Н.М. Карамзин
Мелодор к Филалету - Филалет к Мелодору

На главную

Произведения Н.М. Карамзина


Мелодор к Филалету

Где ты, любезный Филалет? В каком уединении скрываешься? Какие предметы занимают душу твою? Чем питается твое сердце? Что делает тебе жизнь приятною? - И думаешь ли ныне о своем Мелодоре?

Ах! где ты? Сердце мое тебя просит, требует. Оно помнит любезные твои взоры, сладкий голос и нежные, чувством согреваемые объятия, в которых жизнь бывала ему вдвое милее - помнит и велит глазам моим искать тебя - велит рукам моим к тебе простираться!

Океан шумел между нами: теперь мы в одной земле - и не вместе! - Скажи слово, и Мелодор летит к тебе! - В ожидании сей минуты буду хотя писать к любезнейшему из друзей моих.

Пять лет мы не видались: сколько времени? Сколько перемен в свете - и в сердцах наших?.. Тысячи мыслей волнуются в душе моей. Я хотел бы вдруг перелить их в твою душу, без помощи слов, которых искать надобно; хотел бы открыть тебе грудь мою, чтобы ты собственными глазами мог читать в ней сокровенную историю друга твоего, и видеть - прости мне смелое выражение - видеть все развалины надежд и замыслов, над которыми в тихие часы ночи сетует ныне дух мой, подобно страннику, воздыхающему на развалинах Илиона, стовратных Фив или великолепного греческого храма, когда бледный свет луны освещает их!



Помнишь, друг мой, как мы некогда рассуждали о нравственном мире, ловили в истории все благородные черты души человеческой, питали в груди своей эфирное пламя любви, которого веяние возносило нас к небесам, и, проливая сладкие слезы, восклицали: человек велик духом своим! Божество обитает в его сердце! Помнишь, как мы, сличая разные времена, древние с новыми, искали и находили доказательство любезной нам мысли, что род человеческий возвышается, и хотя медленно, хотя неровными шагами, но всегда приближается к духовному совершенству. Ах! с какою нежностию обнимали мы в душе своей всех земнородных, как милых детей небесного отца! - Радость сияла на лицах наших - и светлый ручеек, я зеленая травка, и алый цветочек, и поющая птичка, все, все нас веселило! Природа казалась нам обширным садом, в котором зреет божественность человечества.

Кто более нашего славил преимущества осьмого-надесять века: свет философии, смягчение нравов, тонкость разума и чувства, размножение жизненных удовольствий, всеместное распространение духа общественности, теснейшую и дружелюбнейшую связь народов, кротость правлений и пр., и пр.? - Хотя и являлись еще некоторые черные облака на горизонте человечества; но светлый луч надежды златил уже края оных пред нашим взором надежды: "Все исчезнет, и царство общей мудрости настанет, рано или поздно настанет - и блажен тот из смертных, кто в краткое время жизни своей успел рассеять хотя одно мрачное заблуждение ума человеческого, успел хотя одним шагом приблизить людей к источнику всех истин, успел хотя единое плодоносное зерно добродетели вложить рукою любви в сердце чувствительных, и таким образом ускорил ход всемирного совершения!"

Конец нашего века почитали мы концом главнейших бедствий человечества и думали, что в нем последует важное общее соединение теории с практикою, умозрения с деятельностию: что люди, уверясь нравственным образом в изящности законов чистого разума, начнут исполнять их во всей точности и под сению мира, в крове тишины и спокойствия, насладятся истинными благами жизни.

О Филалет! Где теперь сия утешительная система?.. Она разрушилась в своем основании!

Осьмой-надесять век кончается: что же видишь ты на сцене мира? - Осьмой-надесять век кончается, и несчастный филантроп * меряет двумя шагами могилу свою, чтобы лечь в ней с обманутым и растерзанным сердцем и закрыть глаза навеки!

Кто мог думать, ожидать, предчувствовать?.. Мы надеялись скоро видеть человечество на горней степени величия, в венце славы, в лучезарном сиянии, подобно Ангелу Божию, когда он, по священным сказаниям, является очам добрых, - с небесною улыбкою, с мирным благовестием! - Но вместо сего восхитительного явления видим... фурий с грозными пламенниками.

Где люди, которых мы любили? Где плод наук и мудрости? Где возвышение кротких, нравственных существ, сотворенных для счастия? Век просвещения! Я не узнаю тебя - в крови и пламени не узнаю тебя - среди убийств и разрушений не узнаю тебя!.. Небесная красота прельщала взор мой, воспаляла мое сердце нежнейшею любовию; в сладком упоении стремился к ней дух мой; но - небесная красота исчезла - змеи шипят на ее месте! - какое превращение!

Свирепая война опустошает Европу, столицу искусств и наук, хранилище всех драгоценностей ума человеческого; драгоценностей, собранных веками; драгоценностей, на которых основывались все планы мудрых и добрых! - И не только миллионы погибают; не только города и села исчезают в пламени; не только благословенные, цветущие страны (где щедрая натура от начала мира изливала из полной чаши лучшие дары свои) в горестные пустыни превращаются - сего не довольно; я вижу еще другое, ужаснейшее зло для бедного человечества.

Мизософы торжествуют. "Вот плоды вашего просвещения! - говорят они; вот плоды ваших наук, вашей мудрости! Где воспылал огонь раздора, мятежа и злобы? Где первая кровь обагрила землю? И за что?.. И откуда взялись сии пагубные идеи?.. Да погибнет же ваша философия!" - И бедный, лишенный отечества, и бедный, лишенный крова, и бедный, лишенный отца, или сына, или друга, повторяет: Да погибнет! И доброе сердце, раздираемое зрелищем лютых бедствий, в горести своей повторяет: Да погибнет! А сии восклицания могут составить наконец общее мнение: вообрази же следствия!

Кровопролитие не может быть вечно: я уверен. Рука, секущая мечом, утомится; сера и селитра истощатся в недрах земли, и громы умолкнут; тишина рано или поздно настанет - но какова будет тишина сия? Если мертвая, хладная, мрачная?

Так, друг мой, падение наук кажется мне не только возможным, но и вероятным; не только вероятным, но даже неминуемым, даже близким. Когда же падут они... когда их великолепное здание разрушится, благодетельные лампады угаснут - что будет? Я ужасаюсь и чувствую трепет в сердце! - Положим, что некоторые искры и спасутся под пеплом; положим, что некоторые люди и найдут их и осветят ими тихие, уединенные свои хижины; но что же будет с миром, с целым человеческим родом? Ах, мой друг! Для добрых сердец нет счастия, когда они не могут делить его с другими. Истинный мудрец благословляет мудрость свою для того, что может сообщать оную ближним; иначе - смею сказать - будет она бременем для его человеколюбивой души. Александр не принял сосуда с водою и не хотел утолять жажды своей тогда, когда все воинство его томилось; в сию минуту был он подлинно Великим Александром! Такие движения неизвестны эгоистам; зато первый враг истинной философии есть эгоизм.

Сверх того, внимательный наблюдатель видит теперь повсюду отверстые гробы для нежной нравственности. Сердца ожесточаются ужасными происшествиями и, привыкая к феноменам злодеяний, теряют чувствительность. Я закрываю лицо свое!

Ах, друг мой! Ужели род человеческий доходил в наше время до крайней степени возможного просвещения и должен действием какого-нибудь чудного и тайного закона ниспадать с сей высоты, чтобы снова погрузиться в варварство и снова мало-помалу выходить из оного, подобно Сизифову камню, который, будучи взнесен на верх горы, собственною своею тяжестию скатывается вниз и опять рукою вечного труженика на гору возносится? - Горестная мысль! печальный образ!

Теперь мне кажется, будто самые летописи доказывают вероятность сего мнения. Нам едва известны имена древних азиатских народов и царств; но, по некоторым историческим отрывкам, до нас дошедшим, можно думать, что сии народы были не варвары; что они имели свои искусства, свои науки, кто знает тогдашние успехи разума человеческого? Царства разрушались, народы исчезали; из праха их, подобно как из праха фениксова, рождались новые племена, рождались в сумраке, в мерцании, младенчествовали, учились я - славились. Может быть, зоны погрузились в вечность, я несколько раз сиял день в умах людей, и несколько раз ночь темнила души, прежде нежели воссиял Египет, с которого начинается полная история. Библиотека Озимандиасова была, конечно, не первая в мире; была верно не что иное, как спасенный остаток древнейших библиотек.

Египетское просвещение соединяется с греческим: первое оставило нам одни развалины, но великолепные, красноречивые развалины; картина Греции жива перед нами. Там все прельщает зрение, душу, сердце; там красуются Ликурги ч Солоны, Кодры и Леониды, Сократы и Платоны, Гомеры и Софоклы, Фидии и Зевксисы - одним словом, там должно дивиться утонченным действиям разума и нравственности. Римляне учились в сей великой школе и были достойны своих учителей.

Что ж последовало за сей блестящею эпохою человечества? Варварство многих веков, варварство ума и нравов - эпоха мрачная - сцена, покрытая черным флером для глаз чувствительного философа!

Медленно редела, медленно прояснялась сия густая тьма. Наконец солнце наук воссияло, и философия изумила нас быстрыми своими успехами. Добрые, легковерные человеколюбцы заключали от успехов к успехам, исчисляли, измеряли путь ума, напрягали взор свой - видели близкую цель совершенства и в радостном упоении восклицали: Берег!.. Но вдруг небо дымится, и судьба человечества скрывается в грозных туманах! - О потомство! Какая участь ожидает тебя? Если опять возвратится на землю третий и четвертый-на-десять век?.. Мы, конечно, не доживем до сего, но можем ли мы умирать спокойно? И что надпишем над гробами своими? Разве скажем с Сарданапалом: "Прохожий! услаждай свои чувства; все прочее ничто!" * - О мой друг!

Печальные сомнения волнуют мою душу, и шумный город, в котором живу, кажется мне пустынею. Вижу людей; но взор мой не находит сердца в их взорах. Слышу рассуждения и опускаю глаза в землю. - Говорю, но ветер разносит слова мои... мертвое эхо повторяет их!

Иногда несносная грусть теснит мое сердце; иногда упадаю на колени и простираю руки свои - к невидимому... Нет ответа! - Голова моя клонится к сердцу.

Сама природа не веселит меня. Она лишилась венца своего в глазах моих с того времени, как не могу уже в ее объятиях мечтать о близком счастии людей; с того времени, как удалилась от меня радостная мысль о их совершенстве, о царстве истины и добродетели; с того времени, как я не знаю, что мне думать о феноменах нравственного мира, чего ожидать и надеяться!

Вечное движение в одном кругу: вечное повторение, вечная смена дня с ночью и ночи с днем; вечное смешение истин с заблуждениями и добродетелей с пороками; капля радостных и море горестных слез... мой друг! Начто жить мне, тебе и всем? Начто жили предки наши? Начто будет жить потомство?

Суди о хаосе души моей, который представляет мне все творение в беспорядке! Смотрю на восходящее солнце и спрашиваю: "почто восходишь?" Стою под сению шумящего дуба и спрашиваю: "почто шумишь?" Теперь все существует для меня без цели.

Вообрази себе человека, заснувшего сладким сном в тихом своем кабинете, подле нежной супруги, среди милых детей, и вдруг очарованием каких-нибудь злых волшебников пренесенного на степь африканскую - удары грома пробуждают его - несчастный открывает глаза, видит ночь и пустыню вокруг себя - изумляется - думает и не понимает, где он и что с ним случилось - слышит везде рев зверей и не знает куда идти... Где мирное жилище его? Где нежная супруга? Где малые дети?.. Нет пути! Нет спасения!.. Он терзается, проливает слезы и устремляет взор на небо; но небо покрыто тьмою, небо грозно! - Состояние сего человека некоторым образом подобно моему.

Дружба, священная, любезная дружба! В твои объятия изливает сердце мое - сердце, жестоко уязвленное - горестные свои чувства. Оживи его благотворным своим бальзамом; услади нежным состраданием!

Филалет! Ты вместе со мною веселился некогда жизнию, природою, человечеством; теперь скорби со мною или утешь меня!

Дух мой уныл, слаб и печален; но я достоин еще дружбы твоей, ибо я - люблю еще добродетель! - Вот черта, по которой ты всегда узнаешь Мелодора; узнаешь и в бурю и в грозу и на краю могилы!

Филалет к Мелодору

Мелодор! Слезы катились из глаз моих, когда я читал любезное письмо твое. Давно уже такие сладкие чувства не посещали моего сердца. Благодарю тебя! Самая неразрывная дружба есть та, которая начинается в юности - неразрывная и приятнейшая. Она сливается в чувствительной системе нашей со всеми пленительными воспоминаниями весенних лет, сего красного утра жизни, лучшей эпохи нравственного бытия. Два добрые сердца, привыкшие любить друг друга, находят в сей любви источник нежнейших удовольствий и добродетельнейших радостей. Ах, мой друг! можешь ли сомневаться в постоянстве своего Филалета! Везде, где ни был я, - и а жарких и в холодных зонах - везде образ твой путешествовал со мною, освежал томного странника под огненным небом линии и согревал его в пределах льдистого полюса. Наконец я в отечестве, и не с тобою? Но мне сказали, что ты уехал в чужие земли. К счастию, сие известие, огорчившее меня, было несправедливо. Мелодор в одной стране с Филалетом!.. Спеши, спеши к своему другу! В сельских кущах ожидаю тебя - там, где некогда с улыбкою встречали мы весну, с грустию провожали лето; где заключился навеки союз душ наших.

Мой друг! письмо твое ознаменовано печатаю меланхолии. Ты беспокоен, ты печален; сердце твое страдает, милые надежды твои исчезли; ты ищешь на театре мира - и не находишь тех благородных существ, тех людей, которых некогда любили мы с таким жаром. Одним словом, новые ужасные происшествия Европы разрушили всю прежнюю утешительную систему твою, разрушили и повергнули тебя в море неизвестности и недоумений; мучительное состояние для умов деятельных!

Мелодор! я не надеюсь утешить тебя совершенно, не надеюсь сказать тебе ничего нового; но любовь имеет особливую силу, и всякий дар любви, и всякое слово любви производит благое действие. Часто самая простая мысль, согретая огнем дружбы, бывает ярким лучом света, рассевающим густую, хладную тьму сердца нашего.

Подобно тебе, смотрю я внимательным оком на все явления в мире; вздыхаю, подобно тебе, о бедствиях человечества и признаюсь искренно, что грозные бури наших времен могут поколебать систему всякого добродушного философа.

Но неужели, друг мой, не найдем мы никакого успокоения во глубине сердец наших? Ужели, в отчаянии горести, будем проклинать мир, природу и человечество? Ужели откажемся навеки от своего разума и погрузимся во тьму уныния и душевного бездействия? - Нет, нет! сии мысли ужасны. Сердце мое отвергает их и, сквозь густоту ночи, стремится к благотворному свету, подобно мореплавателю, который в гибельный час кораблекрушения - в час, когда стихии угрожают ему смертию, - не теряет надежды, сражается с волнами и хватается рукою за плывущую доску.

Так, Мелодор! Я хочу спастись от кораблекрушения с моим добрым мнением и о провидении и человечестве, мнением, которое составляет драгоценность души моей. Пусть мир разрушится на своем основании: я с улыбкою паду под смертоносными громами, и улыбка моя, среди всеобщих ужасов, скажет небу: "Ты благо и премудро; благо творение руки твоей, благо сердце человеческое, изящнейшее произведение любви божественной!"

Уничтожься навеки мысленная и чувствительная сила моя прежде, нежели поверю, что сей мир есть пещера разбойников и злодеев, добродетель - чуждое растение на земном шаре, просвещение - острый кинжал в руках убийцы! Нет, мой друг! Пусть докажут мне наперед, что Бог не существует; что провидение есть одно слово без значения; что мы дети случая, слепление атомов и более ничего! Но где же тот безумный изверг, который захотел бы уверить меня в сих страшных нелепостях? Я взгляну на сапфирное небо, взгляну на цветущую землю, положу руку на сердце и скажу атеисту: "Ты безумец!"

Неужели, видя Бога в естественном мире, видя руку Его в течении планет, в порядках солнечных, в перемене годовых времен и во всех физических явлениях нашей земной обители, будем мы отрицать Его действие в одном нравственном мире, который по существу своему должен быть, если смею сказать, ближе первого к сердцу великого Божества? Соглашаюсь, что порядок нравственный не столь ясен для нас, как порядок физический; но сие затруднение не происходит ли от слабости нашего разума? Может быть, единственно оттого мы и не постигаем нравственной гармонии, что она есть высочайшая, совершеннейшая. Дай несведущему творения Локковы: что он скажет об них? Дай ему сказку Кребильйонову - он восхитится ею. Последняя хороша в своем роде, но в ней ли наиболее удивляет нас ум человеческий? Может быть, то, что кажется смертному великим неустройством, есть чудесное согласие для ангелов; может быть, то, что кажется нам разрушением, есть для их небесных очей новое, совершеннейшее бытие. Сии мысли ведут меня ко святилищу Божественной Премудрости, густым мраком окруженному; дух мой, бренною плотию одеянный, не может проникнуть в оное; упадаю во прах своего ничтожества и в младенческом сердце обожаю Всетворящего.

Скажи, мой друг, скажи, чего бы нельзя было ожидать от Всевышнего и тогда, когда бы рука Его возжгла только единое солнце на голубом небесном своде? Но там горят их биллионы. Тот, Кто великолепно прославил Себя в натуре, великолепно прославит себя и в человечестве. - Не будем требовать от Вечной Премудрости отчета в темных путях Ее; не будем требовать того для - собственного нашего спокойствия! - Знаешь ли, что всего более пленяет меня в дружбе? Доверенность, которую два сердца имеют одно к другому. Пусть гнусное злословие всеми стрелами своими язвит отдаленного Питиаса: Дамон внимает клевете и с презрением отвергает ее. "Нет! Я знаю моего друга; где бы он ни был, добродетель везде с ним; что бы он ни делал, дело его не преступление". Мелодор! для чего к провидению не иметь нам той доверенности, которую два человека могут иметь один к другому? Бог вложил чувство в наше сердце; Бог вселил в мою и твою душу ненависть ко злобе, любовь к добродетели: сей Бог, конечно, обратит все к цели общего блага.

Сия драгоценная вера может чудесным образом успокоить доброе сердце, возмущенное страшными феноменами на театре мира. Вкуси сладость ее, мой любезный друг, и луч утешения кротко озарит мрак души твоей! - Горе той философии, которая все решить хочет! Теряясь в лабиринте неизъяснимых затруднений, она может довести нас до отчаяния, и тем скорее, чем естественно добрее сердце наше. Иногда, признаюсь тебе, я сам бываю слаб и печален; отвращаюсь от света, от людей и говорю с Гроессетом: Je suis ma! ou je, et veux etre bien [Мне плохо там, где я нахожусь, а я хочу, чтобы мне было хорошо (фр.)]; душа моя стремится во мрак каких-нибудь неизвестных лесов, во мрак самого ничтожества; но я стараюсь уменьшить число таких минут в жизни моей, оживляя в душе мысль о Всетворящем Божестве, которое не есть божество Лукрециево, не есть божество Эпикурово. "Разве оно не любит человека? - думаю сам в себе. - Разве оно не печется о судьбе людей? Разве мир наш не в Его руке вместе с миллионами других миров?" Думаю, взираю на свод лазоревый ; возношусь духом выше, выше - и взор мой проясняется ; отираю слезы - и мирюсь с судьбою, мирюсь с человеческим родом. Иду в тихий кабинет свой, читаю добрых философов, утешителей; размышляю - и сравниваю жестокие потрясения в нравственном мире с Лиссабонским или Мессианским землетрясением, которое свирепствовало, разрушало и, наконец, утихло; на берегах Тага снова возвышается великолепный город - и обитатели Мессины снова наслаждаются мирною жизнию.

Будем, мой друг, будем и ныне утешаться мыслию, что жребий рода человеческого не есть вечное заблуждение и что люди когда-нибудь перестанут мучить самих себя и друг друга. Семя добра есть в человеческом сердце и не исчезнет вовеки; рука провидения хранит его от хлада и бурь. Теперь свирепствуют аквилоны; но рано или поздно настанет благодетельная весна и семя распустится от животворного дыхания зефиров.

Верю, и всегда буду верить, что добродетель свойственна человеку и что он сотворен для добродетели. Кто не пленяется описанием златого века, века невинности? Кто не проливает слез умиления, внимая повествованию о делах великодушия и геройства? Кто не любит воображать себя добрым, благодетельным существом? Мой друг! я был среди так называемых просвещенных народов, был среди народов диких и видел, что везде, во всех странах человек делает зло с пасмурным лицом, а добро с приятною улыбкою!.. Сия черта нравственности любезна философу.

Соглашаюсь с тобою, что мы некогда излишно величали осьмой-надесять век и слишком много ожидали от него. Происшествия доказали, каким ужасным заблуждением подвержен еще разум наших современников! Но я надеюсь, что впереди ожидают нас лучшие времена; что природа человеческая более усовершенствуется - например, в девятом-надесят веке - нравственность более исправится - разум, оставив все химерические предприятия, обратится на устроение мирного блага жизни, и зло настоящее послужит к добру будущему. Что принадлежит до мизософов, мой друг, то они никогда, никогда торжествовать не будут. Знаю, что распространение некоторых ложных идей наделало много зла в наше время; но разве просвещение тому виною? Разве науки не служат, напротив того, средством к открытию истины и к рассеянию заблуждений, пагубных для нашего спокойствия? Разве не истина, разве ложь есть существо наук? - Разогнем книгу истории; за что не лилась кровь человеческая? Например, распри, суеверия вооружали сына против отца, брата против брата; но какой безумец вздумает обвинять тем самую религию? Напротив того, не она ли обезоружила, наконец, сих фанатиков, озарив светом своим, светом любви и кротости их пагубные заблуждения? Нет, мой друг, нет! Я имею доверенность к мудрости властителей, и спокоен; имею доверенность ко благости всевышнего, и спокоен. Нет! Светильник наук не угаснет на земном шаре. Ах! Разве не они служат нам оградою в горестях? Разве не в их мирном святилище укрываемся от всех бурь житейских? Нет, всемогущий не лишит нас сего драгоценного утешения добрых, чувствительных, печальных. Просвещение всегда благотворно; просвещение ведет к добродетели, доказывая нам тесный союз частного блага с общим и открывая неиссякаемый источник блаженства в собственной груди нашей; просвещение есть лекарство для испорченного сердца и разума; одно просвещение живодетельною теплотою своею может иссушить сию тину нравственности, которая ядовитыми парами своими мертвит все изящное, все доброе в мире; в одном просвещении найдем мы спасительный антидот для всех бедствий человечества! - Кто скажет мне: "Науки вредны, ибо осьмой-надесять век, ими гордившийся, ознаменуется в книге бытия кровию и слезами"; тому скажу я: "Осьмой-надесять век не мог именовать себя просвещенным, когда он в книге бытия ознаменуется кровию и слезами".

Мысли твои о вечном возвышении и падении разума человеческого кажутся мне - извини искренность дружбы - воздушным замком; я не вижу их основания. Положим, что в древней Азии были многочисленные народы; но где же следы их просвещения? История застала людей во младенчестве, в начальной простоте, которая не совместна с великими успехами наук. Даже и в Египте видим мы только первые действия ума, первые магазины знаний, в которых истины были перемешаны с бесчисленными заблуждениями. Самые греки - я люблю их, мой друг; но они были не что иное, как - милые дети! Мы удивляемся их разуму, их чувству, их талантам; но так, как взрослый человек удивляется иногда разуму, чувству и талантам юного отрока. Читай вместе Платона и Боннета, Аристотеля и Локка - я не говорю о Канте - и потом скажи мне, что была греческая философия в сравнении с нашею?

Для чего и теперь не думать нам, что веки служат разуму лестницею, по которой возвышается он к своему совершенству, иногда быстро, иногда медленно?

Ты указываешь мне на варварство средних веков, наступившее после греческого и римского просвещения; но самое сие, так называемое варварство (в котором, однако ж, от времени до времени, сверкали блестящие, зрелые идеи ума) не послужило ли в целом к дальнейшему распространению света наук? Солнце, рассеяв облака, сияет тем лучезарнее и тем благотворнее действует на землю. Дикие народы севера, которые в грозном своем нашествии гасили, подобно шумному дыханию Борея, светильники разума в Европе, наконец сами просветились, и новый фимиам воскурился музам на земном шаре.

Нет, нет! Сизиф с камнем не может быть образом человечества, которое беспрепятственно идет своим путем и беспрестанно изменяется. Прохладим, успокоим наше воображение и мы не найдем в истории никаких повторений. Всякий век имеет свой особливый характер, - погружается в недра вечности, и никогда уже не является на земле в другой раз.

Мой друг! Мы должны смотреть на мир как на великое позорище, где добро со злом, где истина с заблуждением ведет кровавую брань. Терпение и надежда! Все неправедное, все ложное гибнет, рано или поздно гибнет; одна истина не страшится времени; одна истина пребывает вовеки!

Природа уже не веселит тебя?.. Тебя, моего доброго, моего любезного Мелодора? Нет! Пока чувствительное сердце бьется в груди твоей, люби природу; утешайся ею; ищи радости в ее объятиях. Люди, по несчастному заблуждению, могут быть злы: природа никогда! Нет, Мелодор! будем всегда нежными чадами нежной матери; будем наслаждаться ее благостию и бесчисленными красотами! Иногда жаркая слеза выкатится из глаз наших: кроткий зефир осушит ее.

В ответ на горестное заключение письма твоего скажу: "Если ужасное пробуждение описанного тобою несчастливца было не что иное - как новый сон; если он вторично откроет глаза; если все ужасы вокруг его исчезнут; если Морфей унесет их с собою в царство ничтожества и теней?.."

Мелодор! нам не век жить в сем мире. Ударит час, и все переменится! С сею любовию к добродетели, которая была, есть и будет вечным характером души твоей, падем в могилу и закроемся тихою землею!..

Там, там, за синим океаном,
Вдали, в мерцании багряном,

там венец бессмертия и радости ожидает земных тружеников!


Впервые опубликовано: альманах "Аглая". 1795. Ч. 2.

Николай Михайлович Карамзин (1766-1826) - русский историк-историограф, писатель, поэт, почётный член Петербургской Академии наук (1818)


На главную

Произведения Н.М. Карамзина

Храмы Северо-запада России