он не цензор?

Но эти детали не очень беспокоят меня; я с удовольствием пока что иду и к Полонскому.

2

"Пятницы" Полонского - совсем другое, нежели вечеринки Плещеева. Разницу я еще не могу определить, ибо это оттенок, но я ее чувствую.

Большая зала с окнами на две улицы, Знаменскую и Бассейную (вышка Полонского - угловая). Во всю длину залы - накрытый чайный стол (часто, бывало, думаю: и откуда такая длинная скатерть?).

За столом - гости.

Сухонькая, улыбающаяся хозяйка (вторая жена Полонского, Жозефина А.). У окон где-то рояль, а в самом углу, над растениями, громадная белая статуя... Амура, кажется. Ее отовсюду видно, в зале только она да этот чайный стол.

Гостей всегда приходит много, но не тесно, ибо гости меняются: когда приходят новые, встают и уходят те, кто чай кончил.

Уходят через маленькую гостиную в кабинет хозяина, который в зале никогда не присутствует. Он сидит в этой довольно узкой комнате, неизменно на своем месте, в кресле за письменным столом.

Вижу этот стол и за ним, лицом к двери, большого угловатого старика - Якова Петровича. Кресло не очень низкое. Полонский сидит бодро, сутулясь чуть-чуть. Рядом его костыли.

У него нет белоснежной бороды Плещеева. Борода не короткая, но и не длинная, и весь он скорее серый, чем белый: весь в проседи. Глаза ужасно живые, и прегромкий голос. То кричит весело, то трубит сердито или торжественно. Иногда стучит костылем.

От приходящих в кабинет гостей его отделяет письменный стол, и гости сидят прямо перед Полонским, на стульях или на диване у стены. Он и говорит со всеми вместе, точно всегда немножко с эстрады. Впрочем, бывает, что кто-нибудь садится на стул сбоку, поговорить поближе.

Ко мне Полонский проявил сразу большое благоволенье. Часто усаживал около себя.

Гости в кабинете подбирались все солидные, вероятно, известные (не мне, в то время). Молодежь - дети Полонского со своими гостями, студентами и барышнями, хохотали в смежной комнате, куда была открыта дверь.

Признаюсь: вначале эта смежная комната возбуждала во мне грустную зависть. Ужасно хотелось туда, к ним, где было так весело. Хотелось - и увы, было невозможно. Что ж такое, что мне лет меньше, чем многим из них; они - петербургская "молодежь", и у них свои дела. Я - другое, я уже литератор, я печатаюсь. Мне надо сидеть в кабинете и слушать, что говорят литераторы.

Безвыходность положения смирила меня. Что ж, постараемся и здесь не скучать. Если бы дверь они, однако, затворяли!

Полонский охотно говорит о себе, о своих стихах. Рассказывал, какие именно слова он создал, первый ввел в литературу. Если Достоевский бросил слово "стушеваться", то он, Полонский, создал "непроглядную" ночь. Меня, по правде сказать, эти "новые" слова не пленяли, уже казались банальностями. Удивило только открытие, что слово "предмет" не существовало до Карамзина: он оказался его творцом.

Полонский, когда его просили, с удовольствием читал стихи, и это бывало нередко.

Читал он любопытно, совсем по-своему. Так же, вероятно, как читал и не на этой домашней "эстраде", за письменным столом, а на настоящей, где мне слышать его не пришлось.

Читал густо, тромбонно, с непередаваемой, устрашающей завойкой. Его чтение у меня в ушах, я могу его приблизительно "передразнить", но описать не могу. Плещеев и Вейнберг читали с тем условным пафосом, которого требовал тогдашний студент. Чтение Полонского было другое. Сначала делалось смешно, а потом нравилось. Есть фо-орма, - но она пуста! Краги-иво, - но не красота!

Эти строчки, сами по себе недурные, значительные во всяком случае, производили большое впечатление в густом рыкании Полонского.

Так же декламировал он и свое единственное, считавшееся "либеральным", стихотворение: Что мне она? Не жена, не любовница, И не родная мне дочь. Так почему ж ее доля проклятая Спать не дает мне всю ночь?..

Не знаю, как случилось, что другое его, воистину прекрасное, стихотворение не пользовалось популярностью, и сам Полонский не читал его (при мне), и с эстрады его, кажется, редко читали другие. Легко представляю себе, как громовержно продекламировал бы его Яков Петрович: Писатель, если только он Волна, а океан Россия. Не может быть не возмущен, Когда возмущена - стихия. Писатель, если только он Есть нерв великого народа, Не может быть не поражен, Когда поражена - свобода!

Но "студент" требовал, чтобы его звали "вперед, без страха и сомненья", доверял только белым бородам, и какие стихи, хорошие или плохие - ему было в высокой степени наплевать.

Кого только не приходилось видеть на пятницах Полонского! Писатели, артисты, музыканты... Тут и гипнотизер Фельдман, и нововременский предсказатель погоды Кайгородов, и рассказчик Горбунов, и семья Достоевского, и Антон Рубинштейн... На ежегодном же вечере-монстре, в конце декабря, в день рождения Полонского, бывало столько любопытного народа, что, казалось, весь Петербург выворотил свои заветные недра.

Хозяин сидел там же, на том же месте, за письменным столом, и торжественно принимал поздравления. Впрочем, однажды в этот день он продвинулся на своих костылях в залу; ненадолго, лишь пока Антон Рубинштейн, оторванный от игры в карты и набросившийся на клавиши, с таким озлоблением и с такой силой терзал рояль, точно это был его личный враг.

Все комнаты отворены и все полны народу. Никаких танцев (и карточный стол всего один, специально для Рубинштейна: по пятницам карты никому не разрешались). Гости все солидные, с сановными лицами и даже со звездами... Жена графа Алексея Толстого, изящно-некрасивая, под черным покрывалом, как вдовствующая императрица, улыбается тем, кого ей представляют... Мне подумалось: а ведь это ей написано: Средь шумного бала, случайно, В тревоге мирской суеты, Тебя я увидел, но тайна Твои покрывала черты...

Все ли знают, что бал этот - маскарад, "тайна" - просто маска и покрывала она редко-некрасивые черты лица? Люблю ли тебя - я не знаю, Но кажется мне, что люблю...

Какая магия в этом стихотворении! И какое волшебство - душа человеческая! Не видел лица - и лишь "казалось", что любит. Увидал - такое некрасивое (в молодости она была еще некрасивее) - и вот уже наверно знает, что любит...

Среди толпы, то в той, то в этой комнате прохаживался особняком какой-то странноватый человек. Мы с ним все поглядывали друг на друга, я на него, он на меня. Не очень высокий, худощавый, походка неторопливая, зацепляющая каблуками пол. Бледный... старик? нет, неизвестного возраста человек-существо, с жилистой птичьей шеей и - главное (это-то меня и поразило) - с особенно бледными, прозрачно-восковыми большими ушами. В этих ушах было даже что-то жуткое.

Все ходит ушан, все посматривает. Ни с кем не говорит. Нет, вот остановился, разговаривает с дочерью Достоевского... Опять пошел. И возвращается. Ах, теперь они о чем-то разговаривают с Минским. Надо спросить Минского.

Но Минский затерялся в толпе и нашелся только через долгое время, когда ушан совсем исчез.

- Скажите, пожалуйста, кто это был... с ушами? Подошел к вам недавно, у окна?

- Как, вы не знаете? А он меня о вас спрашивал. Да это Победоносцев!

3

Я вернусь к Полонскому, ибо помню еще одну черту в нем, не лишенную интереса, но сейчас мне хочется дорисовать милый облик все-таки первого из моих старых друзей - Плещеева.

Мы часто виделись, а если не виделись, то писали друг другу записочки и даже целые письма. Когда же летом разъехались - он на дачу, на станцию Преображенскую, мы - под Москву, переписка наша стала необыкновенно оживленной. Я как будто вижу его меленький-меленький черный почерк, на небольших почтовых листиках, по линейкам. О чем только не писал он мне! И о стихах, и о жизни, и о людях, и о даче... Но тон был всегда прелестный: никогда - как старший пишет младшему; детская и нежная шутливость, ну совсем точно не лежало между нами четырех десятков лет.

Писал о журнальных делах... И вдруг однажды такое письмо: "...скажите Дм. С-чу (Мережковскому), чтобы он не спешил искать издателя для своих двух книг и к Суворину подождал бы обращаться: я, может быть, сам их издам. Вы удивитесь, спросите, откуда у меня деньги? Дело в том, что случилась неожиданность: я, кажется, скоро буду богат, и очень богат..."

Действительно неожиданность: на голову Плещеева свалилось громадное наследство. Боюсь напутать, но, кажется, от какой-то дальней родственницы, на которую он и рассчитывать почти не мог. Наследство спорное, однако после хлопот его утвердили, и Плещеев очень быстро со всей семьей уехал в Париж.

В тот год, к весне, и мы с Мережковским решили съездить недель на шесть за границу - в Италию.

Это было мое первое заграничное путешествие. По России-то пришлось покататься - "от финских хладных скал до пламенной Колхиды", но Европа... ведь Европа совсем другое!

И она захватила меня с самой Вены. Венеция, первый итальянский город, так навсегда и осталась в воспоминании "самым первым городом на свете".

Мы жили там уже две недели, когда раз Мережковский, увидев в цветном сумраке Св. Марка сутулую спину высокого старика в коричневой крылатке, сказал:

- А ведь это Суворин! Другой, что с ним, - Чехов. Когда они выйдут на площадь, я поздороваюсь с Чеховым. Он нас познакомит с Сувориным. Буренину я бы не подал руки, а Суворин, хоть и того же поля ягода, но на вкус иная. Любопытный человек, во всяком случае.

Чехова мы оба считали самым талантливым из молодых беллетристов. Мережковский даже недавно написал о нем статью в "Северном вестнике". И однако меня Чехов мало интересовал: детское убеждение, во-первых, что все равно никто из теперешних не сравнится с Гоголем, Толстым и Достоевским, а во-вторых, и безотносительно писанья Чехова казались мне какими-то жидкими. Ну а познакомиться со "страшным" Сувориным хотелось: и привычка к старикам, да и любопытно.

Я отступаю от моей темы, касаясь Суворина: ведь его седины совсем не "благоухали". Позволяю себе такое отступление ради интереса, который имеет его характерная для России личность.

Но ранее я, кажется, дерзну на еще большую вольность: скажу несколько слов о Чехове. А у него не только не было "седин", но даже чувствовалось, что никогда никаких и не будет. Не оттого, что приходила мысль о его ранней смерти. Но оттого, что Чехов, мне по крайней мере, казался природно без лет.

Мы часто встречались с ним в течение всех последующих годов, и при каждой встрече он был тот же, не старше и не моложе, чем тогда, в Венеции. Впечатление упорное, яркое; оно потом очень помогло мне разобраться в Чехове как человеке и художнике. В нем много черт любопытных, исключительно своеобразных. Но они так тонки, так незаметно уходят в глубину его существа, что схватить и понять их нет возможности, если не понять основы его существа.

А эта основа - статичность.

В Чехове был гений неподвижности. Не мертвого окостенения: нет, он был живой человек, и даже редко одаренный. Только все дары ему были отпущены сразу. И один (если и это дар) был дар не двигаться во времени.

Всякая личность (в философском понятии) - ограниченность. Но у личности в движении границы волнующиеся, зыбкие, упругие и растяжимые. У Чехова они тверды, раз навсегда определены. Что внутри есть - то есть; чего нет - того и не будет. Ко всякому движению он относится как к чему-то внешнему и лишь как внешнее его понимает. Для иного понимания надо иметь движение внутри. Да и все внешнее надо уметь впускать в свой круг и связывать с внутренним в узлы. Чехов не знал узлов. И был такой, каким был - сразу. Не возрастая, естественно был он чужд и "возрасту". Родился сорокалетним - и умер сорокалетним, как бы в собственном зените.

"Нормальный человек и нормальный прекрасный писатель своего момента", - сказал про него однажды С. Андреевский. Да, именно - момента. Времени у Чехова нет, а момент очень есть. Слово же "нормальный" точно для Чехова придумано. У него и наружность "нормальная", по нем, но моменту. Нормальный провинциальный доктор, с нормальной степенью образования и культурности, он соответственно жил, соответственно любил, соответственно прекрасному дару своему - писал. Имел тонкую наблюдательность в своем пределе - и грубоватые манеры, что тоже было нормально.

Даже болезнь его была какая-то "нормальная", и никто не мог себе представить, чтобы Чехов, как Достоевский или князь Мышкин, повалился перед невестой в припадке "священной" эпилепсии, опрокинув дорогую вазу. Или - как Гоголь, постился бы десять дней, сжег "Чайку", "Вишневый сад", "Трех сестер" и лишь потом умер. Иногда Чехов делал попытки (довольно равнодушные) написать что-нибудь выходящее из рамок нормального рационализма. Касался "безумия" (не безумие ли Гоголь, не безумие ли черти Достоевского и даже старец Зосима, да и Толстой не безумец ли со своим "Хозяином"?), но у Чехова в таких вещах выходило самое нормальное сумасшествие, описанное тонко, наблюдательно, даже нежно и - по-докторски извне. Или же получалось - это гениально сказал про "Черного монаха" один мой друг - просто "мрачная олеография".

Так же извне смотрел Чехов и на женщину - ведь он мужчина! и в нем самом ни одной черты женской! Он наблюдает ее, исследует ее; нормально ухаживает, если она ему нравится, нормально женится. Очень показательны в этом смысле его письма (недавно выпущенные) к невесте и жене. Как все в них "соответственно", все на своих местах и как "нормально"!

Чехов, уже по одной цельности своей, - человек замечательный. Он, конечно, близок и нужен душам, тяготеющим к "норме" и к статике, но бессловесным. Он их выразитель "в искусстве". Впрочем - не знаю, где теперь эти души: жизнь, движение, события все перевернули, и Бог знает, что сделали с понятием нормы. Ведь и норма - линия передвижная; Чехов был "нормальный человек и писатель момента", то есть и нормы, взятой в статике.

Отступление мое, однако, затянулось. Давно пора вернуться в Венецию.

"Страшный" Суворин (он даже у "цензора" Полонского не бывал!) мне понравился. Какой живой старик! Точно ртутью налит. Флегматичный Чехов двигался около него как осенняя муха. Это Суворин "вытащил" его за границу и явно "шапронировал" [От фр. chaperonner - сопровождать]. показывал ему Европу, Италию. Слегка тыкал носом и в Марка, и в голубей, и в какие-то "произведения искусства". Ироничный и умный Чехов подчеркивал свое равнодушие, нарочно ничему не удивлялся, чтобы позлить патрона. С добродушием, впрочем: он прекрасно относился к Суворину.

Но было в Чехове немножко и настоящего безразличия к "чудесам Европы". У него уже имелся на них свой, чеховский, взгляд. Суворин, смеясь, с досадой, жаловался:

- Вот, все просится скорее в Рим. Авось, говорит, там можно где-нибудь хоть на травке полежать!

Последние дни в Венеции мы провели почти вместе. Всякий вечер гуляли по городу, потом шли пить фалерно в роскошный длинный салон суворинских апартаментов, в лучшей гостинице на канале. Салон этот был увешан венецианскими безрамными зеркалами и люстрами со сверканьем стеклянных подвесок. Золотое фалерно тоже сверкало. И все были веселы. Веселее всех Суворин. Болтал без умолку, даже на месте усидеть не мог, все вскакивал. Каждую минуту мы с ним затевали спор. Спорил горячо, убеждал, доказывал, отстаивал свое мнение и... вдруг останавливался. Пожимал плечами. Совсем другим тоном прибавлял:

- А черт его знает! Может, оно все и не так.

Меня эти его переверты, к собственному мнению презрительные, тогда просто забавляли. Лишь вдолге (мои личные отношения с Сувориным Венецией не кончились; встречались мы, положим, редко, случайно, но временами начинали переписку, довольно резкую), лишь очень вдолге стал мне понятен глубокий душевный нигилизм этого примечательного русского человека. Талантливый, с хитрецой умный, он всего себя, черт знает почему, даже без удовольствия, душевно выпустил в трубу. По-русски.

Очень русское было у него и лицо. Как у Плещеева, как у Полонского. Но Плещеев, хоть и звал "вперед, без страха и сомненья", был настоящий русский барин, родовитый, мягкотелый, с широкой повадкой, с ленцой. В чертах Полонского - меньше добродушия; мелькало что-то чуть-чуть от петербургского чиновника. Настоящим чиновником, из важных, смотрел красивый, сухонький, подобранный Майков с пронзительно-умными глазами. Должно быть, Тургенев имел барственно-помещичий вид: его не сохранил или не достиг слишком живой и мелочный Григорович, когда (в те годы) устроил свою прическу и бородку "совсем под Тургенева".

А у Суворина было тоже русское, но русское мужицкое лицо. Не то что грубое, и сказать, что в Суворине оставалась мужиковатость, никак нельзя. Но неуловимая хитринка сидела в нем; и черты, и весь облик его - именно облик умного и упрямого русского мужика. Седоватая борода не коротко подстрижена; глаза из-под густых бровей глядят весело и лукаво; зачесанные назад волосы (прежде, верно, русые) еще не поредели, только зализы на лбу. Оттого что высок, сутулится, голова немного уходит в плечи.

Моя живость, очевидно, нравилась ему, как Плещееву; но чужая молодость, чтобы самому молодеть около нее, была ему не нужна: имелся как будто достаточный запас собственной.

Вечера наши кончались тем, что Суворин и Чехов шли нас провожать в нашу скромную гостиницу. Я - впереди с Сувориным, за нами Чехов и Мережковский. Пока мы продолжаем наш спор, и Суворин горячится, и отлетают во все стороны полы его коричневой размахайки, Чехов ровным баском своим рассказывает, что любит здесь, попозднее, спрашивать каждую итальянскую "девочку" - quanto? [сколько (ит.)] более подробных наблюдений, за неумением говорить по-итальянски, ему не удается сделать, так, по крайней мере, хоть узнает, до чего может дойти дешевизна. Он уже встретил одну, которая ответила ему: "cinque..." [пять (фр.)]

Мы все в одном и том же купе выехали в Пизу. Дорогой спорили о Буренине. Впрочем, не спорили: на все мои резкости Суворин виновато пожимал плечами и говорил:

- Да, черт его знает... Нехороший человек, нельзя сказать, чтобы хороший...

Начиная с Пизы, Суворин и Чехов стали нас неудержимо обгонять. Из Пизы они уехали через несколько часов, на другой же день. Во Флоренции мы их застали на кончике - Чехову Флоренция вовсе не понравилась. Ехали марш-маршем. В последний раз столкнулись в Риме, в белой церкви Сан-Паоло. Солнечный день. Голубые и розовые пятна - от цветных стекол - на белом мраморе. Опять живой и быстрый Суворин, медлительный Чехов... Уж не знаю, удалось ли ему тут, в Риме, где-нибудь "на травке полежать"...

4

Мы рассчитывали быть в начале мая уже в России. Но вот середина мая, а мы - в Париже! В новом для меня Париже, с совсем еще новенькой Эйфелевой башней, ведь ее не так давно, к последней выставке, построили. Еще и парижане к ней не привыкли.

Что же случилось?

Случилось, что пришло в Рим очаровательное, нежное письмо Плещеева: раз уж мы за границей - как не приедем к нему? "...Ну хоть ненадолго, если б вы знали, как тут хорошо! Май - лучший месяц в Париже. Приезжайте прямо в мою гостиницу..."

Гостиница эта оказалась отелем "Mirabeau" (тогда еще не перестроенным). Широкий балкон плещеевских апартаментов выходит на улицу, и прямо передо мною - скромная, золотая вывеска "Worth". Налево сереет вандомская колонна, внизу весело позванивают бубенчики фиакров.

- Правда, хорошо? - спрашивают нарядные дочери Плещеева, показывая мне "свой" Париж. - А как вас папа ждал!

Старик тоже с нами. А потом мы пьем чай за круглым столом, в салоне. Алексей Николаевич оживлен. Очень обрадовался мне, да и я ему. В нем, впрочем, есть какая-то перемена. Не та, что вот вместо низенькой залы на Спасской он сидит в кресле лучшего парижского отеля на rue de la Paix. Но он похудел, осунулся и в кресле сидит тяжелее; он, несмотря на оживление, больше "старик", чем был в Петербурге, когда взбирался к нам на пятый этаж.

Но это еще едва заметно. Париж его "расшевеливает", говорит он, как вечная молодость. Дома не сидится. Мы ходим с ним по улицам, едем в Булонский лес, а вечером - в кафе "Des Ambassadeurs", где молоденькая, тоненькая diseuse [мелодекламаторша (фр.)] в черных перчатках, Ivette Guilbert, производит фурор.

Бывает, что обед особенно вкусен (а Плещеев любит покушать); раз, после особенно плотной трапезы, он сказал: "Ну, теперь ведите меня в assomoir! [бойня (фр.)]" - и тотчас же сам добродушно расхохотался над собой:

- Тьфу ты, я хотел - в ascenseur! [лифт (фр.)] А лакеи-то глядят на меня: обедал-обедал, и вдруг еще ведите старика в ассомуар!

Но и тут, отдохнет немножко - и опять за цилиндр (он стал франтом):

- Пойдемте, хоть так, но бульварам пройдемся, поглядим!..

Внезапное богатство после нужды, да еще на старости лет, хотя бы для человека и состоятельного когда-то, - вещь нелегкая. А то, что разбогател Плещеев, "передовой" (как тогда говорили) поэт, со всем своим "светлым" прошлым (он был замешан в дело петрашевцев и даже приговорен к смертной казни) - все это положение не облегчало, а очень осложняло.

Однако могу засвидетельствовать, что неожиданная перемена судьбы не исказила ни одной черты в образе этого милого человека. Напротив, его нежная, по-русски немного безалаберная доброта, его невинное, трогательное эпикурейство только подчеркнулись. Он радовался каждой мелочи в Париже; радовался голубому небу, потом, в Швейцарии, и голубому морю в Ницце; радовался так, что на него весело было смотреть. Любил каждый трепет жизни, хватался за него, чувствуя, верно, что жизни уж немного осталось.

Сказал как-то:

- Что мне это богатство? Ведь вот только радость, что детей я смог обеспечить, ну и сам немножко вздохнул... перед смертью.

Здоровье его действительно очень пошатнулось, и даже на зиму он в Петербург не приехал, а очень хотел. С тех пор в России он бывал только летом, в Петергофе на даче. Там мы с ним, после Парижа и Ниццы, и виделись. Эти два года были для него решительным подарком Судьбы. Воистину жизнь "блеснула ему улыбкою прощальной".

"Вечерний день" его отгорел в Париже, поздней осенью. Кажется, он умер без страданий, внезапно.

Серый сумрак Казанского собора, панихида. В толпе замечаю там и сям мерцающие седины моих друзей - сверстников Плещеева.

При выходе Петр Исаевич Вейнберг наклоняет ко мне белую бороду и шепчет:

- А знаете, ведь хорошо, что он умер. Наследники выиграли дело, и все, что осталось, у него бы отняли. К счастью, он успел обеспечить семью.

Если так, тем удивительнее маленькое чудо, прощальная улыбка Судьбы, посланная этой милой, детской душе.

5

Полонский, как я понемногу убеждаюсь, считает себя обиженным, непризнанным... прозаиком.

Он по пятницам все чаще усаживает меня около себя, бесконечно рассказывает о себе, о своих литературных успехах... и "неуспехах", потому что, как он жалуется, его "ославили" поэтом и совершенно знать не желают его прозы. Между тем проза - повести, романы - ближе его сердцу, чем стихи, и написал он их немало, пожалуй не меньше, чем Тургенев.

- Что - стихи! И Тургенев писал стихи. Прескверные, положим... Кроме поэмы. Поэму его я любил...

Кончались эти разговоры (недолгие, гости отвлекали) тем, что Яков Петрович тяжело подымался со своего обычного места, стуча костылями ковылял к шкафику у боковой стены и вытаскивал неразрезанные экземпляры своих романов и повестей.

- Прочтите, прочтите, - ворчал он, делая на книгах нежные надписи, - Вот, сами судите. А как прочтете, я вам и другие томы дам. И напишите мне, что думаете.

Провожал меня с этими книгами нежно, благодарно - за то, что я буду их читать.

Случалось, что сам потом досылал мне новые томы. У меня долго хранились его письма, длинные, обстоятельные, история каждого романа - и опять негодующие жалобы, что проза его недостаточно оценена.

Почему он вдруг избрал меня в критики, и что ему был мой юный суд? Думаю, потому, что всем уже успел эти книги передавать, всех переслушать, а я - свежий человек, да и молодой "литератор" - новое поколение. Ну вот еще раз послушать, что скажут о его прозе, которую он, наверно, в глубине души считает не хуже тургеневской, а может быть, и лучше.

У меня создалось впечатление, что именно по отношению Тургенева у Полонского было обиженное чувство. Все признают Тургенева, а его, Полонского, проза неизвестна...

Тут я опять сделаю маленькое отступление. Через много лет, уже во время войны, вот что рассказывала нам о Тургеневе и Полонском Марья Гавриловна Савина.

Она приехала поздно, с какого-то концерта, в белую весеннюю ночь. (Последний раз: той же осенью она умерла).

Савина рассказывала неповторимо. Можно спорить о ней как об актрисе, но рассказчица она была гениальная. Очаровательный юмор в ее речах, то нежный, то злой - и всякий раз не в бровь, а прямо в глаз...

С Тургеневым у них был когда-то "голубой" роман. И до дня его смерти не прекращалась переписка. Савина рассказывала нам об его последних годах, о Кларе Милич...

- А когда он написал "Песнь торжествующей любви", я как раз гостила у него в Спасском-Лутовинове. И Яков Петрович Полонский тоже, они ведь были большими приятелями. Иван Сергеевич предложил нам прослушать только что оконченную вещь. Это и была "Песнь торжествующей любви". Читал вечером, на балконе, при свечах. Было самое начало лета, все цвело, и к ночи, тихой и теплой, сад особенно благоухал. Тургенев волновался, я чувствовала, что эта вещь ему дорога, у него даже голос звенел. Когда кончил, Полонский помолчал некоторое время, а потом встал и басом своим недовольно зарокотал: он-де ничего не понимает, и что это тут напущено... "Эта вещь тебе - нет, не удалась..." Тургенев не возражал, не спорил, но я сердцем чувствовала, как его Полонский своим отзывом на месте убивает. Притом я чувствовала, что Полонский говорит вздор, по глупости или по зависти, уж не знаю... А сама я ничего сказать не могла, не умела... Но Тургенев верно понял, что у меня на душе. Мы потом - Полонского уже не было - сошли вдвоем в темный сад и долго молча ходили среди благоуханья трав, и на скамейке так же молча сидели, и точно я этим как-то по-женски, по-бабьи, без слов его утешила, молчаньем сказала ему все, что хотела... А сад и тихая ночь мне помогали.

Романы Полонского, конечно, были непохожи на "чепуху" вроде "Песни торжествующей любви". В то старое время, они, дареные таким настоятельно-ласковым Яковом Петровичем, мне, пожалуй, нравились. Но ничего, ни тени от них не осталось в памяти. Даже странно, ведь прочитанное в юности, какое бы ни было, всю жизнь помнится. А тут - дотла исчезло. Должно быть, не так уж несправедливы были те, кто ценил прозу Полонского ниже тургеневской.

6

Из моих старых друзей и знакомых единственный, живший менее особняком, старавшийся поддержать какую-то "литературную среду" - был Петр Исаевич Вейнберг. Правда, он и не был таким всепризнанным русским поэтом, как Полонский, Плещеев, Майков. Кто почитали, уважали, знали; его "Море" обожала молодежь, но... все-таки он был, главным-то образом, переводчик, "Гейне из Тамбова", душа всех литературных вечеров, хранитель "честного" литературно-общественного направления. Худой, с приятными живыми манерами, весело-остроумный, он был совершенно лыс и в профиль походил на библейского пророка. Чудесная, с серым отливом борода его - не плещеевский веер: и борода у Вейнберга - как у Авраама.

Вероятно, в нем была еврейская кровь: не знаю, ибо этот вопрос никого, даже самого Вейнберга, не интересовал. Заслуженный литератор, знаток русского языка, талантливый стихотворец, всеми любимый Петр Исаевич - чего же еще? Надо сказать, что в тогдашней литературе "еврейский вопрос" вообще мало существовал (только с Надсона начал выдвигать его Бурении). А в "старой" литературе он решительно не имел места и значения. Не имел значения даже в глазах таких "нелиберальных" писателей, как Майков, друживший с Тертием Филипповым, или Полонский, близкий Победоносцеву.

Как бы то ни было, мне никогда, ни от одного старого, настоящего писателя не случалось ничего об этом слышать. Даже сам Суворин в разговоре стеснялся касаться еврейского вопроса, чувствуя, верно, что это, по коренным литературным традициям, "не принято". Мало того: гораздо позже, чуть ли не в 1906 году, на мое резкое письмо к нему по поводу его отношения к евреям конфузливо написал: "...что я могу вам на это ответить? Ничего я не могу ответить..."

Настоящая, исконная литературная среда, хотя существовали тогда уже разные кружки, Шекспировский и "понедельничное" Литературное общество, была все же только у Вейнберга. Он жил один, очень скромно. В его "подвале" на Фонтанке, маленькой квартирке у Аничкова моста, кого не встретишь! И не в отдельных писателях было дело, а именно в атмосфере литературной, в среде.

Но Вейнберг, так нежно, так верно любивший литературу старую, так знавший и ценивший ее традиции, даже быт, интересовался и новым, и пожалуй, более других. Он пытался схватить и понять, как умел, движение литературы во времени. Может быть, чувствовал, что ему суждено пережить почти всех своих сверстников (он и Чехова пережил!), что как-никак придется не одну еще перемену увидать. Да и был у него гибкий и живой дух.

Очень скоро, едва занялась заря декадентства (почти и не занялась еще), он дерзнул пригласить на традиционный вечер литературного фонда (ежегодный вечер в зале Коммерческого училища) меня. Надо знать тогдашнюю атмосферу, тогдашнюю публику, "старую" молодежь, чтобы понять, что со стороны Вейнберга это была действительно дерзость. Из года в год он устраивал эти вечера. Из года в год там читали Плещеев, Майков, Григорович, Потехин, сам Вейнберг, прежде, когда был здоров, - Полонский, а когда были живы - Тургенев, даже Достоевский...

И опять старики, тот же Григорович, Вейнберг и - я! Вейнберг, положим, очень хорошо относился ко мне лично, однако была у него тут немножко и шалость: вот вам, не одни мы, послушайте-ка и новенького! Мы порою чувствовали себя с ним как проказливые дети. Подымется шум - Вейнбергу и горя мало: пусть пошумят, тем веселее. Сам, бывало, выйдет со мной на эстраду несколько раз. А в конце, для полного успокоения, прочтет свое "Море", делая, впрочем, вид, что оно ему смертельно надоело, - он только уступает требованию публики.

Примешивая к старикам более молодых, Вейнберг приучал к ним мало-помалу публику. Но очень "мало-помалу"; добрая старая традиция все-таки преобладала на вечере Фонда.

Майков при мне читал только раз. Он читал очень хорошо. Был сухой, тонкий, подобранный, красивый, с холодно-умными, пронзительными глазами. В чтении его была та же холодная пронзительность и усмешка. Особенно помнится она мне вот в этих двух строках (из стихотворения "Дож и Догаресса"): ...Слышит - иль не слышит? Спит - или не спит?

Удивительно читал он и "Три смерти": Простите, гордые мечтанья, Осуществить я вас не мог. О, умираю я, как Бог, Средь начатого мирозданья!

Конечно, Майков был самый талантливый из всей плеяды поэтов того времени. Какой-то одной, нежной черточки не хватало его дарованию; оттого, вероятно, он и забыт так скоро и никогда не был любим, как Фет, например, который, по-моему, куда ниже Майкова.

Близки мы с Майковым никогда не были (да и кто был с ним близок? не припомню). Встречались часто, иногда он бывал у нас. Одно время увлекся романом Мережковского "Юлиан" и даже устраивал у себя чтения этого романа.

Совсем не производил впечатления "старика", так был бодр и жив. Смерть его показалась неожиданной; но в литературных кругах прошла почему-то не очень заметно. Впрочем, не знаю, нас тогда в Петербурге не было.

На вечерах Фонда и на других, им подобных, меня всего более занимала "артистическая". Там пришлось мне видать буквально всех известных и полуизвестных людей своего времени. Вот Фигнер - еще совсем молодой человек с каштановой бородкой, ходит в ожидании своего номера из угла в угол - волнуется. Жена его, красивая итальянка, Медея Фигнер, тоже ходит, по другой диагонали; тоже волнуется. Я с удивлением гляжу: оперные певцы, чего они волнуются? Они уверяют меня, что это всегда перед выходом. Профессиональное, должно быть. Савина, впрочем, сидит спокойно за столом и пьет чай. Короленко, уже седеющий, коренастый и черноглазый, говорит, кажется, с Гариным: высоченный беллетрист, написал "Детство Темы", которое все хвалят; мне - не нравится.

Но перейдем из этой светлой комнаты в другую, как бы совсем "за кулисы". Там сейчас интереснее. Там тесный кружок участвующих и неучаствующих писателей. Душа кружка - Григорович. Он рассказывает "анекдоты" (он вечно что-нибудь рассказывает) - вполголоса, чтобы не слышно было в зале. Времени много, потому что читает Ольга Шапир - "О любви", Вейнберг только что заглядывал в залу и объявил:

- Все пока прекрасно. Спит только один. Она еще не дошла до середины.

Григорович всегда рассказывает потрясающие вещи. Говорят, что он половину выдумывает, но не все ли равно, если интересно.

Мне долго не верилось, что это тот самый Григорович, автор с детства знакомых "Проселочных дорог", "Антона Горемыки". На портретах он - полный господин с бакенбардами. А этот - высокий, тонкий, подвижный, белая бородка у него коротко подстрижена (под Тургенева).

Мы с Григоровичем большие приятели. Постоянно встречаемся, весело болтаем. Он любезно меня расхваливает:

- Пишите! пишите!

И даже крестит маленькими крестиками, благословляя мой дальнейший литературный путь. А маленькие крестики потому, что нельзя же размахнуться большими где-нибудь на людях, даже в "артистической".

В артистической, то есть во второй, "за кулисами", он и рассказывал нам про Достоевского. Подробно и картинно описывал, как отца Достоевского, из врача сделавшегося помещиком, возненавидели мужики и в роще разорвали на глазах сына, Федора Михайловича, тогда еще мальчика. Я помню, что он говорил "на глазах" и спрашивал: "Ну мог ли Федор Михайлович забыть это? Мог ли? Это очень многое объясняет..."

Никто из нас такого рассказа ранее не слышал, и всех он потряс. А я и до сих пор не знаю, правда ли это или нет.

7

Неиссякаема была веселость и остроумие П.И. Вейнберга, как неиссякаемы его экспромты. Не существовало слова, на которое он тотчас не открыл бы рифмы. Переписывались мы с ним всегда стихами. У нас бывал он часто. Взбирается на наш пятый этаж, что ему трудненько, и пока взбирается, уже сочинил длинную оду, которую с порога декламирует, заканчивая: А затем, si vous aimez [если хотите (фр.)], Вот конфеты от Гурме.

В конце вечера все мы, небольшим кружком человек в шесть-семь, начинаем соображать, куда бы поехать ужинать. К Палкину? К Донону? Я и Мережковский предлагаем - в "Медведь". Спорят. Но тамбовский Гейне, песенки которого, вроде песенки о титулярном советнике и генеральской дочери, были некогда у всех на устах, подхватывает: Хозяева сказали ведь, Ну и поедем в "Медведь"!

И ехали, и там опять веселил Петр Исаевич своими экспромтами, рассказами о "преданьях старины глубокой". Был настоящий кладезь этих литературных преданий. Знал даже, что такое "безобразный поступок ,,Века“", журнала, о котором все забыли со всеми его поступками. Для будущего собирателя древних литературных мелочей скажу вкратце, что это был за "поступок": либеральный журнал какой-то или общество устроило литературный вечер и выпустило на эстраду очень красивую даму (чуть ли не тоже литературную) в "Египетских ночах" Пушкина. Дама столь выразительно прочла: Кто к торгу страстному приступит? Свою любовь я продаю! -

что вызвала бурю - несколько двусмысленных - восторгов. По поводу этих восторгов "Век" обрушился на устроителей вечера, да отчасти и на даму. Поднялась жаркая полемика, припутали к ней "женский вопрос", и "Век" (в нем тогда участвовал брат Достоевского) вместе со своим "безобразным поступком" - посягновением на "женскую свободу" - был посрамлен.

Раз как-то Вейнберг принес мне вместо конфет от Гурме красную сафьянную тетрадь для стихов. На первом листке шутливое посвящение: Хоть у вас седьмой этаж, Но любовь моя все та ж, Как была бы, если б вы Жили ниже дна Невы. Справьтесь в сердце вы любом, Чувства нет нигде такого, Как в дарящем сей альбом Старом Гейне из Тамбова.

И затем впоследствии внизу приписано: Три года прошло, леденеет уж кровь, Но к вам - точно так же пылает любовь.

(Эта тетрадь, где записывались потом и мои стихи целых пятнадцать лет, пропала в Совдепии вместе со всем моим архивом, далеко не лишенным исторического интереса).

Вейнберговская нежность к литературе вовсе не была только книжной. Вечно заседал он в каких-то комитетах, в Фонде работал бессменно, принимал всю мелкую литературную братию, бедствующим устраивал ссуды. Всех приходящих к нему, даже просто графоманов, терпеливо слушал. Кого следует - вышучивал, но с таким веселым, добрым юмором, что на него не обижались и графоманы.

Время, однако, шло. Старики, сверстники Вейнберга, уходили, умирали. В литературе народились новые течения. Вейнберг не мог примкнуть к ним, конечно, да и попыток к тому не делал, слишком был искренен. Но он по-прежнему относился ко всему новому с интересом и благостью: не была ли это все та же "русская литература", верным рыцарем которой он оставался?

Старческие немощи уже одолевали его (как он добродушно над ними шутил!). Ездил лечиться за границу, мы раз случайно встретились с ним в Германии. Тогда умер Чехов, помню, как огорчился, даже возмутился этой смертью Петр Исаевич: высоко его ценил. Впрочем, раньше как-то сознавался, что в Чехове ему чужд подход к жизни "уж очень мелочной, хмурой, без положительного... А ведь талант-то какой, тургеневский!" Я еще поддразниваю: "...положительного! Вы привыкли к писателям с „идеалами"! Теперь другие песни!"

Горького Вейнберг определенно не терпел, хотя и за ним признавал талант. В Андрееве просто ничего не понимал, и даже не хотел понимать, отмахивался от него. Мы часто болтали о современных писателях. Раз он сказал мне о Бунине, которого почему-то в Петербурге мы мало знали: "Этот - хороший писатель, крепкий. А только..."

- Только что? И он без "идеалов"?

- Нет; а что он любит? Надо ведь писателю что-нибудь без оглядки любить...

Вообще, Вейнберг не просто принимал всякий новый ветер, откуда бы он ни дул. Посильно разбирался, очень присматривался. Наиболее типичный из "стариков", один проживший несколько лет среди "новых" течений - не литературы только, но и жизни, - он был очень показателен. Где неизбежный разрыв между поколениями, где необходимая связь? Есть ли связь? Куда повернули дети, куда пойдут внуки?

При начале неорелигиозных веяний Вейнберг нередко приходил к нам (уже в третий этаж, но и это было ему трудно). Приходил и долго, серьезно расспрашивал, откуда этот уклон к религии, что он означает, что думаем мы.

Он называл себя материалистом. О, конечно. Все они, люди сороковых - семидесятых годов, так себя называли. Но было бы грубой ошибкой - я подчеркиваю это, я настаиваю на этом - смешивать "материализм" Плещеева, Вейнберга, Полонского, Майкова, Григоровича и тысячи их современников, просто русских интеллигентов, с материализмом позднейших поколений. Этот, так называемый "научный", всегда туп и нетерпим, роковым образом самодоволен. Он представляет из себя известный культурный срыв и неизменно кончается потерей понятия личности.

Ничего похожего на такой "материализм" не было у наших знаменитых (и не знаменитых) "стариков". Они просто не имели еще соответственных слов для изменившихся по времени чувств своих; называли себя "материалистами" в отличие от прежних бездумно "верующих"... церковников; но они, ей-Богу, и не понимали вовсе, что такое "материализм". Они сохраняли в целости все человеческие чувства, ни одно не было выщерблено - какие же они материалисты?

Впрочем, вопрос этот столь же интересен, сколь сложен, и я пока скажу одно: если уж называть русских людей того поколения материалистами, то разве идеалистическими, романтическими материалистами. Я не исключаю ни Белинского, ни Писарева, ни Чернышевского, ни даже Базарова - стоит перечесть "Отцов и детей"! Лишь тонкая пленка бессознания отделяла их от подлинной религиозности. Поэтому и были они в большинстве случаев "носителями высокой морали" (это старомодное выражение вовсе не смешно). Поэтому и могли в то время появляться люди крепости душевной изумительной (Чернышевский), способные на подвиг и жертву*. Настоящий материализм гасит дух "рыцарства". А скажут ли, что не было этого духа в тогдашней литературе нашей, да и во всей русской интеллигенции?

______________________

* Было бы интересно сравнить два тома "Писем к жене": Чернышевского из ссылки, из далекого, в снегах затерянного городка в Сибири, и Чехова из Ялты, которую он тоже называл местом своей "ссылки".

______________________

Но я говорю сейчас не об интеллигенции, не о путях ее, так страшно потом разделившихся, а лишь об одном из ее представителей, о скромном рыцаре старой русской литературы - о Вейнберге.

Он слушал печально и жадно то, что мы ему говорили. Да, но что ж, если он - "не верит"? И правда: за сколько долгих лет привык он думать, что не верит! Разве словами, в полчаса, можно победить эту привычку?

Но, вставая, уже уходя, он вдруг сказал:

- А должно быть, "там" все-таки что-то есть. Я ее видел.

Мы поняли, что она - женщина, которую он всю жизнь любил, умершая несколько лет тому назад.

- Как видели? Когда?

- Видел, вот как вас сейчас вижу. И не раз, а раза два-три за эти годы. Я лежу в постели, утром или вечером, и вдруг она войдет и сядет рядом. И говорит со мной, только не знаю, слышу ли я ее слова - или вижу, что она думает. Странно, я даже в первый раз не испугался и не назвал ее мысленно привидением... Тогда и пришло в голову, что, пожалуй, там что-то есть...

Подумал, улыбнулся и прибавил с прелестной своей привычной иронией:

- А может, это уж от старости... Признаки слабоумия старческого... Кто знает? Я знаю только, что видел ее, и в смерть ее с тех пор не верится...

Мы скоро после японской войны уехали за границу и в последние годы с Петром Исаевичем Вейнбергом не видались. Он скончался в Петербурге, кажется, летом 1908 года.

8

Рассказ мой о "благоуханных сединах" людей, встреченных на заре юности, окончен. Тут следовало бы поставить точку. Если я расскажу об единственной моей встрече еще с одним старцем - яснополянским, то уже в виде приложения. От моей темы я не отступаю: благоухание этих седин знает весь мир. Но встреча наша произошла поздно, в 1904 году, была почти мимолетной, и рассказ о ней будет краток.

Поехать к Толстому? Увеличить толпу и без того утомляющих его посетителей? Но у Мережковского были особые причины желать этого посещения, отчасти - паломничества: только что выпустил он свою трехтомную книгу о Толстом ("Лев Толстой и Достоевский"), где был к Толстому не совсем, кажется, справедлив, и только что произошло знаменитое "отлучение" Толстого от церкви, акт, всех нас тогда больно возмутивший. Словом, чувствовалось не то что любопытное желание "взглянуть" на Толстого, а просто какое-то к нему влечение.

Мы стороной решились узнать, когда можем и можем ли приехать, не обеспокоив, и лишь получив, через Сухотиных, записочку, прямое приглашение (и даже маршрут!), поехали в Ясную Поляну.

На станции нас ждут лошади. Начало мая. Светло, только что пробрызнул холодный дождь. Над полями пронзительно поют, точно смеются, жаворонки. В аллее, когда мы подъезжали к дому, деревья роняли на нас крупные радужные капли.

Внизу, в маленькой, не очень светлой передней к нам навстречу выбежала (действительно выбежала) полная, но еще стройная женщина: это Софья Андреевна.

- Ах, вот они!

Вмиг овладела нами, распорядилась, повела нас в приготовленные две комнаты - это были комнаты совсем внизу; кажется, в одной из них помещалась когда-то рабочая комната Льва Николаевича, она есть на рисунке Репина.

Пока Софья Андреевна вела нас туда, успела рассказать, что осталась на сегодняшний вечер только для нас, что завтра в шесть часов утра должна ехать в Москву - "все по делам изданий!" - но чтобы мы не беспокоились, она уже отдала все распоряжения насчет лошадей (мы уезжали на другой день с двенадцатичасовым).

- Вот поправьтесь с дороги и приходите наверх, сейчас будем обедать!

Убежала. Ее живость меня сразу привела в удивление и даже слегка обеспокоила.

Мы в длинной столовой-зале, с окнами на обоих концах. Стол тоже длинный. Народу много, но не очень; все, кажется, родственники.

Софья Андреевна знакомит, хлопочет:

- Садитесь, садитесь! Лев Николаевич сейчас выйдет!

Мы уже начали усаживаться, когда из дальней двери налево, шмыгая мягкими ичигами, вышел небольшой, худенький старичок в подпоясанной блузе. Длинная блуза топорщилась на ссутуленной спине.

Он шаркал довольно быстро, тотчас стал здороваться. Но меня поразило почему-то, что он - маленький. Это - Лев Толстой? Если все бесчисленные портреты, которых мы навидались так, что они точно вросли в нас, если они - Толстой, то этот худенький старичок не Толстой. Словом, не могу их соединить, нового живого - с неживым и привычным.

Софья Андреевна сидит на конце стола, я - сбоку, налево от нее, Толстой направо, прямо против меня. Стол узкий, я вижу хорошо и серую блузу, и редкую седую бороду, слегка впадающую в желтизну, и темные, густые брови: они как-то не грозно, а печально нависают над глубоко сидящими глазами. Глаза детские или старческие - с бледной голубизной.

Толстой говорит с Мережковским; что-то о дороге, кажется, я не слышу, за столом очень шумно. Софья Андреевна ест быстро, с манерой всех близоруких, немножко "под себя". Не забывает потчевать пирожками. Блюда подает лакей в белых перчатках. Середина стола вся в бутылках с винами. А скоро перед Софьей Андреевной (то есть и перед Толстым) воздвиглось блюдо с жареным поросенком - даже помню его оскаленные зубы.

Толстой, впрочем, не смотрит, он ест свое, отдельное, в маленьких горшочках, ест по-старчески внимательно, долго жует губами.

После обеда Софья Андреевна тщательно и весело показывала нам яснополянский дом, все картины, все портреты: "Вот это - Берсы!" - говорила не без гордости, указывая на ряд потемневших полотен. В ее комнате - мольберт, она занимается живописью.

- А вот спальня Льва Николаевича.

Небольшая комната, белая пружинная кровать, столик, почти ничего больше...

Мы выходим на деревянный широкий балкон: парк внизу полон душистой весенней сыростью.

- Вы из Москвы за границу едете? - говорит Софья Андреевна и тотчас, обратившись ко мне, шутит:

- Вот оставайтесь здесь со Львом Николаевичем, а я вместо вас поеду за границу! Ведь я никогда за границей не была!

Бледными сумерками Софья Андреевна ведет нас в парк. Она, как девочка, прыгает через канавки, торопится все показать, все рассказать... Мы обходим кругом, она объясняет, какая роща какому принадлежит сыну, какая будет нынче сведена... И уже опять о завтрашней своей поездке в Москву, об изданиях - дела, дела...

Возвращаемся в длинную залу. В дальнем углу, где стоит диван и кресла вокруг круглого стола, - Софья Андреевна теперь за broderie anglaise [английские кружева (фр.)], на диване, и низко клонится к лампе с широким белым абажуром. Толстой сидит немного в стороне, в своем, должно быть, кресле, в привычно-усталой позе. Случайных посетителей нет, только двое или трое каких-то, видно постоянных, жителей да молчаливый мужчина в коричневом охотничьем костюме.

Привычно-усталым голосом Толстой говорит привычные вещи. О жизни... О молитве... Но Софья Андреевна и тут, схватывая момент, успевает сказать напротив. Молитвы? Нет, а она верит, что можно в молитве просить о чем-нибудь и непременно исполнится. Толстой заговорил неодобрительно о современных стихотворцах, упомянул Сологуба... Софья Андреевна срывается с места, хватает с рояля номер иллюстрированного журнала и прочитывает вслух стихотворение Сологуба.

- А мне - нравится! - говорит она не без вызова, возвращаясь к broderie anglaise.

Скоро мы перешли на другой конец залы, к чайному столу. Чай пить явились не все сразу. И очень быстро, один за другим исчезали. А Толстой тут-то и стал оживляться. Сам затеял разговор. Слушали его лишь каких-то два крайне молчаливых человека. Даже Софья Андреевна ушла (завтра к раннему поезду вставать!), простившись с нами весело и прелюбезно.

Разговор в подробностях забылся, скажу лишь о том, что помню наверное. Да и говорил Толстой, вероятно, то, что всегда и многим говорил, что много раз записано, но тон был очень оживленный, и чувствовалось, когда он обращался к Мережковскому, что книгу его о себе он читал. (Так оно и было: Толстой все читал, знал всю современную литературу. Даже наш религиозный журнал "Новый путь" читал!)

- Все хочу настоящий дневник начать и не могу. Ведь если б записать правдиво хоть один день моей жизни, ведь это было бы так ужасно...

- Как, - перебиваю я, - теперешней вашей жизни?

Толстой кивает головой: да, да, теперешней...

Мне странно. Что это? Такая бездна смирения?

Чем он считает себя так грешным - теперь?

Мы говорим, конечно, о религии, и вдруг Толстой попадает на свою зарубку, начинает восхвалять "здравый смысл".

- Здравый смысл - это фонарь, который человек несет перед собою. Здравый смысл помогает человеку идти верным путем. Фонарем путь освещен, и человек знает, куда ставить ноги...*

______________________

* За точную дословность не ручаюсь.

______________________

Самый тон такого преувеличенного восхваления "здравого смысла" раздражает меня, я бросаюсь в спор, почти кричу, что нельзя в этой плоскости придавать первенствующее значение "здравому смыслу", понятию, к тому же, весьма условному... и вдруг спохватываюсь. Да на кого это я кричу? Ведь это же Толстой! Нет, я решительно не могу соединить худенького, упрямого старичка с моим представлением о Льве Толстом. Не то, что этот хуже или лучше, а просто Львов Толстых для меня все еще два, а не один.

В сущности же, маленький старичок говорит именно то, что говорит и пишет Л. Толстой все последние годы. Я понимаю, что Толстой - "материалист". Но я понимаю (утверждаю это и теперь), что Толстой - совершенно такой же "материалист", как и другие русские люди его поколения, религиозно-идеалистические материалисты. Только он, как гениальная, исключительной силы личность, довел этот идеалистический материализм до крайней точки, где он уже имеет вид настоящей религии и отделен от нее лишь одной неуследимой чертой.

Переступил ли ее Толстой? Переступал ли в какие-нибудь мгновения жизни? Вероятно, да. Думаю, что да. Мы говорили о воскресении, о личности. И вдруг Толстой произнес ужасно просто, потрясающе просто:

- Когда умирать буду, скажу Ему: в руки Твои предаю дух мой. Хочет Он - пусть воскресит меня, хочет - не воскресит, в волю Его отдамся, пусть Он сделает со мной, что хочет...

После этих слов мы все замолчали и больше уж не спорили ни о чем.

Утром, часов в восемь, мы столкнулись, выходя из своих комнат, со Львом Николаевичем в маленькой передней. Он возвращался с прогулки, бодрый, оживленный, в белой поярковой шляпе.

А я к вам стучал, чтобы вместе пройтись, да вы еще спали! Пойдемте чай пить.

На невысокой внутренней лесенке, ведущей в залу, он остановился на минуту вдвоем с Мережковским и сказал, глядя ему в лицо старчески-свежим взором:

- А я рад, что вы ко мне приехали. Значит, вы уж ничего против меня не имеете...

В столовой было пустовато. Кто-то - не помню кто - разливал чай, но пили мы его втроем. Чай вкусный, со сливками, со свежими булками.

Хозяйки не было, но в "графском" доме шло все но заведенным порядкам. Слуги приходили и уходили бесшумно. Метрдотель принес даже "его сиятельству" меню на утверждение: видно, такой был издавна обычай. Толстой бегло взглянул (и что бы он стал там читать да обсуждать?), сделал утвердительный и слегка отстраняющий жест рукой, метрдотель ушел удовлетворенный.

Все это утро мы проговорили втроем. Толстой был весел, куда веселее вчерашнего. Коренных и спорных тем не касались, говорили хорошо обо всем. Тут-то и выяснилось, между прочим, что Толстой все читает и решительно за всем следит.

Подали лошадей. Толстой вышел нас провожать на крыльцо. Трава блестела, мокрая от ночного дождя. На солнце блестела и белая, с желтизной, борода Льва Николаевича, а сам он ласково щурился, пока мы усаживались в коляску.

И мы уехали - опять через поля, где еще пронзительнее вчерашнего пели-смеялись жаворонки...

Это - в виде "приложения". А вот, для эпилога, последнее... не воспоминание, а упоминание еще об одном человеке, овеянном благоуханьем седин. Рассказывать о нем не нужно, он жив, все знают о нем столько же, сколько я; о своей жизни, замечательной и волнующей, он расскажет сам, если захочет... Это - Николай Васильевич Чайковский.

О, конечно, он моложе тех, друзей моей юности. А все-таки он не сын их, он - младший брат. Он того же поколения и шел тем же путем, каким шли они. Только он успел, как младший, сделать на этом пути еще один, последовательный шаг. Н.В. Чайковский уже не романтик идеалист, называющий себя "материалистом". Но и не имеет идеализм его облика религии, только облика. Оставаясь, но существу, таким же, какими были лучшие люди его поколения, Н.В. Чайковский исповедует христианскую религию.

Если знали многие из сынов тех лет России настоящую юность, если благоухали в старости их седины, не оттого ли, что зерно религиозной правды таилось в душе каждого? И напрасно обманывать себя: не будет та поросль истинно молодой и живой, которая не пойдет от крепких, старых корней.

Не надо возвращаться к старикам. Не надо повторять их путь. Но "от них взять" - надо; взять и идти дальше, вперед... и тогда уж, пожалуй, действительно "без страха и сомненья".

1924


Впервые опубликовано в книге: Гиппиус З.Н. Живые лица. Прага. 1925.

Гиппиус, Зинаида Николаевна (1869-1945) - русская поэтесса и писательница, драматург и литературный критик, одна из видных представительниц "Серебряного века" русской культуры.


На главную

Произведения З.Н. Гиппиус

Храмы Северо-запада России