| ||
|
...Поиграв во все известные им игры, они наконец решили обвенчаться. Эта идея пришла в голову Пете. Он разрушил четырёхэтажную башню, возведённую сестрёнкой из игральных карт, и, оставив девочку несколько раздражённой его поступком, со скучным видом отошёл к окну, влез на стул и, прислонясь лбом к стеклу, стал молча смотреть на улицу. Шёл дождь, небо было хмуро, и был слышен скучный, однотонный звук хлюпающей воды. По лужам, среди улицы, ехала телега, на ней сидел мужик, закрывшись рогожей, и стук колёс по камням мостовой казался Пете мокрым. А окна противоположного дома смотрели так, как будто дом был старый и слепой. Соня, сидя на полу, медленно собирала карты и, надув губки, посматривала в спину брата глазами, в которых ясно светилось желание побраниться с ним. — Знаешь что? — обратился он к ней, не слезая со стула. — Давай венчаться!.. — Я с тобой играть больше не хочу... — решительно ответила Соня. Тогда Петя спрыгнул со стула, подошёл к ней и, сунув одну руку в карман панталон, другую положил ей на голову, а потом начал увещевать её тоном человека, сознающего своё превосходство, тогда как она с руками, полными карт, мотала из стороны в сторону головкой, желая сбросить с неё руку брата. — Какие вы глупые, все девочки... Ну разве можно сердиться за карточный домик? Он всё равно упал бы... А вот лучше давай венчаться... — Не буду, не хочу... — Сонечка! Ну, пожалуйста, давай... Это очень хорошо. Мы наденем на головы абажуры с ламп... потом я надену красную шаль... потому поп — это буду тоже я. Поп и жених — оба я. А ты невеста, ты возьмёшь белый абажур из гостиной и вязаную скатерть с круглого стола из маминой комнаты... Мы составим стулья и будем ходить вокруг них и петь... Хорошо? А потом будем устраивать себе квартиру, и всё у нас будет, как у горничной Аннушки... Помнишь, — когда она венчалась, тоже шёл дождик, и папы с мамой не было, а у тётки Мани болела голова... А няня прищемила Верному хвост дверью, и он бегал по двору и визжал... няня ругалась! Это воспоминание вызвало улыбку на личико Сони и смягчило её. — Невеста должна быть в кисее... а где кисея? — солидно заявила она, взглядывая на брата. Он задумался, осматриваясь кругом. — Если бы можно было снять с окна занавеску? Не достанешь... — Порвёшь — и будут ругать нас. — Да... — согласился Петя и сел на ковёр рядом с сестрой. Они помолчали. Было скучно... Снизу, из кухни, глухо доносилась какая-то возня, иногда крики... — Это Аннушка ругается с Фаддеем... — сообщила Соня. — Они всегда ругаются и дерутся... Папа говорит, что нужно одного из них прогнать. — А когда Фаддей был просто кучером, а не венчался с Аннушкой, он не бил её, — задумчиво сказала Соня. — Тогда нельзя было, она могла пожаловаться, — резонно объяснил брат. — Кому? — Папе... — А теперь? — А теперь уж всё равно... Они обвенчались. — Разве когда обвенчаются, то можно драться? Петя помолчал. — Фаддей говорит — можно... Он очень сильный. Он боролся с соседним дворником и повалил его... Аннушка тоже сильная... Но женщины не могут драться с мужьями... — А почему? — Грех! — сказал Петя, подумав. Соня встала с пола и, поёжившись, заявила, что ей холодно. — Это оттого, что скучно, — объяснил Петя. — Если бы мы играли, а не сидели бы, как деревяшки, нам было бы и весело и тепло. Давай играть?! — Венчаться? — спросила Соня из глубокого кресла, куда она забралась с ножками и откуда выглядывал её белый лобик в светлых кудряшках... — Да! Ну, пожалуйста! Это ничего, что нет кисеи, мы будем бедная свадьба. Мы возьмём в руки по большому карандашу у папы со стола, и они будут как свечи... Карандаши очень похожи на свечи, чёрненькое в них как светильня, а дерево как воск... — Нужно, чтоб у меня был шлейф, — договаривалась Соня. — Но ведь мы — бедная свадьба; зачем же шлейф? Петя начинал раздражаться настойчивостью сестры. Эти девочки всегда капризничают. — А где у нас будет квартира? — За трельяжем, мы его немного отодвинем и заставимся ширмами... Потом устроим постель из пуфов, снимем у мамы полочки со стола — и это будет у нас комод. А вместо стульев — подушки с дивана... — А потом? — Что? — нахмуря брови, спросил Петя... — А что же мы будем делать потом? Петя несколько смутился. Сестрёнка смотрела на него пытливо, видимо, игра начала интересовать и её... Её глазки сверкали огоньком оживления... — Потом — это уже после... Там увидим... Будем жить... принимать гостей, можно притащить Жужу и кошку, и они будут гости... Будем ездить в театр — в мамину комнату... И вообще будем жить, как женатые; я буду с книгой уходить на службу, как папа, а ты будешь готовить обед и всё убирать, как... — Мама ничего не делает... — внесла Соня поправку в порядок семейного дня... — Я хотел сказать — как Аннушка... Потом я буду дуться, как папа, а ты уйдёшь в комнату и будто бы запрёшься... А я буду кричать на тебя, помнишь, как папа в воскресенье? Он даже кулаком стучал по столу и плевался, — оживлённо рассказывал Петя... — И ногой опрокинул стул... Я очень испугалась тогда, — задумчиво добавила Соня. — Помнишь, как мама крикнула на него? Я смотрел в щёлочку из детской и видел, — глаза у неё были большие, большие, а губы чёрные и дрожали. И вся она качалась... — Страшно! — сказала, ёжась в кресле, Соня. — Это ничего... Мы, если хочешь, не будем делать этого... Мы будем просто жить. Потом, ведь ссориться только тогда нехорошо, когда ссоришься, а после ничего! Ведь папа и мама всегда после ссор добрее... Когда они помирятся, у них можно просить всего, чего хочется. — Да... — согласилась Соня. — Значит, будем играть? — Давай! — и Соня соскочила с кресла. Через несколько минут комната представляла из себя картину разрушения и хаоса. Мебель была сдвинута почти вся в один угол; и только посреди пола стоял стул, накрытый скатертью. К спинке его была прислонена раскрытая тетрадь нот. — Это книга, которую читает поп, когда венчаются, — объяснил Петя сестре. А она одевалась к венцу. Вытащив из буфета большую скатерть, она запутывала в неё свою фигурку и улыбалась, видя, что у неё будет прекрасный шлейф. На голове её уже болтался большой зелёный китайский абажур; край его то и дело опускался ей на нос, и она взмахивала головкой, чтобы сдвинуть этот убор на затылок. На её личике, в светлых кудрях, легли тени, и оно сделалось таким серьёзным. Петя устраивал себе ризу из бархатной скатерти, которую стащил со стола в гостиной. И на его голове позвякивал абажур, голубой, стеклянный. Пете было очень неловко в нём. — Я буду архиерей, а не простой поп. Хорошо? — Всё равно, — согласилась Соня, прикалывая себе булавкой к плечу цветы, оторванные от абажура. — Ну, скоро ты готова? Я уже совсем... Вот ещё нужно бы перчатки и галстух... Женихи это надевают... помнишь, ехали мимо двое. — Это они ехали не венчаться... а просто на извозчике. — А впереди их ехала же невеста! — Это не их, а того, который сидел с ней рядом, в круглой шляпе... — Ну... это ничего. Я без перчаток... Потому что ведь я ещё и архиерей. — Что же теперь? — спросила Соня. — Готова? Давай руку... Он взял её за руку и повёл вокруг стола, надув щёки и сделав важное лицо... — Го-споди помилуй! Господи... — пел он, закатывая глаза и раскачивая левой рукой так, как будто бы кадил. Соня шла за ним, потупив в землю глазки, жеманно склонив головку к его плечу и поддерживая свободной рукой шлейф. — Спаси, Господи, рабу твою Софью! — пел Петя и споткнулся о шлейф невесты. — Ну вот, напутала ты тут себе... Я так упаду... Подбери ещё немножко... — А у нас нет колец... — вдруг остановилась Соня... — Потому что нужны кольца. Петя вопросительно посмотрел на неё, поправляя на голове абажур... — Да, — кивнула она ему головкой, — нужны! — Ну, ничего... Уж мы кончили... обвенчались. Теперь идём домой. Они пошли в угол комнаты, изображавший собою их дом. Пришли туда и сели на двух пуфах рядом друг с другом и держась за руки. — Давай же разговаривать, — предложил Петя... — А о чём? — спросила сестра. — О чём-нибудь... Нельзя же, обвенчавшись, сидеть и молчать. — Мне не хочется говорить... — задумчиво сказала Соня. — Ну, уж вот ты и капризничаешь... Совсем нельзя играть с тобой... Соня осторожно высвободила свою руку из руки брата и стала откалывать булавки своего венчального наряда. Петя, завёрнутый в складки пёстрой скатерти, с абажуром на голове, с скучным лицом смотрел на неё, хмуря брови. — Ты раздеваешься? — Да... А что же уж? — спросила Соня. — Я не хочу, чтоб ты раздевалась... — Какой! — сделала гримаску Соня. — Я могу не хотеть этого! Потому что теперь я твой муж, как папа мамин. Я... — Я не играю ведь! — А я не хочу, чтоб ты не играла... Ты моя жена и должна меня слушаться... Не раздевайся... — Не кричи... Дурак! — Ты не смеешь ругаться, — дура! — злобно вскричал Петя. Но она вскочила на ноги, сбросила с плеч скатерть и абажур с головы и, топнув ножкой, раздражительно, обиженно, побелевшими и трясущимися губками бросала ему: — Я скажу маме... Ты ругаешься... Дурак, чудак, дурак, болван. — Ах ты... таракашка! — вскрикнул Петя и толкнул новобрачную в грудь. Она не выносила, когда её называли таракашкой. От толчка она покачнулась, опустилась на пуф и так неловко, что свалилась с него на пол к ножкам трельяжа... Её розовая от гнева мордочка смотрела на Петю из-за большого листа филодендрона, а Петя, топая ногами по полу, склонился над ним и озлобленно кричал: — Таракашка, таракашка! Скверная букашка! Она, не вставая с пола, повернулась на бок, закрыла лицо ручками и горько заплакала. — Плачь, плачь! Мне тебя не жалко... А мама воротится, она ещё задаст тебе. Потому что я скажу, что это ты развозила всё по комнате... Да, скажу, и тебя поставят в угол и оставят без пирожного, и не возьмут в цирк. Бедной девочке показалось, что для первого дня брака всего этого чрезмерно много. Она взвизгнула и застукала ножками по полу. — Уйди, Петька! Он отошёл к окну, довольный своей местью. Там, сняв с головы абажур и скатерть с плеч, он снова стал смотреть на улицу. Дождь всё ещё шёл. И было скучно... За стеклом хлюпала вода, а в комнате дрожали рыдания сестры. Пете стало горько... — Ну, не плачь... — не оборачиваясь, сказал он. Она заплакала сильнее. — Я тебе подарю пять сводных картинок, — хочешь? — спросил Петя, помолчав. Она завизжала. — Ну, Соня! — подошёл он к ней... — Не плачь! — Буду... — Ну пожалуйста! — Он сел на пол рядом с ней и положил ей на плечо руку. Она сбросила её, открыв на минутку своё красное от слёз лицо. — Сонечка! Ну, хочешь ещё — буду читать тебе вечером сегодня?.. И выпачкаю няню чернилами? И то и другое ей всегда очень нравилось; особенно хорошо было, когда Петя под предлогом, что няня запачкала чем-то себе лицо, прикасался пальцем, заранее выпачканным чернилами, к её щеке или к кончику носа и на физиономии няни оставалось маленькое чёрное пятнышко. Представив себе это, Соня стала утихать. — Погоди! — вдруг весь вспыхнул Петя. — Соня! Какая ты глупая! Разве я серьёзно толкнул тебя? И ругал — разве серьёзно? Она открыла лицо и села рядом с ним, глядя на него недоверчиво, но заинтригованная его горячим тоном. — Ведь мы играли, да? — Да... — Как? В мужа и жену, да? — Ну? Так чего же ты плачешь?.. Дурочка! Он расхохотался. — А что? что же? — улыбаясь, спросила Соня. — Какая ты глупая, какая ты глупая! — забил в ладоши Петя... — Это ты не в самом деле ругался? — спросила Соня, уже сконфуженно улыбаясь. — А ты думала — в самом деле? Взаправду? Ах ты — чучелка! — Петя... ты... — Да ведь уж это такая игра, что нужно ссориться! Всегда ведь ссорятся муж и жена, — ну, и игра в это если, то тоже нужно ссориться. Ах, как я тебя обманул! Ты подумай — ведь это же уж всегда... — Какая я... — сказала Соня и вдруг, неудержимо засмеявшись, обняла брата и ткнулась ему головой в колени. У неё плечики даже вздрагивали от смеха. И Петя хохотал, приговаривая: — Таракашка моя, баракашка ты моя! Но Соня уже не обижалась на него за это. И, сидя на полу, среди сгруженной мебели, они хохотали искренно и долго над этой смешной игрой в мужа и жену... Впервые опубликовано: «Самарская газета», 1896, № 76, 7 апреля.
Максим Горький (Алексей Максимович Пешков 1868-1936) — российский и советский писатель. | ||
|