Святитель Иннокентий, архиепископ Херсонский и Таврический (Борисов)
Молитва святого Ефрема Сирина

На главную

Творения Святителя Иннокентия (Борисова)


СОДЕРЖАНИЕ



Слово 1-е

Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми!
Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему.
Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен ecu во веки веков!

Не без особенной причины, братья мои, молитва эта так усвоена святому и Великому посту, что многократно повторяется на каждом богослужении. Без сомнения, это сделано Святой Церковью потому, что, при всей краткости этой молитвы, в ней сокрыто великое богатство святых мыслей и чувств и весьма ясно изображены наши нужды духовные. Поэтому мы поступим сообразно намерению Святой Церкви и нашей духовной пользе, если обратим эту молитву в предмет наших собеседований и рассмотрим порознь каждое прошение, в ней заключающееся. Таким образом откроется перед нами целый ряд святых добродетелей, которыми должно украшать свою душу каждому, и явится целое темное полчище грехов и пороков, от которых необходимо беречь свое сердце.

И без напоминания, вероятно, известно многим, что это молитва святого Ефрема Сирина. В дополнение к этому скажем, что святой Ефрем принадлежит к числу величайших подвижников благочестия, которые украшали собою древнюю Церковь Христианскую. Человек он был по плоти, но ангел по духу и совершенствам. С самых юных лет святой Ефрем оставил мир и молился в пустыне, где долговременное пребывание, без наставников, сделало его учителем Востока и светилом вселенной. Самым любимым предметом и созерцаний, и поучений Ефремовых было покаяние. Церковь Сирская, к которой принадлежал он по месту обитания, имела в нем все: и учителя веры, и обличителя нравов, и питателя во время голода, и чудотворного врача от болезней, и защитника от еретиков и язычников. Всеобщее уважение за все эти добродетели еще при жизни святого подвижника простиралось до того, что поучения его читались по церквам непосредственно за Святым Писанием.

Из такого-то ума и сердца проистекла молитва, нами рассматриваемая, — из ума богопросвещенного, из сердца, пламеневшего любовью к Богу и ближним, совершенно очищенного и освященного благодатью.

И в молитве своей, как в душе и жизни, святой Ефрем прост и безыскусствен. Он молится и располагает всех нас молить Господа, во-первых, об удалении от нас душевредных пороков, во-вторых, о ниспослании вместо них боголюбезных добродетелей, предполагая, что и пороки не удалятся от нас, и добродетели не придут к нам без особенного содействия силы Божией. Такое чувство ненадеяния в деле спасения на свои силы и призывание на помощь благодати Божией есть отличительное свойство нравственности христианской. Гордый язычник говорил самонадеянно: "Пусть дадут мне боги честь, богатство, здравие, а добродетель я сам себе достану". Но откуда была у него эта пагубная самонадеянность? Оттого, что язычник не знал хорошо греховного растления природы человеческой и ее бессилия духовного, не понимал свойств самой добродетели, ограничивая ее одною внешнею честностью. Просвещенный светом Евангелия христианин, напротив, ясно видит, как падший человек не способен сам по себе и помыслить, не только совершить что-либо истинно доброе, как грех и зло до того проникли в нашу душу, что овладели самым внутренним источником мыслей и чувств; ясно видит также, с другой стороны, чего требуется от добродетели, дабы она была совершенно чистою и благоугодною не перед очами только человеческими, а и перед очами Божиими, что для этого необходима не блестящая наружность, часто прикрывающая собою одну тайную гордость и своекорыстие, а искренняя любовь к добру, совершенное послушание воле Божией и закону совести, с отвержением всех расчетов самолюбия; видит, говорю, все это христианин, и, признавая в себе невозможность освободиться собственными силами от яда греховного, стяжать собственными средствами добродетель столь чистую и совершенную, падает в смирении перед Престолом благодати и восклицает: Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми! Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему! — Если Ты, Всеблагий и Всемогущий, Сам не затворишь бездонных хлябий зла, во мне гнездящегося, то при всех усилиях моих они вечно будут источать поток худых мыслей и деяний, наводнят нечистотою мою душу и сердце. Если Ты, Всесвятой и Праведный, Сам не поставишь меня на путь правды и истины, не утвердишь на камне заповедей Твоих колеблющиеся стопы мои, то я вечно буду претыкаться и падать, всегда буду собираться идти к Тебе и не тронусь с места, тем более не достигну той цели вожделенной, которая предназначена мне Твоею премудрою любовью.

Нельзя также, братья мои, не остановить внимание на самом выражении, которое употреблено святым Ефремом в его молитве. Он молит Господа не о том только, чтобы от него были удалены пороки и чтобы ему поданы были добродетели, но чтобы он освобожден был от самого духа этих пороков, чтобы ему ниспослан был сам дух этих добродетелей. Так, люди духовные, во всем созерцают духа, тогда как люди плотские в самых духовных предметах видят нередко одну плоть. Что же здесь называется духом пороков и духом добродетелей? То ли, что мы обыкновенно называем таким-то пороком и такою-то добродетелью, или что-либо другое, большее?

Не погрешим, если скажем, что святой Ефрем, молясь об отогнании от него духа праздности, уныния и любоначалия и о даровании ему духа целомудрия и смиренномудрия, имел в виду действительных духов: в первом случае — духов темных и злых, в последнем — духов добрых и светоносных. Человек, по учению Священного Писания, постоянно находится между двумя мирами: горним — светоносным, и дольним — мрачным и диавольским. Тот и другой мир действуют на него непрестанно и ведут между собою брань за него. Мир ангельский действует на человека тем, что охраняет, поддерживает, укрепляет его на пути покаяния и добродетели, вдыхая благие мысли и чувства, сообщая духовную силу и крепость. Мир диавольский действует тем, что старается совратить человека с пути правды, удержать в плену страстей и порока, вдыхая для этого в его душу и сердце все нечистое и богопротивное. Неудивительно после этого, если каждая добродетель имеет своего духа чистого, который по преизбыточествующей силе этой добродетели в нем самом становится особым руководителем для человека, к ней стремящегося.

Неудивительно, если и каждый порок имеет своего духа тьмы, который также, может быть, по преизбыточествующей силе этого порока в нем самом становится споспешником его для людей грешных. — Этих-то духов, началовождей добра и зла, видит человек Божий своим бо-гопросвещенным оком и молит Господа о ниспослании ему светоносных духов добродетели и об удалении от него темных ангелов греха.

Кроме этого, каждая добродетель, коль скоро утвердится в человеке, и каждый порок, коль скоро овладеет им, образуют из себя самих свой дух, по виду своему. Этот дух добродетели сильнее и светоноснее, нежели сама добродетель; этот дух порока мрачнее и злее, нежели сам порок. — Как образуется в душе этот дух? Так же, как в вещах чувственных. Наполните комнату какими-либо вещами и оставьте их там надолго: в комнате образуется дух этих вещей, так что, если вы и вынесете их, дух этот останется надолго. Если наполните веществами благовонными, то останется благовоние, если зловонными, то зловоние. Так бывает и с душою, когда она наполняется известным каким-либо видом добродетелей или пороков: в ней образуется дух господствующей добродетели или дух любимого порока. Кто, например, теперь, в продолжение святого поста, потрудится неленностно постясь, у того и по окончании постных дней останется дух поста и сделает его трезвым и воздержным во всем. Кто, напротив, в прошедшие дни предавался много роскоши и сладострастью, из того и снятый пост не вдруг может изгнать духа чувственности и плотоугодия, так что он и среди духовных предметов, в минуты самые священные, будет возмущаться от воспоминаний и мыслей плотских.

Вообще борьба с духом порока гораздо труднее, нежели с самим пороком. Порок можно тотчас оставить, но дух порока не скоро оставит тебя: надобно долго сражаться, долго подвизаться и терпеть, чтобы освободиться от него.

Все это, без сомнения, имеет в виду святой подвижник Христов, и поэтому просит у Господа совершенного освобождения от зла, совершенного очищения своего духа и тела, совершенного уничтожения в природе своей закваски греховной.

Подражая этому, не остановимся и мы, братья мои, на поверхностном очищении души нашей посредством исповеди только от некоторых видимо злых и богопротивных дел. Что пользы отсекать ветви, когда остается корень зла? Благоразумно ли убивать одну большую змею, когда десять малых готовы на ее место? Вооруженные духом ревности о Боге и своем спасении, проникнем до самого корня зла в душе нашей и постараемся истребить его совершенно. Для нас самих это было бы невозможно, но мы имеем всемощную благодать Божию, перед которой вся нага и откровенна, вся возможна и удобна. Когда мы усердною молитвою низведем эту благодать в свою душу, предадим ей сердце свое и дадим беспрепятственно действовать в нас и врачевать недуги наши, то бездна тьмы и зла, нас обуревающая, разделится; явится суша — твердое хождение в заповедях Божиих, воссияет над нами свет лица Божия, создастся сердце новое, обновится дух правый; и мы вообразимся прежнею, первобытною добротою невинности и правды, которая будет со всеми нами благодатью Христовою! Аминь.

Слово 2-е

Господи и Владыко живота моего, дух праздности не даждь ми!

Можно было ожидать, что великий подвижник Христов начнет свою молитву прошением об удалении от себя какого-либо другого порока, а не праздности, потому что праздность, по обыкновенному понятию, не есть что-либо важное и опасное. Некоторые готовы почитать ее даже за состояние завидное. Но человек Божий смотрит на вещи иначе, видит в праздности первого врага своему спасению и потому первее всего молит Господа об освобождении от него.

Но что худого делает праздный человек, когда он ничего не делает? — То именно, что ничего не делает, ибо человеку всегда надобно делать что-либо. В самом деле, если Сын Божий о Себе Самом и Отце Своем говорит: Отец Мой донынеделает, и Я делаю (Ин. 5,17), то человеку ли предаться праздности? Деятельность — наше назначение: именно для этого даны нам бытие и жизнь, для этого снабжены мы силами и способностями. Земная жизнь наша вообще не долговечна; а между тем в продолжение ее мы должны заслуживать целую вечность, блаженную или злополучную. И праздность, рассматриваемая с этой стороны, есть уже великое преступление против нас самих, ибо всякий праздно проведенный час ведет за собою потерю не только для здешней жизни, но и для вечности. Неупотребление данных от Бога сил на дела благие уподобляет человека рабу, сокрывшему свой талант в землю, и уготовляет ему плачевную участь этого раба, т.е.: а у неимеющего отнимется и то, что имеет (Мф. 25,29).

Точно будет взято! Кем? — и правосудием Божиим в свое время, а теперь самою праздностью! Порок этот, по самому свойству своему, таков, что ослабляет, сокращает и, наконец, отъем лет у нас наши силы и способности. В самом деле, перестаньте, например, ходить и использовать свои ноги. Если это неиспользование продлится долго, то вы потеряете, наконец, способность ходить, едва будете в состоянии встать и стоять на ногах. Так с телом, так и с душою. Всякая упражняемая способность души возрастает и усиливается, оставляемая в бездействии — слабеет и портится. Что, например, живее по природе и не умолкающее нашей совести? Но не упражняемая, не хранимая, препятствуемая в ее деятельности и совесть слабеет, умолкает и засыпает: человек становится бессовестным. Тем скорее вянут и слабеют от неупотребления другие душевные способности: например, для человека, долго не молившегося, трудно поставить себя потом в молитвенное состояние и на несколько минут; человек, не упражнявшийся в посте, не может пробыть без пищи и одного дня.

Но праздность опасна не одним тем, чего лишает, но и тем, что приводит за собою. Что же она приводит? Порок и развращение.

Если бы душа наша была подобна бесчувственному инструменту, который, когда прекращают на нем игру, остается спокоен, то можно было бы без вреда оставлять ее в бездействии; но с душою, по ее духовной природе, подобного бездействия быть не может, а происходит то же, что с полем, оставленным без возделывания: поле покрывается худыми травами, душа — худыми мыслями и чувствами. Поэтому праздность справедливо можно назвать готовою и самородною почвою для всего худого и греховного. Никто так не обуревается множеством нечистых помыслов и желаний греховных, как человек праздный: мысль его, не утвержденная ни на каком предмет, носится всюду и, подобно Ноеву ворону, всегда останавливается на том, что манит чувственность, воображение в таком случае обыкновенно рисует перед собою образы обольстительные, которые случалось когда-либо видеть; память представляет случаи, когда страсти находили себе преступное удовлетворение; ум плодит то разные замыслы житейские, то сомнения о предметах священных; сердце располагает к разным страстным движениям. Кроме этого, праздность имеет то зловредное свойство, что производит в человеке скуку, заставляющую искать развлечений и забав, которые у праздного обыкновенно состоят из того, что вредит душе, поскольку обращаются около предметов самых чувственных, если не прямо богопротивных. И здесь-то корень и источник различных пристрастий и забав, от которых страдают люди праздные, тех забав, которые губят здоровье и честь, расстраивают состояние, делают самого значительного в обществе человека вовсе не тем, чем он мог и должен быть.

Не забудем, наконец, при оценке праздности и того, что для большей части людей порок этот влечет за собою недостатки и бедность, заставляет обращаться к непозволительным средствам приобретения, и так как праздный человек, по привычке к неге, бывает обыкновенно наклоннее других к чувственности и удовольствиям, то искушение пользоваться незаконно трудами других через то самое для праздного еще более увеличивается. Пересмотрите людей, заключенных в темницах, вникните в причину их преступлений — и увидите, что большая часть их произошла в начале своем, так или иначе, именно от праздности.

Знали все это святые люди Божий, ничего так не старались избегать, как праздности. Казалось, самая жизнь пустынная и созерцательная освобождала их от трудов, тем более телесных, ибо много ли у них оставалось и времени от молитв общественных и домашних? — Но зная опасность праздности, они брали с собою труд в пустыни, не разлучались с ним при совершении дел самых высоких. Кто, например, сидит у холма пустынного в Фиваиде, поет псалмы и в то же время плетет корзины? Это светило Египта, прп. Антоний Великий. Корзины эти пойдут в Александрию и променяются на укруги хлеба, которыми столетний старец подкрепляет по временам немощи своей плоти. Кто это во мраке ночном, при свете лампады или луны, занимается деланием шатров и палаток? — Это святой Павел. Днем он проповедует Евангелие мудрым эллинам, а ночь употребляет на скинотворство, дабы не быть никому в тягость скудным содержанием своим. Кто это в малой хижине назаретской стучит молотом, действует пилою, трудится с утра до вечера над древоделанием? Это святой Иосиф, воспитатель Господа Иисуса и хранитель Его Матери. Труды рук его доставляют пропитание святому семейству. Вообще, у святых людей время разделено было между богомыслием и трудолюбием. Первым правилом их было питаться не от чужих, а от собственных трудов. Труда этого, при всей скудости их внешнего состояния, доставало им даже на то, чтобы помогать ближним, питать алчущих, одевать нагих и искупать пленных.

Но что же, спросят, делать тем, которые самим состоянием своим удалены от трудов, тем более телесных? Что делать? — Изобрести себе труд по своим силам и обстоятельствам. Ведь изобретаем же мы удовольствия; почему не изобрести и труда? И мало ли чистых и полезных предметов для занятия души и сердца, самих членов тела? Одно необозримое поприще благотворительности может представить каждому для этого все, что нужно. Каков бы ни был труд, только б был безгрешен и занимал силы наши, — и цель будет достигнута. Ибо праздность уничтожается не одним телесным трудом, а и всяким. Рассуждая таким образом о труде и праздности, мы имеем в виду, братья, состояние человека вообще или же состояние человека, не возрожденного еще благодатию Божиею, не начавшего жить во Христе. Для человека же облагодатствованного непрестанная деятельность духовная есть уже святая необходимость, ибо он должен непрестанно восходить от силы в силу. Праздность в этом случае есть прекращение самого восхода; а прекращение восхода — то же, что отступление назад. Ибо они, как испрашивается в молитве церковной, и среди сонного безмолвия просвещаются зрением судеб Божиих.

Имея столь высокую цель бытия (ибо мы все предназначены к одному и тому же), да воззовет, братья, и каждый из нас вместе со святым Ефремом: Господи и Владыко живота моего, дух праздности не даждь ми! Не даждь, чтобы дни мои, которые так малы и кратки, проходили в суете мирской и бездействии; не даждь, чтобы таланты, мне вверенные, погребались в земле забвения и лености; не даждь, чтобы по недостатку любви к трудам сделался в тягость подобным себе и постыдил в себе образ Твой! Сотвори, да буду бодр на всякое дело благое, да непрестанно труждаюся над возделыванием существа моего для вечности, и да все, что ни делаю, делаю для славы Твоей, Господи, а не из угождения себе самому! Аминь.

Слово 3-е

Господи и Владыко живота моего, дух уныния не даждь ми!

Значит, дух уныния противен не одним забавам мирским, а и жизни христианской. Почему так? Потому что жизнь христианская требует всегдашней деятельности духовной, бодрости, мужества и силы; а в унылом — какая деятельность, какая бодрость и сила? Потому что Царствие Божие, в котором находится истинный христианин, есть, по свидетельству апостола, праведность и мир и радость во Святом Духе (Рим. 14,17); а в унылом — какой мир и какая радость? Поэтому те, которые думают, что жизнь христианская обязательно сопряжена с унынием, этим самым показывают, что они не знают духа истинного христианства. Нет, это дух света, крепости и силы, дух мира и радости непрестающей. Правда, что христианин не вдруг достигает этого блаженного состояния, подобно как тяжелобольной не вдруг получает здоровье; но чувство самого начала выздоровления душевного есть уже чувство отрадное и утешительное, которое, постоянно возрастая, наполняет всю душу миром и радостью. Правда и то, что истинный христианин, всегда занятый делом своего спасения, вкушая при том, хотя по временам, удовольствия высшие и духовные, чуждается шумных радостей мира, представляется нередко задумчивым в те минуты, когда другие не знают меры своим восторгам; но он столь же мало почитает за потерю неучастие в радостях мирских, сколь мало человек возрастной считает за потерю то, что не участвует в играх и забавах детских; его задумчивость происходит не от духа уныния, а от других причин, нередко от мысли, как некоторые могут веселиться тогда, как им надлежало бы плакать. Правда, наконец, и то, что христианин, ведя до конца жизни непрестанную брань со грехом и страстями, подвергается иногда таким искушениям, о каких миролюбцы не имеют и понятия, но духовная брань эта не производит в нем духа уныния; воин Христов исходит против врагов спасения своего еще с большим благодушием, нежели воин царя земного. Поэтому когда увидите, братья мои, истинного христианина, страждущего унынием, то остерегайтесь выводить из этого что-либо не в пользу христианства: нет, из этого следует только, что этот член Тела Христова еще не совершен в вере и преданности, что он, по слабости природы человеческой, недугует еще сердцем и, может быть, этот недуг духовный нарочно допущен Врачом Небесным для возвращения ему полного здравия. Как бы то ни было, только уныние всегда есть состояние духа неестественное, есть болезнь, которая, при усилении своем и продолжительности, может сделаться крайне опасною и причинить смерть не только духа — отчаянием, но и самого тела — его разрушением. Печаль мирская, - замечает апостол, — производит смерть (2 Кор. 7,10). Поэтому-то святые мужи ничего так не боялись, как уныния; и при первом появлении этого врага спешили принимать все меры к отражению его. По уединенной и подвижнической жизни их уныние, конечно, было для них опаснее, нежели для людей, живущих в мире, но и живущие в мире не могут предаваться ему без опасности для своей души и тела, которая тем более возрастает, чем долее продолжается это неестественное состояние. Поэтому всем нам полезно вникнуть, отчего происходит уныние и какие против него есть средства?

Источников уныния много, и внешних, и внутренних, и духовных, и чувственных. И во-первых, в душах чистых и близких к совершенству уныние может происходить от оставления их на время благодатью Божиею. Состояние благодати есть самое блаженное. Но чтобы находящийся в этом состоянии не возомнил, что оно происходит от его собственных совершенств, благодать иногда удаляется и скрывает себя совершенно, предоставляя любимца своего самому себе. Тогда бывает со святою душою то же, как если бы среди дня наступила полночь или в самый благорастворенный летний день появился зимний мороз: в душе является темнота, холод, мертвость и вместе с тем уныние.

Во-вторых, уныние, как свидетельствуют люди опытные в духовной жизни, бывает от действия духа тьмы. Не сумев занять души на пути к небу чувственностью, прельстить ее благами и удовольствиями мира, враг спасения обращается к противному средству и наводит на нее внутреннюю тоску и уныние. В таком состоянии душа бывает как путник, вдруг застигнутый мглою и туманом: не видит ни того, что впереди, ни того, что позади, не знает, что делать, теряет бодрость и дух, впадает в нерешимость и некое внутреннее исчезновение. Этому роду уныния подвергаются люди, также немало подвизавшиеся на пути добродетели, уже победившие искушения чувственности.

Третий источник уныния есть наша падшая, нечистая, обессиленная, помертвевшая от греха природа. Пока мы действуем по самолюбию, наполнены духом мира, надымаемся страстями, эта природа в нас весела и жива, в ней берутся сила, дух, отвага и терпение. Но перемените направление жизни, сойдите с широкого пути мира на узкий путь самоотвержения христианского, примитесь за покаяние и самоисправление — тотчас откроется внутри вас пустота, обнаружится духовное бессилие, ощутится сердечная мертвость. Пока душа не успеет наполниться новым духом любви к Богу и ближнему, верой в силу Креста Христова и прицепиться, как ветвями, всеми мыслями и чувствами к древу жизни — Господу Иисусу, до тех пор дух уныния, в большей или меньшей мере, для нее неизбежен. Счастлива она, если недолго остается в этом состоянии, ибо от него недалеко пропасть отчаяния духовного. Этому роду уныния подвергаются больше всего грешники после их обращения.

Четвертый обыкновенный источник уныния духовного есть недостаток или, тем более, прекращение деятельности и привычных трудов. Престав употреблять свои силы и способности, душа теряет живость и бодрость, становится вялою и неудободвижною, самые прежние занятия ей противеют; начинает быть ощущаема внутренняя пустота, являются недовольство, скука и уныние.

Может происходить уныние и от различных печальных случаев в жизни, как-то: смерти сродников и любимых лиц, потери чести, достояния и других несчастных приключений. Все это, по закону нашей природы, сопряжено с неприятностью и печалью для нас, но, по закону же самой природы, печаль эта должна уменьшиться со временем и исчезать, когда человек употребляет средства к своему одушевлению и не предается печали. В противном случае образуется дух уныния.

Может происходить уныние и от некоторых мыслей, особенно мрачных и тяжелых, когда душа слишком предается подобной мысли и смотрит на предметы не во свете веры и Евангелия. Так, например, человек легко может впасть в уныние от частого размышления о неправде, господствующей в мире, о том, как праведные здесь скорбят и страдают, а нечестивые высятся и блаженствуют и как все, по-видимому, отдано на произвол страстей человеческих и случая.

Могут, наконец, источником уныния душевного быть различные болезненные состояния тела, особенно некоторых его членов.

От чего бы, впрочем, ни происходило уныние, молитва всегда есть первое и последнее против него средство. В молитве человек становится прямо перед лицом Божиим, но если, став против солнца, нельзя не озариться светом и не почувствовать теплоты, тем более свет и теплота духовные суть непосредственные следствия молитвы. Кроме этого, молитвою привлекаются благодать и помощь свыше, от Духа Святого, а где Дух Утешитель, там нет места унынию, там сама скорбь будет в сладость.

Чтение или слушание Слова Божия, особенно Нового Завета, есть также сильное средство против уныния. Спаситель не напрасно призывал к Себе всех труждающихся и обремененных, обещая им успокоение и радость. Радость эту Он не взял с Собою на небо, а всецело оставил в Евангелии для всех скорбящих и унылых духом. Кто проникается духом Евангелия, тот перестает скорбеть безотрадно, ибо дух Евангелия есть дух мира, успокоения и отрады.

Богослужения, и особенно Святые Таинства Церкви, также великое врачевство против духа уныния, ибо в церкви как в доме Божием нет для него места, Таинства все направлены против духа тьмы и слабостей природы нашей, особенно Таинство Исповеди и Причащения. Слагая с себя тяжесть грехов посредством исповеди, душа чувствует легкость и бодрость, а приемля в Евхаристии брашно Тела и Крови Господа, чувствует оживление и радость.

Беседа с людьми, богатыми духом христианским, также средство против уныния. В беседе мы вообще выходим более или менее из мрачной глубины внутренней, в которую душа погружается от уныния; вместе с разверстием уст в человеке унылом, можно сказать, разверзаются недра его духа, открывается доступ туда свету и теплоте духовной. Кроме этого, посредством смены мыслей и чувств в беседе мы заимствуем у беседующих с нами некую силу и жизненность, что так нужно в состоянии уныния.

Размышление о предметах утешительных и утверждение мысли на каком-либо из них также весьма много помогают в унынии. Ибо мысль в этом состоянии или вовсе не действует, или кружится около предметов печальных. Чтобы избавиться от уныния, надобно принудить себя мыслить о противном. Например, если уныние произошло от печали о смерти лица любимого, то вместо того, чтобы бродить непрестанно мыслями у его могилы, представлять себе его лежащим во гробе или тлеющим в земле, — переноситесь чаще мыслью на небо, где его дух, представляйте день всеобщего, будущего воскресения, когда мы все облечемся новым, прославленным, бессмертным телом и не будем более подлежать горестной разлуке с ближними.

Занятие себя трудом телесным также прогоняет уныние. Человек унылый не способен бывает к труду, но пусть начнет трудиться, даже нехотя, пусть продолжает труд, хотя без успеха: от движения оживает сначала тело, а потом и дух, и почувствуется бодрость. Мысль среди труда неприметно отвратится от предметов, наводивших тоску, а это уже много значит в состоянии уныния.

Наконец, если источник уныния скрывается в недугах телесных, то христианин не должен пренебрегать помощью и от искусства врачебного, ибо искусство это от Бога. Господь создал, говорит Писание, врача на потребу человека (см. Сир. 38, 1), поэтому врач есть слуга Божий для нас во благое.

Все, что мы говорим об унынии, касается уныния христианского. Страдают ли унынием миролюбцы и грешники, нерадящие о спасении души своей? — Всего более и всего чаще, хотя, по-видимому, жизнь их состоит большею частью из забав и утех. Даже по всей справедливости можно сказать, что внутреннее недовольство и тайная тоска есть постоянная доля грешников. Ибо совесть, сколько бы ни заглушали ее, как червь точит сердце. Внутренний человек, как ни подавляют его, подъемлет нередко главу и стонет. Невольное, глубокое предчувствие будущего суда и воздаяния также тревожит душу грешную, возмущает и преогорчает для нее безумные утехи чувственности. Самый закоренелый грешник по временам чувствует, что он как ветвь без корня, как здание без основания, что внутри его пустота, мрак, язва и смерть. Отсюда та неудержимая наклонность миролюбцев к развлечениям, к тому, чтобы забываться и быть вне себя.

Что сказать миролюбцам об их унынии? Оно благо для них, ибо служит призыванием и побуждением к покаянию. Поэтому вместо того, чтобы прогонять это уныние, как болезнь, им надобно пользоваться, как врачевством, обращая его из бесплодной печали этого века в спасительную печаль по Богу. И пусть не думают, чтобы нашлось для них какое-либо средство к освобождению от этого духа уныния, пока не обратятся на путь правды и не исправят себя и своих нравов. Суетные удовольствия и радости земные никогда не наполняют пустоты сердечной: душа наша пространнее всего мира. Напротив, с продолжением времени радости плотские потеряют силу развлекать и обаять душу и обратятся в источник тяжести душевной скуки. Между тем печаль по Богу, сокрушение о своей беззаконной жизни хотя вначале и прибавит, по-видимому, нечто к тоске душевной, но со временем послужит к совершенному исцелению от всех болезней сердечных, ибо приведет за собою правду, мир и радость в Духе Святом. Аминь.

Слово 4-е

Господи и Владыко живота моего, дух любоначалия не даждь ми!

Не даждь духа, который, вселившись в Ангела Светоносного, омрачил его и низринул навсегда с неба, который, возобладав прародителями нашими, изгнал их невозвратно из рая; того духа, которым ослепленный фараон вопрошал: кто такой Господь, чтоб я послушался голоса Его (Исх. 5, 2), которым прельщенные Дафан и Авирон сошли за свое возмущение против Моисея во ад живы. Того духа, который заставлял еретиков идти против власти Церкви, возмутителей и крамольников — терзать недра своего отечества, буйных писателей — сеять плевелы и порчу нравов в целых поколениях; того духа, который, несмотря на чудовищную величину свою, может вселяться в самого малого человека, и в кого ни вселится, делает его недовольным ничем, тем паче своим состоянием.

В самом деле, братья, от духа любоначалия и превозношения не безопасен никто: он проникает в самые пустыни и заставляет иногда людей, отрекшихся всего, искать первенства перед другими, если не в другом чем, то в самом удалении от власти; он появляется в кругу самых юных детей и делает из отрока предводителя себе подобных, который гордо раздает приказания, с завистью смотрит на соперника, мучится духом, если лишается своего начальства. А что сказать о мире и обществе человеческом? Там принято даже за правило, что худой тот воин, который не хочет быть военачальником. Вступая на поприще жизни, редкие не приносят с собою туда видов самых честолюбивых, желаний самых непомерных. И как многим не быть зараженными духом любоначалия, когда родители и воспитатели сами почитают нередко за долг возбуждать его в юных питомцах, почитая это залогом их будущих успехов в жизни?

В самом деле, это бывает залогом, но чего? Не успехов, а неудач, не возвышения, а падений самых опасных. Ибо, во-первых, возможно ли всем достигнуть мест высоких, честей и отличий блистательных? Доля эта по необходимости принадлежит немногим. А поэтому для прочих покушение на нее есть покушение почти на невозможное и, следовательно, вредное. А во-вторых, дух любоначалия есть вообще самый худой помощник в достижении честей и достоинств. Ибо человек, им проникнутый, никогда почти не имеет терпения и скромности, так необходимых для успеха и в делах земных. Надменный духом любоначалия, напротив, готов бывает употребить все средства, чтобы скорее достигнуть цели, а употребляя их безрассудно, редко не подвергается тяжким падениям. В случае неуспеха и превратности с ним бывает еще хуже: он позволяет себе наглости и буйства, которые лишают его и того, что он имел. Обыкновенно такие люди с обманутым честолюбием бросают путь честей и даже служения общественного и заключают себя преждевременно в круге жизни домашней. Мирный и благой круг этот мог бы вознаградить их за все лишения большего света, но, к сожалению, и здесь честолюбец редко находит для себя успокоение, потому что приносит с собою домой дух недовольства от своих неудач, дух ропота и ожесточения сердечного. Кроме этого, страсть превозношения и здесь хочет находить во всем пищу, и, по естественному порядку вещей встречая нередко противоборство, беснуется и мучит себя и других.

Человек гордый всем тяжел и противен даже и тогда, когда обладает отличными способностями, ибо все, чем отличила и украсила его природа, он употребляет обыкновенно на унижение других, а кому приятно быть унижаемым? Поэтому таковых людей обыкновенно стараются избегать. Но дух любоначалия появляется и в людях самых посредственных. Таковых уже и не избегают, а прямо презирают. Сколько отсюда огорчений для презираемого?

Что же скажет кто-либо, ужели христианину вовсе не позволено желать высоких достоинств?

Христианину не запрещено желать всего доброго. Можно желать, когда чувствует способность к тому, и высокого достоинства, но как желать? Так ли, чтобы почитать себя предназначенным именно к занятию такого или другого высокого звания? Это было бы самомнение и гордость непростительная. Так ли, чтобы, не достигнув своего желания, думать, что уже потеряна вся цель жизни, и потому сокрушаться и мучить себя? Нет, это значило бы не понимать значения и цели своей жизни. Так ли, чтобы все средства к достижению отличий и достоинств почитать законными и позволительными? Но такого любоначалия и честолюбия не терпит мир. Что же позволительно христианину в отношении к честям и достоинствам? Позволительно приготовлять себя к тому, чтоб быть их достойным, раскрывать и усовершать в себе все таланты, Богом данные, обнаруживать их правильным и общеполезным образом, показывать деятельность, честность и любовь ко благу общему. Над всем этим трудись сколько угодно: все это похвально не перед человеками только, но и перед Богом. А искать усиленно высших мест и достоинств, тем паче употреблять для этого происки и связи, коварство и обман, и, не достигнув желаемого, поднимать ропот, приходит в малодушие и отчаяние, все это совершенно дело нехристианское. Христианин спокойно ожидает звания свыше: приходит его череда, он со смирением исходит на поприще, перед ним открывшееся; не приходит — он употребляет свои способности и познания в том круге, в котором находится, не пререкая вышнему распоряжению, не упрекая никого в невнимании к себе. И будьте уверены, Провидение Божие, даруя кому-либо отличные способности, всегда само заботится о том, чтобы они не остались втуне, само открывает поприще для употребления их в дело. Нам может казаться, что это поприще мало, не по нас, но если мы, вступив на него, делаем как должно свое дело, то все благое, в нас находящееся, найдет сродное себе употребление и принесет плод. А с другой стороны, этот круг часто бывает тесен только вначале — для искушения нашего терпения и смирения, а потом невидимою рукою, смотря по нашей верности, расширяется; и тот, кто думал навсегда оставаться долу, видит себя на высоте, ему приличной. Но и без этой высоты можно всегда сделать много истинно полезного, даже, если угодно, быть первым и вождем для других. Сколько вокруг каждого стезей добра, еще не проложенных, благих подвигов, еще не начатых! Осмотрись и, не теряя духа от своего невысокого положения в свете, начни делать, хотя бы понемногу, и в малом видеть то, что не сделано никем, — ты будешь таким образом первым, создашь новое для себя поприще и отличие, подашь пример самим начальникам, целому обществу. Не так ли именно начиналась деятельность многих друзей человечества, имена которых потерялись бы среди множества других имен, если бы они пошли общим и обыкновенным путем почестей и отличий, и которые теперь блистают в свитке бытописаний, может быть, именно потому, что им не надо было идти этим путем, а предоставлено для блага человечества открыть новое поприще, свое собственное? Но говоря таким образом, мы вместо угашения духа любоначалия можем еще больше возбудить его в тех, которые имеют к тому предрасположение. Поспешим же в предупреждение этого показать, что требуется от христианина при вступлении на высокое место. Больший из вас да будет вам слуга (Мф. 23,11) — вот закон, изреченный Тем, Кто Сам во всех отношениях есть Первый и Последний (Откр. 1, 17)! Христианин чем выше, тем должен быть смиреннее, трудолюбивее и самоотверженнее. Начальство приносит ему труд и бдение, заботу и печаль обо всем, что под его рукою. Кто будет твердо иметь это в виду, у того дух любоначалия упадет сам собою, ибо для труда ли и блага общего гонит этот дух любимцев своих на высоту честей? Нет, он указывает им на этой высоте одну роскошь и довольство, одно величание и похвалы от всех. Уничтожьте в уме своем все это, и приманка исчезнет. Смотрите в высоком достоинстве на неразлучную от него тяжкую ответственность и перед людьми, и особенно перед совестью и Богом, — и вы вместо честолюбивых желаний ощутите страх от высоких мест и будете смотреть на них, как смотрят на верх высоких зданий, где страшно поставить себя даже и в мыслях.

Но в человеческой природе, скажет кто-либо, есть естественное стремление к высокому и великому: не должно ли его питать и поддерживать? Без сомнения, должно; и если бы мы сохранили и питали его надлежащим образом в душе своей, то не прельщались бы никакими высотами человеческими и не останавливались бы на них, как на верху всех желаний, ибо врожденное наше стремление к высокому и великому превыше не только всей земли, но и всего мира. Оно-то именно, хранимое в чистоте и силе, и спасало бы нас от всех мелких видов земного честолюбия. А чтобы ему самому не оставаться праздным — для этого всем людям без исключения указана Творцом цель самая высокая. Какая? Та, на которую указывает и к какой всех призывает Евангелие. Что может быть выше тех обетовании, которые в нем содержатся? По учению его, все мы предназначены к царству со Христом, к владычеству над целым миром, к высоте ангельской. Вот достоинства для всех и каждого! Стремись всякий: этого не только никто не запрещает, а, напротив, все к тому побуждает. Между тем кто идет к этим высотам и восходит на них? Худородные этого века, отребие мира, как выражается апостол, то есть люди, удаленные от всех честей и достоинств мирских. А люди, находящиеся на высоте земного величия? Увы! Они, прельщенные высотою своею, редко обращают на этот предмет и внимание! С ними, к сожалению, бывает то же, что с вершинами высоких гор, которые, покрытые снегом и льдом, блещут при каждом восхождении и захождении солнца радужными лучами и восхищают взор, но постоянно остаются голы и бесплодны, без всякого признака жизни. Имея в виду эти опыты, если рука Провидения поставит нас на высоте земных достоинств, будем стоять со страхом Божиим, не забывая своего недостоинства и великих обязанностей, на нас лежащих, не прельщаясь своею высотою и устремляя взор ума и сердца постоянно к почестям высшего звания, к тем престолам и венцам, которые раздает достойным не произвол человеческий, а всесвятая и праведная воля Вседержителя. А если Провидение судило нам оставаться в низкой доле, будем стоять в ней с благодушием и преданностью, памятуя, что Господь наш есть Господь гор и юдолей (см. 3 Цар. 20, 23), что стояние долу есть стояние только на время и что все мы предназначены к такой высоте, перед которой все высокое и великое на земле есть один призрак и тень. Аминь.

Слово 5-е

Господи и Владыко живота моего, дух празднословия не даждь ми!

Видно, празднословие есть порок весьма опасный, что против него столько молитв! Ибо и святой Давид, как вы сами часто слышите, постоянно молится ко Господу, говоря: Положи, Господи, охрану устам моим и дверь в ограждение уст моих (Пс. 140,3). И премудрый сын Сирахов восклицает молитвенно: Кто даст мне стражу к устам моим и печать благоразумия на уста мои! (Сир. 22,31).

А у нас, братья, напротив: ничто так мало не хранится, как слово, ничто так праздно не расточается, как слово. Те самые, которые могли бы подавать пример благоразумного употребления слова, то есть люди, одаренные отличным умом и познаниями, нередко первые небрегут об этом и подают пример противного.

Хорошо ли это? Весьма худо уже потому, что за всякое праздное, тем более худое слово, по свидетельству Самого Господа нашего, дадут они ответ в день суда (Мф. 12,36). Нам кажется, что слова наши исчезают в воздухе, а они все, напротив, остаются целы, собираются и печатлеются на день суда и воздаяния. Поэтому человек празднословный собственными устами произносить будущее осуждение на самого себя. Милость ли это? И напрасно бы мы воображали, что когда будут судить нас за слова наши, то таким образом поступят с нами слишком строго. Нет, суд этот правилен и необходим, ибо нам только кажется, что слова наши ничего не значат и что расточать их безумно есть вещь неважная; между тем слово человеческое очень важно и очень стоит того, чтобы в нем требовать отчета.

Ибо что такое наше слово? Явно отпечаток слова Творческого. В Боге слово, и в человеке слово. Правда, что слово в Боге не то, что наше слово; в Боге оно есть самый отпечатленный образ существа Его, Единородный Сын Божий, но и в нас слово не праздный звук, и в нас оно есть отпечаток и образ нашего духа, так что если бы собрать все слова наши, то мы увидели бы в них свое собственное изображение. Благоразумно ли не дорожить этим изображением, обременять его чертами отвратительными и марать безжалостно?

Далее, словом человек видимо и преимущественно отличен от всех тварей, его окружающих. Это главный признак и главное средство нашего владычества над миром, как то показано в самом начале через наречение имен от прародителя нашего всем животным. Чего не производило слово человеческое в чистом его виде, как оно было у святых Божиих людей! Останавливало солнце, заключало и отверзало небо, воскрешало мертвых. Кто после этого не признает в слове скипетр нашего владычества над миром? Мы не способны еще действовать этим скипетром; не будем, по крайней мере, повергать его в грязь и ломать безрассудно. У животных малое только и слабое подобие нашего слова, но посмотрите, как они берегут его: употребляют не иначе как по крайней нужде; придет весна — способные отверзают уста и поют со всеусердием хвалу и славу Создателю, а в прочее время года и они безмолвствуют.

Словом — далее — держится в силе и союзе весь род человеческий, это проводник наших взаимных мыслей, чувств, нужд, радостей и печалей, предприятий и усовершенствований. Словом связуется у нас таинственно прошедшее с настоящим, настоящее с будущим; приходят в тесное сообщение те, которые никогда не видели друг друга. Отнимите слово у людей, и все остановится в мире человеческом. Как же покрывать ржавчиною греха или делать ядовитою золотую цепь, связующую все человечество?

Обратите еще внимание на последствия слова человеческого. Всякое слово, исшедшее из уст ваших, никогда уже не возвратится к вам: нет, оно пойдет по умам и устам, по годам и векам; произведет неисчислимое множество мыслей и чувств, деяний и поступков; и, разросшись в огромное древо, обремененное всякого рода плодами по роду и виду его, встретится с тобою, творцом его, на суде Страшном. Как же не позаботиться о таком плодовитом произведении и произраждать их целыми тысячами безумно?

И в настоящем времени на самого изрекающего слово оно не остается в бездействии. По словам нашим, во-первых, все судят о нас; уста наши доставляют нам или уважение, или вселяют к нам отвращение и презрение. Мудрый, — замечает древний мудрец, — в слове делается любезным, любезности же глупых останутся напрасными (Сир. 20, 13). Празднословие терпится иногда для развлечения, как держат для этой же цели некоторых пернатых, но никогда не заслужит уважения. Если вас слушают, когда вы говорите пустое, и не показывают отвращения, то будьте уверены, что этого отвращения нет только на лице слушающих, а в сердце оно у многих. Благоразумно ли не дорожить тем, от чего зависят наша честь или бесчестие, любовь или нерасположение к нам всех и каждого?

Если бы мы вознебрегли мнением о нас других людей за худое употребление нашего языка и слова, то и тогда не уйдем от наказания, ибо празднословие наказывает само себя. Человек празднословный пустеет внутренне: ум его становится мелким, суждение несвязным, виды пустыми, предположения ничтожными или предосудительными. Перед взором человека наблюдательного он бывает похож на глупое дитя, не умеющее молчать. Такой человек не способен ни к чему важному и истинно полезному, как это замечено еще в древности, где мудрецы не принимали к себе и в ученики тех людей, которые продолжительным молчанием не доказали в себе способности к делу.

Не должно, наконец, опустить без особенного внимания и того, что происходящая от празднословия пустота души и неосновательность ума не останавливаются на одних устах, а по закону природы нашей, переходят в самые наши действия и жизнь. Премудро заметил святой Иаков, что кто не согрешает в слове, тот человек совершенный, могущий обуздать и все тело (Иак. 3, 2): это естественная награда за обуздание своего языка. Привыкший, напротив, грешить в слове, скоро начнет грешить и в жизни. В самом деле, кто худой правитель и судия? Человек празднословный. Кто худой исполнитель приказаний начальников? Человек празднословный. Кто худой отец, сын, друг? Человек празднословный. Кто худая мать семейства? Жена празднословная. Где источник пересуд, клевет, ссор? В устах жены празднословной.

Поэтому не дивитесь, братья, что Слово Божие так строго преследует празднословие и угрожает судом за слова не только худые, но и праздные. Это к нашей истинной пользе, ибо слово наше губит нас.

Как же, спросите, должно употреблять слово, чтобы оно не послужило некогда к нашему осуждению?

Употреблять его, во-первых, с крайней бережливостью, как того требуют высокое происхождение слова, великое назначение его в мире и крайне важные действия его на других людей и нас самих.

Употреблять, во-вторых, на предметы того достойные, во славу Божию, на пользу ближних и к нашему усовершенствованию, и никак не употреблять на предметы срамные, на мысли нечестивые, на чувства зловредные; не употреблять на ложь и обман, на клевету и ябеду, на брань и ссору.

В-третьих, наблюдать за употреблением своего слова и по временам требовать у себя отчета в нем — всего лучше отходя ко сну, ежедневно.

В-четвертых, обращаться с молитвою ко Господу, чтобы Он Сам положил хранение устам нашим, Сам ограждал нас Своею благодатью от духа празднословия, который с такою свирепостью заражает ныне всю вселенную. Ибо, если святые Божий люди, Давиды, Сирахи, Ефремы не видели в себе самих достаточных сил на сражение с этим обольстительным и зловредным духом, то нам ли ожидать победы над ним без помощи свыше?

В-пятых, должно приносить покаяние в словах худых и праздных и стараться вознаграждать их — всего ближе — посредством благого употребления того же слова, сознаваясь, где можно, прямо в прежнем безрассудном его употреблении.

Когда мы будем поступать таким образом, то слово наше постепенно освободится от всех недостатков и сделается, наконец, тем, чем быть должно, — живоносным отголоском в нас слова Творческого, светлым отпечатком чистого существа нашего, могущественным органом нашего владычества над тварями, священною цепью, связующею нас со всем человечеством, верным посредником к сообщению другим того, что в нас есть доброго, и к принятию от других, чего не достает нам, — всегдашним орудием и залогом нашего преуспеяния во всяком совершенстве. Аминь.

Слово 6-е

Господи и Владыко живота моего, дух целомудрия даруй ми, рабу Твоему!

Дух целомудрия должен быть испрашиваем свыше, ибо для сохранения этой добродетели надо сражаться с собственною природою; а где, скажем словами Иоанна Лествичника, побеждается природа, там должно быть присутствие существа, которое выше природы. "Напрасно будешь сражаться, — продолжает тот же святой наставник, — и отгонять от себя духа нечистоты плотской философскими доказательствами и противоречиями, потому что он может и со своей стороны предоставить нам немало с разумом сходного и состязаться с нами естественными доводами. Поэтому желающий преодолеть плоть сам собою всуе течет. Предложи ко Господу немощь естества своего и признай перед Ним все твое бессилие, тогда нечувствительно примешь от Него и дар целомудрия".

Кроме общей, как можно чаще повторяемой молитвы о даровании духа целомудрия, у того, кто хочет быть целомудренным, по совету святых мужей, должна быть всегда наготове краткая молитва частная — на случай искушений греховных. Когда почувствуешь, говорят они, что в сердце твоем — от видения ли, от слуха ли, или само собою — возрождается нечистое плотское вожделение, то устреми тотчас мысль ко Христу с молитвою о помощи и держи там ее, пока не получишь подкрепления. Отвратив таким образом внимание свое от искры греховной, запавшей в твое сердце, ты этим самым как бы отнимешь у нее воздух, и она через то угаснет. А когда нужно, то низойдет и роса благодати для ее у гашения.

После молитвы ничто так не ограждает целомудрие, как пост и труды. В самом деле, отними из-под котла хворост — угаснет огонь; отними у тела роскошные яства и сытость — и угаснет вожделение чувственности. Обремененному трудами телу не до страстных движений: оно ищет тогда покоя и тишины. Праздности нега, напротив, суть неиссякаемый источник сладострастия. Поэтому думающий сохранить целомудрие среди пресыщения и роскоши подобен тому, кто бы, возлежа среди болота, надеялся остаться чистым. Может быть, он успеет сохранить чистоту телесную, но непременно лишится душевной.

Равным образом желающему хранить чистоту души и тела необходимо избегать всех случаев, где они могут подлежать очернению, а для этого, по примеру святого Иова, должно положить завет с очами, слухом и всеми чувствами своими. Ибо не напрасно пророк чувства наши называет окнами, через которые входит в нашу душу смерть. Все грехи любят входить этими окнами, но ничто так часто не входит ими, как похоть плоти, почему и надобно блюсти эти окна и не отверзать их безрассудно. А когда уже нельзя почему-либо не видеть и не слышать соблазнов, то на таковые случаи надобно иметь противоядие духовное. Таким средством во время окружающего соблазна, кроме сердечной молитвы, может служить устремление мысли ко Кресту Христову и Его пречистым язвам, или к собственному гробу и смерти. Таким образом, яд соблазна обессиливается верно и скоро.

Смиренное расположение духа и сердца, по учению святых отцов, есть также великая ограда для целомудрия, потому ли, что на смиренных всего более призирает Господь, — а где взор Его, там и благодать, оттуда бежит всякий соблазн и грех. Или, может быть, и потому, что свойства смирения есть понижать и подавлять в человеке все, выходящее из пределов, следовательно, и взыграние плоти и крови. Гордость и надмение, напротив, особенно соединенные с осуждением ближнего, по замечанию людей опытных в духовной брани, всего скорее подвергают самого совершенного, по-видимому, человека, искушениям от плотских скверн, да заречется превозноситься своею добродетелью, видя внутрь себя столь лютую язву.

Размышление о предметах духовных и происходящая отсюда любовь к ним, особенно любовь к Господу и Спасителю нашему, к Его страданиям и Кресту — также средство к ограждению чистоты духа и тела. "Целомудренный человек, — учит святой Иоанн Лествичник, — любовь любовью отражает и огнь телесный погасает духовным".

С другой стороны, ограждает целомудрие представление мук вечных и огня гееннского. Этот огнь сам по себе будет жечь, а теперь может охлаждать и спасать от огня страстей, когда живо представляем его. Один подвижник, не довольствуясь представлением этого огня в уме своем, решился дать почувствовать предварительно жестокость его своему телу. "Ты побуждаешь меня ко греху, сказал он: посмотрим же, способно ли ты вынесть муку, угрожающую за грехи!" — и с этими словами положил перст руки на горящую свечу. Боль от огня угасила пламень плоти.

То самое, что возжигает плотское похотение, может быть с пользою употреблено как врачевство против страсти. "Призывает ли тебя, — вопрошает святой Димитрий Ростовкий, — уязвляться красотою лица тлеющая во гробе плоть? Итак, когда эта красота начнет уязвлять твое сердце живая, вообрази ее во гробе лежащую, безобразную, покрытую тлением и смрадом, и она потеряет силу влечь тебя".

Этими и подобными средствами должны мы ограждать себя, братие, от нападений плотских помыслов, должны, если то нужно, сражаться до крови, но исходить из брани победителями. Ибо победить непременно нужно, потому что Бог призвал нас, как учит апостол, не к нечистоте, но к святости (1 Фес. 4,7). Ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, - утверждает он же, — Царства Божия не наследуют (1 Кор. 6, 9-10). И поскольку такие люди любят обыкновенно обманывать самих себя тем, что их грех не велик, что они выполняют якобы только требование природы, что если вредят сколько-нибудь, то себе, а не другим, притом имеют нередко сердце мягкое, сострадательность к ближним и другие добрые качества, чем и успокаивают себя, равно как и милосердием Божиим, то апостол, имея в виду все это, предваряет суд свой на прелюбодеев словом: "Не льститесь! Вы, — как бы так говорил он, — надеетесь, несмотря на свою плотскую нечистоту, при помощи некоторых добродетелей ваших ускользнуть от гнева небесного, быть допущенными в чистое и святое Царствие Божие — нет, это жалкий обман и самообольщение, не льститесь!" Ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи... Царства Божия не наследуют (1 Кор. 6, 9). Почему? Потому, что в него не может войти ничто скверное. И приметьте, где апостол поставляет блудников и прелюбодеев? Вокруг идолослужителя, как бы эти пороки были одного и того же свойства, и они точно одинакового свойства: как идолослужитель есть прелюбодей, ибо сердце свое, которое должно быть посвящено одному Богу Истинному, для которого оно и создано, отдает идолу и таким образом нарушает союз любви и верности, так и прелюбодей есть идолослужитель, ибо вместо Бога и Творца отдает сердце свое твари, делая из нее для себя кумира постыдного.

Будем же прежде всего хранить в чистоте свое сердце, возлюбленные, дабы сохраненное от похоти сердце сохранило и плоть от нечистоты. Не будем полагаться ни на какую твердость свою и чистоту. "Не верь, — говорит святой Лествичник, — бренной своей плоти во всю свою жизнь и не надейся на воздержание ее, пока не представишься Христу". Там только, где не будет более никакого врага, — на небе, у Христа и Господа нашего, можно будет предаться совершенному покою, а здесь доколе живем — посреди сетей ходим, и потому должны непрестанно бодрствовать.

Что же, — спросит кто-либо, — делать тому, кто имел несчастье поработить себя плотской страстью и связан навыком греховным? — То же, что делаем мы, будучи повержены в какую-либо глубокую и крутую пропасть: осмотревшись, оградив себя Крестом Христовым, призвав на помощь Бога и Ангела Хранителя, начать выходить из пропасти; карабкаться, если то нужно, руками и ногами, но восходить; засыпаться падающею землею и камнями, но восходить; чувствовать уязвление и боль во всех членах тела, но восходить; обрываться по временам и падать, но все равно восходить. Когда будем поступать таким образом и употребим со своей стороны все, что можно, то будь уверен: в нас явятся сила и мужество непреодолимые; невидимая рука поддержит нас, а вероятно, явится и видимая помощь, посланная от Того, Кто оставляет девяносто девять овец и ищет в горах единую — заблудшую. Аминь.

Слово 7-е

Господи и Владыко живота моего, дух смиренномудрия даруй ми, рабу Твоему!

Так многократно повторяем мы, если не устами, то мыслию, вместе со служителем алтаря. Но многие ли на самом деле желают стяжать прекрасную добродетель смиренномудрия? Увы, дух мира, дух явной или тайной гордыни и тщеславия до того возобладал между самими христианами, что добродетель смиренномудрия пришла едва не во всеобщее забвение, и если продолжает стоять в ряду добродетелей, то как редкость, бывшая когда-то в употреблении, а теперь пригодная разве только для некоторых особенных, так сказать, охотников до добродетели.

Между тем какая добродетель любезнее для всех, если не смиренномудрие? — Для всех, говорю, ибо Сам Господь свидетельствует о Себе: на кого Я призрю: на смиренного и сокрушенного духом и на трепещущего пред словом Моим (Ис. 66, 2). И мы сами не чувствуем ли особенного удовольствия, когда нам доводится иметь дело или встретиться с человеком истинно смиренномудрым, особенно когда он украшен способностями?

Для того чтобы мы любили смирение и не думали, что оно может унизить нас или помешать нам на пути жизни к нашему возвышению, этой добродетели прямо обещана награда — возвышение; равно как за противоположный порок гордости прямо угрожается наказанием, а именно унижением: всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится (Лк. 18,14). И поскольку это говорит Сам Бог, не ложный во всех словах Своих, то опыт непрестанно подтверждает сказанное. Сколько гордецов низверженных, сколько смиренных вознесенных!

Но нас ничто не трогает и не может привлечь к смирению, ни Слово Божие, ни опыт. Гордиться, высокоумствовать, почитать себя лучше других, презирать подобных себе, искать первенства, отличий — все это сделалось для нас как бы некою необходимостью. Отчего? От незнания самих себя, от необращения внимания на свои недостатки. Кто знает хорошо самого себя, тот какими бы ни обладал талантами, всегда будет смиренномудр. Почему? Потому что при всех совершенствах наших, в нас всегда есть множество недостатков, следовательно, и причин к смирению как естественных, так и от нас зависящих. И, во-первых, приметьте: Творец Премудрый, в ограждение нас от гордости, даруя кому-либо отличные в известном роде таланты, всегда почти отъем лет у такого человека способность на некоторые, самые обыкновенные вещи или присоединяет к талантам какой-либо видимый, ощутительный недостаток. Так, например, люди, одаренные великим умом, часто не имеют никакого дара слова; изумляющие памятью бывают бедны рассудком; особенно красивые нередко близоруки или тупы. Сами совершенства наши, достигая скоро предела и встречая преграду, за которую нельзя прейти, должны вести нас к смиренномудрию. Ты, например, отличен умом высоким, познаниями обширными: так тебе же более и скорее, нежели кому другому, должно быть известно, что значит весь ум человеческий и все наши познания; как этот ум, — говоря словами Соломона, — с трудом обретает и то, что на земле, а того, что на небесах, что за пределами чувственного мира ни познать сам собою, ни определить не может.

Сама непрочность и бренность многих совершенств наших — постоянное побуждение к тому, чтобы не превозноситься. Ты одарена теперь здравием и красотою, которые побуждают тебя выситься перед другими, но долго ли продолжится эта свежесть лица, этот розовый цвет ланит и уст, этот, так называемый, небесный, а, в самом деле, нередко адский взгляд? Завтра придет болезнь — и все исчезнет; послезавтра посетит печаль и горе — и все увянет; потом наступит преклонность лет — и ты станешь наряду со всеми. Не лучше ли не отделяться гордостью от других теперь, когда это все поставят тебе в добродетель и заслугу?

Если за этим бросить хоть беглый взгляд на наши недостатки нравственные, вспомнить о вольных и невольных грехопадениях наших, то откроется неиссякаемый источник побуждений к смирению для всякого. Ибо сколько у каждого обязанностей невыполненных или выполненных нерадиво! Сколько случаев к добру, опущенных неразумно или употребленных на добро, но своекорыстно и только отчасти! Сколько прямых и очевидных худых наклонностей и мрачных дел! Сколько порочных мыслей и чувств! Стоит только, хотя бы по временам, заглядывать в свое сердце, пересматривать свиток своих мыслей, чувств и деяний — и всякий увидит, как он еще мал духом и нечист сердцем, как далек от того, чем мог и должен быть.

Если кому-либо из нас по этим и многим другим причинам придет святое желание не молиться только устами о духе смиренномудрия, а и на самом деле стяжать эту боголюбезную добродетель, тот да ведает, что смиренномудрие есть такое состояние души, в коем она, познав всю слабость и нечистоту свою, бывает далека от всякого высокого мнения о себе; постоянно старается раскрывать в себе все доброе, искоренять все злое, но никогда не почитает себя достигшей совершенства и ожидает его от благодати Божией, а не от собственных усилий. Человек смиренномудрый всегда имеет некую святую недоверчивость к себе, к силам своего ума и воли и потому осмотрителен, скромен и тих во всех своих словах и действиях. Он никогда не позволит себе дерзких суждений, тем более о лицах и предметах, которые выше его, тем более о таинствах веры. Человек смиренномудрый особенно боится похвал и высоких достоинств, почему не только не ищет их, но рад, когда они мимоходят его. Он охотно уступает другим первенство во всем, в самых делах благих. Но когда нужно подать пример — он первый. Смиренномудрый без огорчения, даже иногда с радостью встречает неудачи и огорчения, ибо знает цену и пользу их для своего внутреннего исправления. Потому он не памятозлобив, всегда готов простить обидевшего и воздать ему за зло добром. Таковы очевидные признаки смиренномудрия! Оно любит сокрывать свои добродетели; любит, напротив, обнаруживать свои недостатки, если то может быть без соблазна для ближнего. У кого учиться смиренномудрию?

Всего менее у мудрости земной. Разум по натуре своей, — как замечает святой Павел, — кичит, то есть надмевает и располагает к гордости и величию, одна любовь чистая созидает — смиряя, соединяя, утверждая (см. 1 Кор. 8, 1). Всего лучше учиться добродетели смиренномудрия у святых Божиих людей, которые оставили нам величайшие образцы смирения, как, например, Авраам, который, удостоившись чрезвычайных откровений и великого названия другом Божиим, не преставал называть себя землею и пеплом, святой Давид, которому ни сан царя, ни звание пророка не воспрепятствовали сказать о себе: Я же — червь, а не человек, поношение у людей (Пс. 21, 7); святой Павел, который, будучи первым из апостолов по трудам, смиренно исповедует, что он есть первый из грешников. Но чтобы мы охотнее учились этой трудной для нашего самолюбия добродетели, то учителем смиренномудрия взялся быть для нас Сам Господь и Спаситель наш. Научитесь, — говорит Он, — от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем (Мф. 11, 29). Какого не оставил Он нам урока, какого не подал примера в смирении? При самом вступлении в мир наш Он, как Владыка и Господь всяческих, мог бы окружить колыбель Свою если не роскошью, то удобством, но где рождается Он? — в вертепе. Где возлегает Рожденный? В яслях. Вот пример смирения для вас, богатые! Ирод воздвигает на Него лютое гонение, Его жизнь в опасности, а что стоило послать против гонителя хотя бы единого из тех двадцати легионов Ангелов, которые готовы были всегда к исполнению Его велений? Но Он, гонимый, смиренно спасает жизнь Свою бегством во Египет. Вот пример смирения для вас, сильные земли! Иоанн приходит на Иордан проповедовать покаяние и совершает крещение во оставление грехов: тут ли место Тому, Кто не сотворил ни единого греха и для того пришел на землю, чтобы истребит всякий грех правдою Своею? И что подумают, если безгрешный будет просить этого крещения и получит его? — Но Господь просит крещения и приемлет его смиренно от Своего Предтечи. Вот пример смирения для вас — слишком вы дорожите мнением о вас человеческим и из опасения того, что подумают о вас, уклоняетесь от совершения дел благих! — А на Голгофе? Здесь уже не пример, а, можно сказать, чудеса смирения, перед которыми все наши подвиги и опыты в смирении суть ничто!

Итак, ищущая смирения душа, нет нужды нам с тобою много думать, кого избрать себе наставником и образцом смирения: им будет для нас Сам Господь и Спаситель наш. Для этого предадим себя Ему всецело, как малое дитя предается учителю, и будем слушать, что Он начнет внушать нам. Люди могут только учить и подавать советы; Он же и научит стократ лучше, и явит в Себе совершенный пример того, чему поучает, и подаст нам силы исполнить выученное на самом деле. Аминь.

Слово 8-е

Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй ми, рабу Твоему!

К этому прошению не нужно много возбуждать просителей, ибо для кого излишен дух терпения? Все мы так или иначе страдаем; у всех природа отвращается скорби и печалей, поэтому каждому нужен дух мужества и терпения, дабы не поникнуть под печалью, не предаться малодушию и ропоту.

Но где взять этот дух терпения? В собственном сердце? Но оно первое отрекается терпеть, бьется беспокойно при малом неудовольствие, ропщет и стонет от боли при сильной напасти. В своем рассудке? Он готов по временам смотреть холодно на бедствия, но только по временам; и что из этого хладного взгляда? — Новая туга в душе, новая тяжесть в сердце. У подобных себе людей? Но, во-первых, у каждого есть свое горе; притом люди способнее разделять с нами радости, нежели скорби, и, разделяя скорби наши, способнее с нами плакать, нежели осушать наши слезы. В обстоятельствах жизни? Из них-то более возникают наши огорчения, наши печали и бедствия; взгляд на мир человеческий самый слабый утешитель. В природе и ее стройном порядке? Но самая стройность ее и благолепие есть как бы укор нашей бедности. А притом взор человека страждущего, минуя то, что в природе есть отрадного и успокоительного, останавливается обыкновенно на том, что в ней представляется мрачного и возмущающего, а мало ли такого?

Таким образом, мысль человека скорбящего, как голубица Ноева, не находя нигде, ни внутри, ни вне себя, места для успокоения, естественно стремится к нему. Внутреннее, ничем не заглушимое чувство говорит каждому, что там — горе, — есть сила для укрепления всякой немощи, есть радость, способная изгнать всякую печаль, есть жизнь, которая вовсе не знает смерти и тления. Что всего неожиданнее: самый нераскаянный грешник в минуту сильных огорчений и бед также подъемлет иногда очи к небу и ожидает себе помощи и духа терпения. Но для чего? Дабы, собравшись с силами, снова устремиться к достижению тех же или подобных, беззаконных и безумных замыслов! Можно ли пожелать таким духа терпения? Нет, Господи, даждь им духа не терпения, а малодушия и отчаяния в исполнении беззаконных замыслов, да уразумеют, что напрасно уклонились от закона Твоего, напрасно мнили найти у мира и плоти то, что обретается у Тебе единого. Отними у нас самих дух терпения, если мы будем употреблять его не на подвиги любви и благочестия, а на служение миру и страстям.

Молитву о терпении имеет право приносить тот, кто терпит за правду или для правды. "Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй рабу Твоему, — может сказать непостыдно человек, обремененный семейством и бедностью, — да не возропщу от тяжкого жребия моего, да возмогу трудами рук моих воспитать детей моих, да, томимый нуждою, не простру сих рук к обману и хищению". "Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй ми, — может непостыдно сказать человек, облеченный высокою властью и достоинством, — да возмогу проходить как должно великое служение мое, ничего не забывая и не оставляя, что служит ко благу общему, да понесу с благодушием всю тяжесть пререканий человеческих, да буду всем вся, не жалея ни сил, ни покоя моего, не смущаясь никакими трудностями и неудачами". "Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй рабу Твоему, — может сказать слуга, желающий служить господину своему по-христиански, — да возмогу без ропота переносить прихоти и жестокость моего владыки, да не соблазнюсь худыми примерами роскоши и греха, которыми окружен я, да не опущу никогда из вида той вечной награды, которую обещал Ты всем верным слугам в Царствии Твоем". "Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй рабу Твоему, — может говорит самый последний из преступников, когда он, возненавидев прежний путь беззакония, испрашиваемый дар терпения решился употребить на благодушное перенесение заслуженного наказания, на побеждение в себе навыка ко греху, на очищение своей жизни и совести подвигами покаяния и благих дел".

Все таковые и им подобные да просят смело духа терпения и могут быть уверены, что им не будет отказано. Ибо если что угодно перед Господом и Владыкою живота нашего, то это наша готовность переносить страдания и искушения. Таких Он никогда не оставит Своею помощью.

"Но как же, — скажет кто-либо, — я давно страдаю жестоко, пламенно молюсь, воплю о помощи, прошу по крайней мере духа терпения, и не вижу его в себе, не чувствую никакой отрады и мужества". — Кто бы ни был, страдающий таким образом, да будет ведомо тебе, что Господь слышит молитву твою, видит скорбь твою, сострадает тебе, хранит тебя невидимо и уготовляет тебе венцы и награду. Ибо как бы Он мог не видеть твоих слез и не сострадать им? — Это значило бы для Него отказаться от собственного всеведения и самого существа Своего, которое есть любовь и милосердие. Почему же не подается тебе мужество и терпение? — Может быть, потому, что для тебя надежнее и полезнее состояние малодушия, нежели мужество, дабы ты, пройдя это искушение, познал все бессилие человеческой природы и возложил всю надежду свою единственно на Господа; может быть даже, что испрашиваемый дар подан уже тебе, и ты не видишь его только потому, что воображал получить его не в том виде или не в той мере, как он тебе подан. В самом деле, если ты продолжаешь молиться и уповать, то в тебе уже есть, по крайней мере, начаток духа терпения. Ибо сей дух состоит не в том, чтобы не чувствовать своего бессилия и своих страданий, не плакать и не вопить о помощи, не в том, чтобы не преклоняться под тяжестью бед и искушений и никогда не падать, а чтобы не пасть вовсе и не потерять веры и упования. В ободрение тебе на крестном пути твоем мы можем и должны сказать тебе с апостолом одно — Господь никому и никогда не допускал и не допустит искуситься более, чем человек может понести, но с искушением всегда творит и избавление (см. 1 Кор. 10, 13).

Но мне, скажет иной, уже ничего не осталось ожидать и желать, как только смерти. И что же, возлюбленный о Христе страдалец, если и смерти? Разве бы ты не умер, если бы был самым первым счастливцем мира, когда бы все находилось в твоей власти? Смерть есть событие неизбежное для всех и каждого. Об одном должно заботиться всем, чтобы умереть в Господе, с истинным раскаянием во грехах и с верою в Искупителя. В таком случае смерть не потеря, а успокоение от трудов и скорбей. Блаженны мертвые, умирающие в Господе; ей, говорит Дух, они успокоятся от трудов своих (Откр. 14,13). "Но меня, — возразит страждущий, — смущает не собственная смерть, а мысль о том, что будет с моим семейством, с кем и как оно, бедное, останется?" — Останется с Тем, Кто именует Себя Отцом сирых и Заступником вдовиц, в деснице Которого все жребии человеческие, Кто трех отроков сохранил невредимыми в пещи огненной, Кто из младенца, преданного волнам речным, воздвиг вождя народу израильскому и бога фараону. — Что будет с твоим семейством? Будет то, чего мы с тобою не можем и знать, но что давно уже, от вечности, положено в совете Божием, — будет то, что, во всяком случае, может послужить к истинному его благу. И семейство твое, конечно, будет страдать и терпеть, но это терпение послужит оградой от соблазнов роскоши и, может быть, стократ вознаградится еще в этом мире. В самом деле, сколько примеров, что из семейств самых бедных и сиротствующих выходят люди самые прекрасные; между тем как там, где, по-видимому, все было употреблено на воспитание и образование детей, являются члены семейства, служащие ему в печаль и укоризну.

Этими и подобными размышлениями да подкрепляем себя, братие, на пути земных скорбей и лишений, воодушевляясь примером Самого Господа и Спасителя нашего. Который, вместо предлежавшей Ему радости, претерпел крест, пренебрегши посрамление, и воссел одесную престола Божия (Евр. 12, 2), уготовляя венцы для всех истинных страдальцев. Аминь.

Слово 9-е

Господи и Владыко живота моего, дух любве даруй ми, рабу Твоему!

Даруй, так как если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий.

Даруй, так как если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто.

Даруй, так как если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы (1 Кор. 13,1-3).

Так высоко ценит дар любви святый апостол Павел, у которого заимствовали мы эти слова. Он называет ее союзом или совокупностью всех совершенств, ставит ее не только превыше пророчеств, дара языков и знаний, но и выше самой веры и надежды: любовь из них больше (1 Кор. 13, 13). Иначе и нельзя ценить эту добродетель, ибо Сам Господь Бог наш, по свидетельству святого евангелиста, есть любовь, и только пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем (1 Ин. 4,16). Но что это за любовь, так высоко ценимая? Очевидно, не та, что господствует в мире, ибо и мир исполнен любовью, но какою? Все, что в мире, — говорит апостол, — похоть плоти, похоть очей и гордость житейская (1 Ин. 2,16). Эта нечистая любовь не успокоивает, а раздражает, не созидает, а разрушает, от этой любви рушится тишина и благо семейств; стонут веси и грады, льется иногда рекою кровь человеческая. Любовь эта хуже самой ненависти мирской, ибо ненависть заставляет быть осторожным и убегать сетей вражиих, а любовь плотская заставляет добровольно стремиться в пропасть. Хотите ли знать свойства чистой любви христианской? Нельзя лучше изобразить ее, как она изображена у святого апостола Павла. Любовь, — говорит он, — долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает (1 Кор. 13,4-8).

Очевидно, такой любви нет в мире. Были все мы созданы для этой святой любви и имели ее некогда, но не умели сохранить. Пришел дух злобы и возмутил адским дыханием своим поток любви в нашем сердце. С тех пор мы во вражде со всем миром и с самими собою. В самом деле, что теперь любовь наша? Большей частью — сокрытая ненависть. Если мы любим Самого Бога, то потому, что Он всемогущ, и мы опасаемся впасть в руки Его правосудия — подвергнуться Его гневу и мукам вечным. Отнимите пламень ада — и у многих угаснет любовь к Самому Богу. Что же это за любовь, которая имеет нужду возгреваться от пламени адского? Если мы любим ближних, то потому, что они служат к нашей пользе и удовольствию; потому, что видим в них необходимые орудия для своего самолюбия, своих страстей и прихотей. В противном случае тотчас заступает место отвращение и даже ненависть, вражда и преследование. Что, наконец, выходит из любви нашей к самим себе, которая, по-видимому, так беспредельна и неизменна? То, что мы, раболепствуя всю жизнь похотям и страстям своим, погибаем, наконец, телом и душою. Поэтому Слово Божие не находит для нашего блага другого средства, как предписать нам вместо нечистой любви чистую ненависть к самим себе. Такова наша любовь!

Кроме этого злополучного перерождения в нас дара любви, в сердце нашем есть другое, ужасное зло — дух ненависти и злобы. Как мы ни скрываем этого пришельца из бездны, но он нередко проглядывает во многом: в явной и тайной гордости, с которой небрежно презираем подобных себе и не терпим высших себя; в постоянной зависти к малейшему совершенству ближних, особенно когда его нет в нас самих; в некоем злорадстве при огорчениях и неудачах не только чуждых нам людей, но самих ближних и друзей наших. Пламень прирожденной злобы, в нас гнездящийся, хотя скрывается во глубине духа, подобно огню подземному, производит нередко ужасные взрывы и потрясения, от которых разрушаются дома, грады и целые царства. У него есть при этом, как у огня подземного, постоянные отверстия на поверхности уст наших, в которые выходит дым из кладезя бездны (см. Откр. 9, 2) в виде слов бранных и зловонных. Вместе с этим дымом извергаются, как камни из гор огнедышащих, брани и ссоры, нередко за самые ничтожные и пустые вещи; распри и ненависть между такими лицами, которые связаны всем, что природа и дружество имеют у себя самого крепкого. Наконец, как огненная лава текут обманы наглые, явные хищничества, жестокости и убийства, особенно во времена браней и междоусобиц.

Взирая с сей стороны на мир человеческий, ощущая вокруг себя бурное дыхание злобы и ненависти, усматривая в собственном сердце нео-скудевающий источник злобы и лукавства, кто не почувствует нужды возвести очи к небу и вместе со святым Ефремом воззвать: "Господи и Владыко живота моего, дух любви даруй ми, рабу Твоему! Даруй, да не увлекусь всемирным потоком самолюбия и зависти, да возмогу любить всех, кого Ты любишь, любить так, как Ты любишь, не тою мирскою любовью, которая во всем ищет своего, а любовью возлюбленного Сына Твоего, которая готова положить душу за братию, тем паче умеет сносить все недостатки ближнего и оскорбления, готова прощать и любить самих врагов своих!"

Но, ожидая и испрашивая таким образом огня чистой любви свыше, мы, братье, и сами не должны оставаться в бездействии, а уготовлять души и сердца свои, как светильники, к тому, чтобы огонь небесный, сойдя на них от Духа Святого, мог легко воспламенить их. В чем должно состоять это приготовление? После молитвы, всего более в размышлении о любви Божией и о том блаженном союзе, которым во Христе связаны неразрывно все потомки Адамовы.

В самом деле, Отец Небесный объемлет Своею любовью всех людей. Он освещает солнцем Своим равно праведных и неправедных. Мы именуемся и хотим быть чадами Его: если именуемся не напрасно, если хотим быть чадами не только на словах, а и на самом деле, то как нам ненавидеть тех, которых любит общий Отец наш?

Единородный Сын Божий, возлюбленный Спаситель наш, пришел на землю и умер для спасения всех; любовь Его к бедным грешникам не отвергает никого: ни мытаря, ни прелюбодеев; Он подал прощение со Креста самым распинателям Своим и молился за них. Мы сознаем себя грешниками; хотим, чтобы грехи наши были очищены Его Кровью, прикрыты Его заслугами: услышится ли наша молитва об этом, подастся ли нам прощение во грехах наших, если мы не будем подражать великодушию и любви нашего Искупителя, не отпустим долгов ближним нашим, которые, в сравнении с нашими долгами, составляют такую малость?

Дух Святой, Которым знаменовались мы в купели крещения и от Которого получили обручение живота вечного, положил драгоценное, неизгладимое знамение Свое не на одних нас и не на одних тех, которые любезны нам, но на всех и каждого. Он силен из Савла сделать Павла, из мытаря — евангелиста, из разбойника, на кресте висящего, — наследника рая. Будем ли мы после этого смотреть на кого-либо как на отверженного? Лишать совершенно любви своей того, кто не лишен знамения и любви Духа Святого?

И к чему стремимся мы? К наследию Царствия Небесного, в которое не может войти никакая злоба и ненависть. Поэтому если бы кто-либо из ближних наших и заслуживал своею нечистотой наш гнев, то мы не должны питать к нему ненависти из любви к нам самим, дабы эта ненависть, как вещь запрещенная, не помешала нам войти в Царство любви и мира.

Подобными размышлениями, братья, должны мы разогревать хладное сердце свое для любви к ближним и таким образом приготовлять его для принятия огня любви небесной от Самого Духа Святого, твердо памятуя, что пока этот огонь не снизойдет на нас, душа наша может теплеть, разгорячаться, даже дымиться, так сказать, любовью; но никогда не произведет из самой себя

Обещание.

чистого, постоянного и неугасающего пламени любви Христовой. Аминь.

Слово 10-е

Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен ecu во веки веков!

Что казалось бы легче и естественнее для человека, как видеть собственные прегрешения? Но, видно, это не собственность наша, а дар, и дар немалый, если его просит для себя и такой великий подвижник, как святой Ефрем. Подлинно, этот дар нисходит только свыше и весьма нужен для всех и каждого. Во всех нас есть какое-то непостижимое отвращение от того, чтобы видеть свои прегрешения. Может быть, это знак, что грех не свойствен природе нашей; но, во всяком случае, это крайне пагубно для нас, ибо как я займусь исправлением своей жизни, если не знаю, что во мне худого и в чем состоят грехи мои? Об этом познании, однако ж, менее всего заботятся. Тут оставляет человека даже врожденное ему любопытство, так что вы найдете множество людей, которые подобно Соломону пересмотрели все от кедра до иссопа и ни разу не рассматривали самих себя, хотя бы так, как они рассматривают какое-либо насекомое или травку. Можно бы даже подумать, что человек ненавидит себя и потому не хочет знать.

Между тем он любит себя более всего, и во всем ищет только себя, все относит к себе видимо, непрестанно занимается собою, но рассматривать свой характер и поведение, свое сердце и совесть, к этому нет у человека охоты; в этом отношении он готов заняться чем угодно, только бы не самим собой; готов дни и недели проводить над разбиранием самых маловажных вещей, только бы не быть принужденным беседовать со своею совестью.

В самом деле, много ли употребляем мы времени на испытание своей совести даже перед исповедью, когда нужно бывает дать перед служителем алтаря, или, иначе, перед Самим Спасителем нашим, отчет в нашем поведении и выслушать приговор с разрешением или осуждением нас на всю вечность? — Много, если употребляем на это важнейшее дело несколько часов. А сколько часов, дней, недель и месяцев употребляется нами на предметы самые неважные для души и совести, на мелкие счеты и отчеты по хозяйству, на рассмотрение какой-либо книги или древности, на составление плана для каких-либо увеселений, на продажу или покупку нескольких животных? Напрасно Слово Божие непрестанно повторяет нам, что душа наша бесконечно нее тела и что если погубим душу, то ничто не поможет, хотя бы прибрели целый мир; напрасно пастыри и учители Церкви внушают нам, что не надобно пренебрегать греховными ранами сердца, что они, оставленные без внимания, сделаются неисцелимыми и причинят смерть души; напрасно внутренний человек наш, брошенный без помощи, подъемлет иногда главу и стонами своими напоминает нам, что внутри нас смерть и пагуба, — мы глухи и слепы ко всем этим внушениям и указаниям. Бросив беглый взгляд на мрачную картину своего бытия, поправив в ней иногда некоторыя черты, слишком уродливые, тотчас закрываем ее от самих себя завесою забвения. Кто же после этого может возбудить нас от пагубного нечувствия и невнимания к самим себе, если Сам Господь не придет к нам и не коснется сердца нашего Своею всемощною благодатью? Но его благодать надобно испросить усердною молитвою, без чего она, если и придет к нам, то не найдет себе у нас входа и места. Поэтому человек, начинающий ощущать нужду в познании нечистоты и грехов своих, должен как можно чаще обращаться с молитвою ко Господу и вопиять из глубины души: Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения! Сними с умственных очей моих бельмо самолюбия, да вижу всю черноту моих преступных деяний; направь Сам душевное мое зрение на мою совесть, да не скользит оно и не развевается по предметам для меня чуждым, хотя и обольстительным! Ибо что пользы, если я буду знать все, а не познаю самого себя? Что пользы, если я совершу дела великие и громкие, которым будет дивиться свет, а не исправлю себя для вечности? Пусть лучше останется для меня в неизвестности все, что происходит в свете, как падают и возвышаются царства, но да не останется неведомым то, что совершается в моем сердце и совести, как падаю и как должен восставать от падения я сам". При пагубной невнимательности к себе и состоянию души своей, в человеке есть другая крайность — несчастная наклонность к осуждению своих ближних. Не говорим уже о слабом поле, у коего наклонность к пересудам ближних делается нередко господствующею страстью; сами мужи, от которых ожидалось примеров совершенно противного, и они, наряду с немощными сосудами, раболепствуют этому недугу. И откуда берется в этом отношении дальнозрительность у самых близоруких умов! Откуда сметливость и тонкая сообразительность у самых косных на все прочие суждения! Откуда неутомимость в исследовании чужих дел и намерений у самых недеятельных!

И здесь также в людях не без странного противоречия. Облеките этих самозванных судей и пересудчиков обязанностью судить грехопадения ближних по законам: они скоро потеряют терпение и будут тяготиться своею должностью, показывать небрежность в ее выполнении, хотя это со вредом для блага общественного. А без обязанности, дома, в праздной беседе эти же люди всегда готовы не утомляясь судить и пересуждать весь свет.

Сама добродетель и порок не производят в нас, в отношении наклонности осуждать ближнего, почти никакого различия. Человеку набожному, например, вовсе неприлично заниматься не только осуждением, но и суждением о грехопадениях своих ближних, ибо если кто работает Господеви, должен знать, что каким судом судите, таким будете судимы (Мф. 7, 2). Но многие ли из людей набожных совершенно свободны от несчастной наклонности осуждать при каждом случае ближнего? У некоторых, напротив, набожность служит как бы вместо признанного всеми права видеть и указывать сучок, находящийся в глазу брата. Подобное происходит с людьми явно порочными и обесславленными. Собственные грехи и чернота должны бы навсегда запечатлеть им уста и заставить смотреть долу. Но они-то первые готовы кричать на весь свет о том, что заметят в вас, прибавляя от собственного запаса зла то, чего недостает к худости вашего поступка.

После этого неудивительно, если истинно добрый христианин, чувствуя наряду с другими в падшей природе своей наклонность к осуждению ближнего и видя невозможность самому собою всегда удерживать язык от злоречия, обращается с молитвою ко Господу о том, чтобы ему дарована была благодать — зреть свои прегрешения и не осуждать брата своего! Довольно, Господи, с меня моих собственных грехов и язв внутренних, которые еще не осмотрены, не исчислены, остаются без уврачевания и со дня на день делаются еще более не исцелимыми, а до грехов чуждых, коль скоро согрешающе не зависят от меня, какая мне нужда? Есть у них свой Судия и вместе Врач, Твоя правда и Твоя любовь. Стоят ли они? Тебе, своему Господу, стоят. Падают ли? Тебе, своему Господу, падают. И Ты всегда силен восставить их. Сколько грешников посредством покаяния сделались людьми святыми! Может быть, и осуждаемые мною уже освободились от греха, давно начали свое покаяние и оправданы благодатью Твоею, а я буду продолжать преследовать их злоречием и подобно диаволу клеветать на них, теперь уже невинных и оправданных Тобою! Да сохранит меня от этого благодать Твоя и да подаст вместо осуждения ближнего видеть мои прегрешения, видеть не хладным оком чуждого зрителя, а как взирают на свою нищету, на свои раны, на собственную смерть; видеть и плакать об этом, видеть и врачевать гнилость души, видеть и употреблять все средства не впадать в новые грехи и в новую пагубу!

Если бы кто вопросил: "Какое надежнейшее средство к тому, чтобы при помощи благодати Божией приучить себя видеть свои прегрешения, тому скажем, что лучшее средство принудить себя к тому (с намерением говорим — принудить, ибо без принуждения и всякое благое дело, тем более это, никогда не совершится) состоит в том, чтобы назначить известное, хотя краткое, время именно на рассматривание своих поступков и чувств, назначить так, чтобы оно не было уже употребляемо ни на что другое. Таким образом мы поставим себя в необходимость заниматься самими собою, а занимаясь постоянно, если не вдруг, то с продолжением времени, непременно узнаем, каковы мы, какая в нас господствующая страсть, чем недугует наш ум и сердце. Совет этот может показаться не исполним для тех, которые не вправе располагать своим временем. Но, во-первых, нет человека, у которого бы вовсе не было своего времени, а здесь его немного и нужно; во-вторых, если не можешь располагать временем, то располагай мыслями: этого никто не может отнять у тебя. Ты, например, слуга, должен всякий час быть готов исполнять приказания господина, но среди самого исполнения их у тебя есть немало возможностей обратить мысль на самого себя, на свою жизнь, на свои грехи. Этим святым занятием наполнялось бы даже у тебя множество праздных промежутков времени, в которые ты не знаешь, что делать, скучаешь, предаешься злоречию или еще худшему.

Как приучить себя, с другой стороны, не осуждать брата своего, то есть всякого ближнего? Во-первых, смотри всегда на согрешающего собрата как на больного, потому что грех есть действительно болезнь, худшая всех болезней. При таком взгляде страсть к осуждению непременно будет хладеть и гаснуть. Ибо осуждаем ли мы больного, кто бы он ни был? Нет, мы чувствуем к нему невольное сострадание. Во-вторых, должно поставить себе за правило, увидев что-либо худое в ближнем или услышав о том, тотчас мысленно помолиться за него. Это каждому и завсегда весьма легко делать, и между тем это сильнейшее средство против духа осуждения, который не терпит молитвы и бежит от нее.

Когда мы будем, таким образом, сами делать свое дело по силам, будем приучать себя к тому, чтобы смотреть на свои падения, а не на грехи ближнего, то Господь подаст нам и благодать Свою, с которою нам можно будет достигнуть того вожделенного состояния, в котором знают только себя и свои грехи и не ведают, есть ли в мире хотя бы один подобный грешник. Аминь.

Слово 11-е

Кончилась, братья, молитва святого Ефрема. Окончатся и наши беседы о ней. Ужели кончится вместе с ними и дух молитвы и собеседований? — Да не будет! Ибо если так, то напрасно проведено здесь время; напрасно и мы выходили перед вами и расточали мысли и слова наши; напрасно и вы собирались в таком множестве, стояли немалое время в такой тесноте, следуя за нами взорами и мыслью вашею. Но если виденное нами в вас во время святого поста может служить порукою за будущее, то мы вправе иметь не столь печальные надежды. Ибо что мы видели?

Постоянное, усердное расположение к Святой Церкви и слушанию поучений; видели глубокое благоговение к предметам священным и внимание к делу своего спасения; слышали частые вздохи при напоминании о грехах, были не раз свидетелями даже слез ваших. Возможно ли, чтобы все это разорялось и исчезло, не оставив следа? Не наших каких-либо трудов жаль нам было бы при этом, братья. Много ли мы трудились, и не вознаграждает ли подобный труд сам себя? Нет, нам жаль было бы в таком случае вас и души ваши. Ибо если бы хождение в церковь и слушание поучений, продолжавшиеся столько времени, не оставили по себе никакого следа в наших нравах и жизни, то это значило бы, что сердца наши подобно камням, на которых что ни сей, не дождешься никакого плода, на которых, если что и всходит, то, не имея углубления в корне, скоро потом иссыхает — бесплодно. Это значило бы, что мы находимся в глубоком ослеплении и безжалостно обманываем самих себя, ибо, когда наступит время поста, притихаем во зле, оставляем угождения плоти и рабство страстям, обращаемся, по-видимому, к Богу, а когда пройдет пост и снова предстанет мир с его отравою, то бежим стремглав к врагу, пьем до дна подносимую нам отраву, отдаем ему в жертву то, что успели приобрести доброго.

Какого же плода, спросите, ты требуешь от нас и что хочешь, чтобы произвели в нас беседы твои? Не наши беседы, возлюбленные. Если бы мы надеялись на свое слово и свой ум, то никогда бы не решились разверзть перед вами уст своих. Но мы уверены, что с нами, на этом месте, всегда невидимо Тот, Кто избрал нас недостойных в дело служения и дал нам слово примирения (2 Кор. 5, 19), Кто дает, когда нужно, уста и мудрость самым буиим мира, Кто словом Своим может воздвигнуть из камня чад Аврааму и из самого ожесточенного грешника соделать сосуд в честь. В нас есть уверенность, что когда мы совершаем священнодействие благовествования Христова и оглашаем своими словами слух ваш, в то же время действует над сердцами вашими благодать Духа Святого, Того общего всех нас Наставника, Который посредством рыбарей и мытарей обратил из тьмы в свет, из области сатаны к Богу — целую вселенную, Который может тронуть не только самое закоснелое во грехе сердце, но и переменить его на сердце новое, чистое и святое. При таких великих и всемогущих действователях почему не ожидать самых чудес обращения? — В самом деле, разве рука Господня сократилась? Разве у Спасителя не осталось для нас крови очистительной, а у Духа — огня просвещающего? Не мните же, что вы не обязаны ни к чему важному потому, что слушали человека, вам подобного. Пусть человек этот будет далек от совершенства, пусть будет самым последним из грешников, но он вещал вам о имени Господнем, вещал не от себя, а от лица Спасителя вашего; вместе с ним действовал на вас Сам Дух истины и благодати. Пренебречь таким действием — значит забыть о спасении души своей.

Не забывайте же этого, возлюбленные! Не будьте подобны человеку, который, посмотревшись в зеркало и увидев лицо свое и черные пятна на нем, вместо того чтобы тотчас умыться, отшел и забыл, что видел и что надобно ему было сделать.

Изъяснимся точнее. Перед вами, по мере сил наших, изображены пороки, которые безобразят душу нашу и которых потому всемерно надобно избегать христианину; изображены и добродетели, которые могут украсить все существо наше и которые по тому самому надобно, во что бы то ни было, стяжать и хранить до конца жизни. Быть не может, чтобы не только наше слово, но и собственная совесть наша не говорила вам, что и в вас, как и в прочих людях, есть эти пороки и немалый недостаток в этих добродетелях. Не должно ли после этого, если мы не почитаем за ничто и пороков, и добродетелей, принять все возможные меры к искоренению в нас первых и к насаждению и укреплению последних? Итак, кто любил доселе празднословить и кощунствовать, да научится отселе полагать всем словам своим запрет. Кто любил предаваться праздности и губил драгоценное время в забавах, да изыщет полезное, сродное своему состоянию и способностям занятие. Кто увлекался слепо мечтами честолюбия, да возлюбит смирение и перестанет гоняться за призраком похвалы мирской. Кто привык встречающиеся в жизни искушения сретать ропотом и жалобами на свою судьбу — да встречает их отселе преданностью воле Божией, как врачевство, полезное для души. Кто был в отношении к другим суров, жесток и нелюбовен — да приимет противный образ обхождения и действия. Кто забывал свои грехи и любил смотреть на чужие недостатки — да перестанет видеть сучок в глазу брата и да научится извлекать бревно из собственного глаза.

Когда последует такая перемена с нами, тогда можно будет сказать, что настоящий святой пост прошел для нас не без пользы, что мы не напрасно посещали храм, не напрасно слушали поучения. Тогда и мы возблагодарим Господа, что благодать Его удостоила нас послужить делу вашего спасения. А пока не произойдет этого, то и окончив, по-видимому, дело, мы с вами стоим еще на распутье между успехом и неудачей, между потерей и приобретением. Стоят, без сомнения, и светоносные духи добродетелей и мрачные духи пороков и ожидают теперь, к кому из них мы обратим лицо свое, за кем пойдем вослед. Не заставим же, братья, их в недоумении долго взирать на нас. Что медлить? В чем сомневаться? Пойдем за Ангелами Божиими путем любезных им добродетелей в Царство Божие, дабы, окружая нас и сопутствуя нам в продолжение жизни нашей, они явились к нам и при исходе из тела души нашей и сопроводили нас на лоно Авраамово. Отвратимся раз и навсегда от темных ангелов греха и пороков, извергнем из души и сердца своего, через покаяние и исповедь, все, что занято от них богопротивного и душевредного, дабы в противном случае они не предстали у смертного одра нашего и не повлекли бедную душу нашу, как свою собственность, в глубины адовы.

Господь, давший силу немощи нашей возвестить вам путь истины и правды, да дарует и вам хотение и силу вступить на сей путь с бодростью и шествовать по нему без преткновения. О этом не перестанем молить Его благость во всякое время, пока не оскудеет слово в устах наших. Аминь.


Опубликовано: Сочинения (полное собрание). Шесть томов. СПб, 1908.

Святитель Иннокентий, архиепископ Херсонский и Таврический (в миру Иван Алексеевич Борисов) (1800-1857) — ректор Киевской духовной академии, профессор богословия; член Российской академии (1836); член Святейшего Синода с 26 августа 1856 года, знаменитый русский богослов и церковный оратор, прозванный в свое время "Русским Златоустом".


На главную

Творения Святителя Иннокентия (Борисова)

Монастыри и храмы Северо-запада