| ||
|
Сапожник Федька Скроботов был в унынии. Квартирный хозяин поставил ему вчера строгий ультиматум — или давай деньги, или уезжай с квартиры. Жена и мать Федьки по сему поводу с утра неистово пилили его, попрекая пьянством, ленью и всеми другими пороками, коренившимися в Федьке, по их словам, со дня его рождения. Наконец, они, дружно предав его анафеме, замолкли, мать ушла куда-то, жена села к окну и стала шить, а Федька ковырял шилом старый башмак и, чувствуя, что ему хочется есть, — никак не мог решиться попросить у жены обедать. А в желудке давно уже сосало, и голодная слюна наполняла рот. Наконец, он решился... — Ка-акие я малосольные огурцы видел в лавке! Гробовое молчание со стороны супруги. — А что, у нас нет огурцов? — дипломатично продолжал Федька. — Ты покупал? — сухо, не поднимая головы от работы, спросила жена. «Нет, он не покупал. Хотел купить, но не успел, ибо проиграл деньги в три листика. Однако в следующий раз он обязательно купит огурцов и даже сразу тысячу...» Он подумал это про себя, а жене доложил: — Не успел я намедни... Нужно было дратвы, вару... — Молчи уже, варвар... — укоризненно бросила ему супруга. Федька засмеялся, изобразив на лице нечто вроде удовольствия. — Какие эти самые женщины умные... когда они разозлятся. Даже удивительно! Ей миролюбно скажешь — вар! А она тебе сейчас на это слово запалит — варвар! Каждое твоё слово помножит и к щеке твоей приложит! Обыкновенно от балагурства Федьки его супруга «поджимала животик», но в данном случае она только плотно сжала губы и, помолчав, тоном сухим и колким спросила: — Как будешь с хозяином-то? Федька вздрогнул и поёжился, но решил не терять присутствия духа, надеясь храбростью ускорить обед. Он многозначительно поднял кверху палец и таинственно заговорил: — Не извольте тужить — мы сумеем прожить! Мы, хорошие слуги, проживём и без потуги... пусть только на нас не рычат, яко звери, наши любимые супруги! Победа! Жена улыбнулась! — Сколько это у тебя их, супруг-то? — Одна! Да и та, должно быть, больна, я выпью немножко вина, а она делается пьяна и колотит меня колодками по башке... чего делать не должна! Федька пересолил. Супруга снова нахмурилась и кратко заявила: — Убить даже тебя, болтуна, и то мало! Обед опять отодвинулся далеко куда-то. Федька угнетённо вздохнул. — Насчёт хозяина ты не беспокойся! Я его сегодня вечером укрощу... как только в голове нужных слов наищу... — Что у тебя слова-то ползают в голове? — оппонировала супруга. Опять неудача! — Видишь ты, ему я, этому самому хозяину, ужо такую подпущу дипломатию, что он, не токма, что денег с меня просить — благодарить меня будет, да! — вдохновенно начал врать Федька. — А пока что, собрала бы ты по...поесть чего-нибудь! — Иди за щепками, надо щи разогреть... — сверх ожидания сказала жена. Федька живо вскочил и бросился в сарай за щепами. Задняя стена сарая выходила частью в сад домохозяина, а частью на соседний двор, и на нём, как раз у стены, слышался говор. Любопытный Федька прильнул к щели, желая знать, кто и о чём говорит. Говорили, стоя у забора, трое мальчиков; один из них был сын учителя, жившего рядом, двое других — его товарищи. Федька знал их всех. Они смотрели в сад домохозяина Федьки на яблоки, ещё незрелые, но уже крупные, зарумянившиеся, отягощавшие ветки и дразнившие вкус... — Полеземте, — предлагал сын учителя товарищам, кивая головой на яблоки. Те подозрительно огляделись вокруг, не решаясь. У Федьки блеснула в голове идея. — Мальчики! — вполголоса позвал он. Мальчики шарахнулись было в сторону, но сын учителя остановил их. — Это — сапожник, — успокоительно сказал он. — Это, действительно, — я! Я знаю лаз, — ах, как удобно! Айдате вместе? И напорем мы этих самых яблоков — пуды! Идёт? Мальчики оживлённо заговорили друг с другом, быстро составив что-то вроде военного совета. Нервозный сын учителя горячо убеждал товарищей в безопасности набега, а Федька слушал и трепетал от ожидания. Решили, наконец. — Вот и превосходно! Я сейчас же там буду! Действительно, через минуту он сидел за сараем верхом на заборе и, глядя, как по саду, крадучись, в тени веток, двигались фигуры мальчиков, руководил их действиями, громким шёпотом командуя: — Левее берите... к малиту! Он теперь вкусный, малит-то! Потом он спрыгнул в сад, видя, что мальчики подобрались к «малиту», подошёл к ним и, спросив: «идёт работа?» — взял учителева сына за плечи. Тот обернулся и вопросительно посмотрел на него. Федька сделал строгое лицо. — Теперича, господа, у нас пойдёт серьёзный разговор. Вы двое бегите, а вы, Николай Николаевич, пожалуйте со мной. Товарищи Николая Николаевича, бледного от охватившего его испуга, поняли, в чём дело, и моментально скрылись. А их товарищ попытался вырваться из рук сапожника, но понял, что это ему не удастся, и глухо прошептал: — Отпусти, Фёдор, я тебе завтра двадцать копеек дам! — Я ещё не обедал, а вы меня уже завтраком кормите! Не-ет, это удочка плохая! А за воровство положено наказание — тюрьма. Пожалуйте — идти! Федька говорил громко и был строг, как Катон. Он вёл своего пленника по дорожке сада и чувствовал, как дрожит его плечо, как холодеет рука. Лицо пленника было бледно, губы беззвучно шептали что-то, он инстинктивно упирался ногами в землю, Федька подталкивал его вперёд и чувствовал, что ему жалко мальчика. Ему хотелось отпустить его, но — дипломатия! Федька очень много надежд возлагал на свой план для того, чтобы не попытаться довести его до конца. — Извольте идти! — уговаривал он пленника очень любезно и доброжелательно. — Ничего не поделаешь... отпустить я вас не могу, а должен представить домохозяину... вот он! Здрассте, Платон Михайлыч! В то время, как вы ругаете меня разными тяжёлыми словами и гоните вон с квартиры, — я-с оберегаю ваше имущество и добро! Изволите видеть? Поймал вора-с! С поличным в руках имею честь передать его вам! Получите! Домохозяин, сырой и толстый человек, страдавший одышкой, взял пленника за подбородок, поднял кверху его голову и грозно захрипел: — А!.. Давно уж я... добирался... — Вы добирались, а я подобрался — хап! И готово! Я тоже давно слежу за ними... мне ваше, Платон Михайлыч, добро дорого! Я, бывало, ночи не сплю — всё слежу. Сад моего хозяина тр-рогать не смей! Я — вот он! И я уж услежу... — Я больше не буду... отпустите меня! — молил пленник со слезами на глазах. — Нет... я тебя к отцу, и пусть он тебя выпорет... ага?! — хрипел Платон Михайлович, страшно вращая глазами. — Я готов изувечить человека ради вашего спокоя! И вот — извольте видеть — поймал! — убедительно говорил Федька, вертясь ужом вокруг массивной фигуры своего хозяина. — Спасибо! Ты и вперёд... смотри! — Всегда согласен! — с готовностью воскликнул дипломат. — Хотя ты тоже... ворище! Федька выразительно пожал плечами и сказал: — Ах, зачем опять такие тяжёлые слова!.. Их пленник горько плакал, ожидая решения своей участи. Он уже не просил отпустить его и не пытался осветить предательскую роль Федьки в этом деле. — Я, кажется, вот показываю вам себя при всём солнышке! Зачем бы это мне гоняться за грабителями вашего сада? Иной бы на моём месте, после вашего вчерашнего разговора, ещё сам же подучил — идите, ребята, охолащивайте сад! Тут Федька кинул косой взгляд в сторону своего пленника и, убедившись, что тот совершенно не в состоянии понимать что-либо, свободно вздохнул. Было жарко и душно. С жирного лица Платона Михайловича обильно тёк пот, и ему надоело всё это. Он даже зевнул от истомы. Федька дипломатично замолчал, ожидая дальнейшего. — Вот что, — сказал ему домохозяин, свирепо отдуваясь, — отведи ты этого... воришку к отцу... знаешь? — Знаю! — кивнул головой Федька. — И расскажи там всё... — Понял! Это я — в момент! Извольте путешествовать за мной, молодой злодей! Когда Федька вышел со своим спутником за ворота, он дёрнул молодого злодея за рукав, подмигнул ему и расхохотался. — Идите вы, Коля, теперь, куда вам хочется! Настрахались? Ничего не поделаешь... дипломатия, вот в чём гвоздь. Ну, идите! Коля не верил своему предателю. Он посмотрел на него заплаканными глазами и снова понурил голову. — Иди-и-те, говорю! — убедительно протянул Федька и даже толкнул его в плечо. Тогда, медленными шагами, мальчик, оглядываясь на сапожника, пошёл по панели. Федька, улыбаясь, смотрел ему вслед. Вдруг мальчик быстро наклонился, выпрямился, взмахнул рукой, и мимо головы Федьки со свистом пролетел камень. Федька дрогнул и сделал движение вперёд, но мальчик был уже далеко. — Злой... Обиделся... — вслух сказал Федька и пошёл на свой двор. — Ну, что? — спросил его домохозяин. — Отвёл, и всё как следует. Сейчас его ухватили за вихры и повели пороть! — убеждённо врал Федька. — Так и надо, — сказал домохозяин. — А то как же? Непременно пороть! А кстати, Платон Михайлович, как вы решили с чемоданчиком-то? — Дорого просишь... — Нет! Но ежели желаете — полтора рубля, и зачесть это за квартиру. А остальные два с полтиной, будьте столь великодушны, подождите... Приставлю я вскорости одному приказчику головки, и получите всё до копеечки! Желаете? — Ну... — буркнул домохозяин, — чёрт с тобой! — Стеснения мне и угрозы выгоном вон из квартиры не будет? Превеликолепно! Ведь я, ежели говорить по совести, какой квартирант вам? Редкость! Тих и... оберегаю ваше добро, не смыкая глаз, могу сказать! Ей-Богу! Хоть бы вот теперь — сколько я время потерял, ловя воров в саду и прочее такое?! — Ну... отстань уж! За это спасибо... а всё-таки деньги за квартиру надо платить в срок... — Да Господи! Ежели бы я... Но домовладелец, грузно покачиваясь, уже шёл в сад... Федька, улыбаясь вслед ему, подмигивал жене, смотревшей на него из окошка и тоже улыбавшейся... Через полчаса Федька сидел за столом и, жадно глотая вчерашние щи, оживлённо и пылко говорил: — Ум, почтенная наша мамаша и дорогая супруга, ум-с, — вот что есть главное в жизни! Дипломатию надо уметь делать с людьми. Человек на тебя с оглоблей лезет, а ты его норови дипломатией опутать... Ведь вот сегодня утром какая была моя жизнь? Хозяин меня съесть готов, супруга меня кусает, маменька жуёт... оставалось мне повеситься или сбежать! Полчаса действия моего ума, и все стали очень даже ласковы! Каково-с? — А ты ешь, ешь, — поощряла его мать. — Я могу и есть и говорить... И даже мне это выгоднее! Я говорю, вы меня слушаете... и не видите, что я давно уже с говядиной черпаю, а вы всё ещё пустые щи буздыряете! И все трое за столом разразились весёлым хохотом. Впервые опубликовано: «Нижегородский листок». 1896. № 206. 28 июля, в разделе «Фельетон».
Максим Горький (Алексей Максимович Пешков 1868—1936) — российский и советский писатель. | ||
|