З.Н. Гиппиус
Поэма жизни
(Рассказ о правде)

На главную

Произведения З.Н. Гиппиус


Недавно в Париже был вечер поэтов - о поэтах. Ряд кратких докладов о Тютчеве, Пушкине, Лермонтове, Некрасове. Предполагалось, что я буду говорить о Блоке. Но мне пришло в голову, что о Блоке много слов сказано, много еще будет сказано, и ничего Блок не потеряет, если на этот раз им никто не займется: я же вспомню поэта, которого или не знают, или забыли. По крайней мере и двух слов памяти никто о нем не произнес.

Если "поэзия" - только стихи, если количеством и качеством стихов определяется "поэт", тогда, пожалуй, моему поэту среди таких имен, как Тютчев, Лермонтов, - не место. Но я-то думаю, что у человека, кроме его стихов, поэзией может быть и жизнь. Не то, что "интересная" жизнь, нет, но особым образом сложившаяся или сложенная, как поэма, с каким-то единством замысла. Она может быть непонятна (не всякая поэзия всем понятна), может нравиться или не нравиться, может остаться неизвестной... а все-таки это поэзия.

Мои слова памяти будут о стихотворце, мятежнике, работнике, страннике, священнике и мученике Леониде Семенове-Тянь-Шанском.

Книжки его стихов (1903-1904 гг.) у меня нет. Сохранилось только 5 - 6, небольшая лирическая драма и несколько статей, - все напечатанное в нашем тогдашнем журнале "Новый Путь", в Петербурге.



Знаю, можно найти эти стихи несовременными, усмотреть в них подражание Блоку (тогда еще непризнанному), а в драме - влияние Метерлинка. Но мне и тогда стихи юного поэта нравились, т.е. чем-то останавливали мое внимание, хотя эпоха была такая, что талантливейших молодых стихотворцев - хоть отбавляй. Между ними и Блок, тоже студент (старше Л. Семенова немного) и тоже около "Нового Пути", где печатал свои первые заветные стихи и первые рецензии. Но в стихах и писаниях Леонида Семенова было нечто, что его отличало: было предотражение всей его жизни, как она потом им оказалась сложенной. Двадцатилетний студент, конечно, этого не знал. А в стихах - знал. Говорил иногда о будущем в прошлом времени, как мог бы сказать через 15 лет.

Тонкий, очень стройный, очень красивый ("даже до неприятности", - сказала о нем Поликсена Соловьева), с изящными манерами, - он вначале производил впечатление студента "белоподкладочника", избалованного барича. Он и при дальнейшем знакомстве оставался выдержанным, в меру веселым, умным собеседником, и так, будто ничего в нем другого и не было. Он был скрытен - особой скрытой скрытностью, которая в глаза не бросается, порой лишь безотчетно чувствуется. Из-за нее, вероятно, из-за того, что он никогда не говорил "по душам", - многие находили его "не симпатичным".

Он и о стихах своих не любил разговоров; да и всякий разговор вдвоем или не вдвоем, если он касался чего-нибудь более внутреннего, он отводил в сторону. Когда вопрос был слишком прям - с улыбкой отвечал: "Ну, этого я не скажу". Улыбка - самая простая и вид совсем не "таинственный".

Литературу любил очень, хорошо знал (он вообще был начитан и образован) и тонко понимал. Работая в журнале, помогая мне наряду со многими своими сверстниками, он с ними особенно не дружил. Кто были его друзья? Как-то, смеясь, сказал, что больше всего дружен с дедом (известным Семеновым-Тянь-Шанским).

А однажды попросил позволения привести ко мне Полякова (тоже поэта, но у нас неизвестного). Это был студент, - громадный, черный, костлявый и страшный. Говорил угрюмо (Л. Семенов все время молчал). И в стихах этого Полякова было что-то страшное. И покончил он с собой, - очень скоро после нашего свиданья, - тоже как-то страшно: чуть ли не - застрелившись - выбросился из окошка.

Мы потом говорили с Л. Семеновым о самоубийстве. Подумалось спросить его: а вы, могли бы?.. Но он не ответил, да и зачем? В стихах его уже имелся ответ. Разве не ответ - две последние строчки в стихотворении "Свеча"?

Я пустынею робко бреду,
Я несу ей свечу восковую...
Ничего от пустыни не жду,
Ни на что не ропщу, не тоскую...

Поэт не знает, кем и зачем вручена ему "невинная" восковая свеча. Но -

...не мною она зажжена
И свечу погасить я не смею...

Образ горящей восковой свечи - его любимый, часто повторяемый. Другой такой же - "кони, их бешеный бег":

Спасайся, кто может и хочет!
Но свят, кто в пути устоит:
Он алою кровью омочит
Священную пыль от копыт.

О стихотворении "Вера" (все того же, одного, периода) я скажу дальше.

* * *

По видимости, Л. Семенов был, в то время, занят исключительно литературой. Даже близко работая в журнале, не касался стороны "политики": ничего в ней, по его словам, не понимал. О стороне "религии", довольно важной в "Нов. Пути", тоже не помню никаких с ним разговоров... Но поэты бывают разные, и разные у них с поэзией отношения. У кого она вся в стихах - тому, конечно, без многого можно обойтись. Но если поэзия тонким туманом наполняет всю жизнь, - поэту некуда спастись ни от "политики", ни от "религии". Будет встреча!

Журнал закрылся, Л. Семенова мы стали видеть реже. Потом он, кажется, уехал. Говорили, будто опять в свое имение (в средней России). Он его очень любил, жил там балованным баричем.

Между тем, оказалось, что поэт вовсе не совершает одинокие верховые прогулки по лесам родного гнезда, но... сидит в одиночной тюрьме.

Когда его выпустили, и он пришел к нам, - он был все он же. Не в затянутом мундире, правда, а в черной тужурке, но все тот же молодой "поэт", и говорил так же, - умно, горячо, хотя по своему содержанию... о революции. Он уже был партийный революционер.

Еще несколько свиданий в разных местах, и, наконец, предпоследнее, - накануне манифеста 17 октября 1905 г. На другой день он уехал в Москву, где готовилось восстание.

Прошло несколько лет. Нас не было в России. А когда мы вернулись - Леонида Семенова не было в Петербурге. Он ушел. Не то, что из литературы, из революции, из семьи, где был баловнем: он вообще "ушел". Начал с нелегкого "искуса": он сделался работником у беднейшего мужика той самой деревни, около которой лежало их имение. Пошел в батраки к своему мужику. Должно быть, так ему было нужно. Комедией здесь и не пахло. Его уже на второй год стали звать "Божьим человеком".

Многие, я думаю, слышали об одном "уходе", тоже из семьи и тоже из литературы, - об уходе Александра Добролюбова. Это было лет за 10, если не больше, до ухода Леонида Семенова. Мне довелось знать А. Добролюбова, видеть его еще декадентом-стихотворцем (только стихи у него были преплохие), а потом и "странником". Он являлся порою в СПБ, один или с "учениками". Сидели все на полу, "поникши", говорили тихо, мало, на "ты" или "брат мой", ели в кухне манную кашу, затем исчезали. У "декадента"-Добролюбова были черные, немного рачьи, навыкате, глаза, взгляд напористый и жесткий. А глаз "странника" - не знаю: он их держал опущенными.

Два ухода - как будто одинаковые; но так разны оба человека, что и подобие лишь внешнее, не внутреннее. Это я утверждаю, несмотря на то, что даже существует известное жизненное переплетение между двумя "ушедшими", первым и вторым. Встречался ли когда-нибудь Л. Семенов со "странником" Добролюбовым - неизвестно. Кажется, нет. Но он любил сестру его, Марию Добролюбову. (Вряд ли и сама она хорошо знала брата, слишком была молода.)

Светлые косы вокруг головы, лицо неземной тихости и красоты. Настоящее лицо мадонны или идеальной русской революционерки (мне ее показывали в Рел.-Фил. Собраниях). Она и была революционерка. В тюрьме заболела туберкулезом. Вернулась домой, только чтобы умереть.

Вот эта "мадонна", эта Мария и вошла в жизнь Л. Семенова. И должно быть, любовь к ней и помогла как-то его жизни найти свое - не чужое, - предназначение.

* * *

Странника Леонида, "Божьего человека", мы видели - один раз. Это было во время войны. От юного студента, по внешности, уже не оставалось ничего. Широкоплечий, бородатый, "простой" человек в тяжелых сапогах, в какой-то чуйке поверх ситцевой рубахи. Пришел через кухню, но на полу не сидел, а за столом пил с нами чай. Просто чай, даже не горячую воду с леденцами, как толстовцы и чертковцы. Все в нем, теперешнем, было естественно, как в прежнем были естественны его изящные манеры.

Мы долго с ним разговаривали... о "вере", конечно. Тоже с большой естественностью, и почти не спорили. О чем спорить? Перед нами был не сектант, не толстовец, а тонкий, сдержанный, глубоко верующий человек с большой волей, который сам делал свою жизнь.

Не странно ли все-таки? Пятнадцать лет тому назад он уже знал, - в студенческих стихах, - что все будет именно так. Вот стихи, где о будущем он говорит, как уже о свершившемся - стихи о "Вере"; ее -

...я ризами обвил
И кротко, с тихими мольбами.
Земле родимой возвратил...

но был "обет душе смущенной",

Что ты подругой обновленной
Однажды явишься ко мне.
С тех пор прошел я путь тяжелый,
Скитался долго одинок,
И обходя чужие долы,
Из терний, - тихий и веселый -
Для встречи новой сплел венок.

Таким "веселым" он и сидел перед нами. Но путь был еще не кончен. И это он тоже знал - тогда, давно (как и теперь):

Сердце тихо, немятежное,
Все сбылось, чем жизнь ясна.
Что же медлить неизбежное?
Ночь и звездами темна.

Неизбежное не замедлило прийти.

В 1918 году, когда уже начались религиозные преследования, Леонид Семенов решил сделаться сельским священником (в средней полосе России в селе глухом и бедном).

Большевики его убили. В морозную, звездную декабрьскую ночь.

Свеча погасла. Не им зажжена была; его дело - лишь нести ее, хранить и сохранить огонь до предельного часа.

И это дело поэт исполнил. Поэму жизни своей дописал.

Париж


Впервые опубликовано: Сегодня. Рига, 1930. 29 июня. № 177. С. 2.

Гиппиус, Зинаида Николаевна (1869-1945) - русская поэтесса и писательница, драматург и литературный критик, одна из видных представительниц "Серебряного века" русской культуры.


На главную

Произведения З.Н. Гиппиус

Храмы Северо-запада России