М.Н. Катков
Элегическая заметка

На главную

Произведения М.Н. Каткова


Обо многом были мы намерены поговорить в этой книжке; но человек предполагает, а Бог располагает. Обстоятельства заставляют нас отложить наблюдения наши над русской литературой до другой, более благоприятной минуты.

Бедное русское слово, бедное русское образование! Какая-то участь ожидает вас? Позади немного, впереди смутно и темно. Во всем чувствуется пустота и бессилие, отсутствие жизненной почвы, недостаток мысли, вытекающей из дела и идущей к делу. Никогда еще в таком обилии не распложалось у нас слов и фраз, как в теперешнее время, когда все толкуют о самостоятельной мысли; никогда еще не доходила до такого всевластного господства самая пошлая рутина, самое бессмысленное и раболепное повторение мнений из чужой жизни, остывших и забытых или случайных и отрывочных, лишенных связи и смысла, как именно теперь, когда все, по-видимому, из того лишь и бьются, чтобы жить своим умом и не поклоняться авторитетам. Если бы не разные обстоятельства, как легко было бы проследить генеалогию каждой фразы, выдаваемой за мысль, как легко было бы изобличить ее ничтожество и пошлость! Будущий историк нашего образования, конечно, сделает это, и тогда сами собой обнаружатся причины этих эфемерных явлений, которые представляет наша жизнь. Явления эти сменяются с поразительною быстротою; мы переживаем фазу за фазой; по-видимому, неистощимые творческие начала таятся в основе нашей жизни и без отдыху работают, ежеминутно покидая старое, ежеминутно слагая новое.



В действительности же, как известно, ничего нет, и весь этот прогресс, все эти движения, все эти смены доктрин, все эти фазы развития не более как мыльные пузыри. Нет ничего забавнее той серьезной мины или того задора, с которыми наши мыслители толкуют о жизни и прогрессе. Они думают, что занимаются очень горячими вопросами, и вздуваются над теми, кто посвящает свои труды науке по предметам отвлеченным или далеким. Но в науке нет ничего такого, что не шло бы к делу; для серьезного знания нет вопроса, нет факта, которые не заслуживали бы изучения или были бы бесплодны. Зато, наоборот, в этих доктринах, которые пекутся для жизни и величают себя жизненными, часто нет ни одного слова, годного для дела, ничего годного для жизни. Эти доктрины, где речь идет о жизни, бывают несравненно более удалены от нее, чем самые абструзные выкладки математики, чем самые дробные исследования эрудиции. Математическая формула таится под явлениями жизни, и она необходима для их уразумения. Всякая эрудиция, как бы ни была она специальна, имеет своим предметом факт действительной жизни и также необходима для ее уразумения. Но все эти пустяки, все эти пряности слов, весь этот перец фраз, выдаваемый за живое дело жизни, по большей части выражает только отсутствие жизни в умах своих виновников, бессилие и косность мысли. В этих учениях не высказывается ничего, заслуживающего внимания, ничего сколько-нибудь годного. Интерес их заключается не в том, что ими высказывается, а в самом их существовании, в возможности их появления, в тех причинах, которые порождают их. У нас причины этих явлений очевидны. В обществе нашем нет жизни: мудрено ли, что отсутствие жизни ознаменовывается этой гнилью, этой фосфорической блескотней, этим потоком слов без мысли? У нас до сих пор нет ничего похожего на науку; до сих пор наука не пустила в нашей почве никаких побегов. Науку считали у нас роскошью, делом излишним, даже опасным. Науку прилаживали к разным посторонним ей условиям; ее презирали, ею пренебрегали; она была жалким педантом в нашем обществе, запуганным, прибитым Тредьяковским. И вот затоптанные начатки умственной деятельности дают себя знать. Дух знания, свободный и не имеющий других целей, кроме истины, мысль, не имеющая других целей, кроме знания, блистательно заявляют свое отсутствие нашей литературой, этими мыльными пузырями наших доктрин, всеми этими отвратительными карикатурами на мысль, знание, прогресс. Чему учат пустозвоны наших дней? Не говорят ли они точно так же, что наука сама по себе есть дело излишнее и негодное? Не готовы ли они лаять на всякого, кто в области знания не признает других целей, кроме чистой истины? Не возводят ли они в теорию то, что у нас так долго было на практике? Не являются ли они достойными толкователями и выразителями того духа презрения и недоверия к высшим дарам человеческой природы, который господствовал у нас в жизни?

У нас нет общества, нет общественного дела, в котором каждый принимал бы живое участие и которое давало бы предметы, направление и внутреннюю норму для деятельности. У нас нет общества, но есть кружки, фальшивые подобия общества. В этих-то кружках с их спертым воздухом, в этих маленьких, ничтожных подобиях общества, в этих кружках с их ребяческим самодовольством, разобщенных с жизнью, лишенных всякой почвы, осужденных на умственную и практическую праздность, развиваются все те чудеса прогресса, о которых мы упомянули выше; здесь-то совершаются эти быстрые развития, - быстрые, потому что пустые, - здесь-то на словах передвигаются горы и на фразах перевертывается мip; здесь-то месяцами и неделями переживаются целые века, сменяются философские системы, общественные доктрины, великие гении, передающие друг другу светоч прогресса.

Вот причины жалкого состояния нашего образования; вот причины пустоцветов, которыми наша литература беспрерывно наполняется с отчаянным изобилием; вот причины этого ребяческого нахальства, этого невежества, прикрытого фразами, украденными у науки, этого непонимания жизни, соединенного с нелепыми притязаниями на перестройку ее оснований, на разрешение ее задач. Вот также причины, почему всякая нелепость может иметь у нас ход и рассчитывать на успех. В самом деле, нет такой нелепости, которая могла бы у нас отчаиваться в успехе. Нет у нас таких совестливых людей, за которых можно было бы поручиться, что они вдруг к изумлению окружающих не пустятся в трепака. Кого же винить и что делать? Должно ли с сугубою силой налечь на те незаметные, на те ничтожные зачатки знания и мысли, чтобы окончательно подавить их? Должно ли усиливать те причины, которыми порождаются праздные кружки, праздные доктрины, те причины, которыми поддерживаются ребячество мысли и бессовестность слова? Будем ли мы придавать серьезное значение всем этим нелепостям, которые зарождаются в атмосфере кружков, как бы эти нелепости ни казались нам чудовищны? Будем ли мы усиливать их и давать им raison d'etre [смысл существования (фр.)], считая их чем-нибудь существенным, а не тем, что они есть в действительности - пустыми миражами?

Наши esprits forts [вольнодумцы (фр.)], наши прогрессисты, герои наших кружков, борзописцы наших журналов не представляют никаких задатков будущего; все это одна гниль разложения. Пусть начнется жизнь, и гниль исчезнет сама собою.

Развитие прогресса! Слова эти не сходят у нас с языка. Мы великие прогрессисты. Нигде в целом мipe нет таких отчаянных, таких безголовых прогрессистов, как у нас на Руси. Нам все нипочем, все трын-трава, нам море по колено. Не имея ни о чем понятия, мы чувствуем себя самыми свободными умами, и действительно, в этом отношении мы очень свободны. На всякий вздор отзовемся мы как раз; но зато всякий вздор может и опешить нас мгновенно. Мы всем увлекаемся бесплодно и бессмысленно и так же бессмысленно пасуем перед всем. Стоит только какой-нибудь пустой голове погромче свистнуть, и мы уже теряемся. Мы все боимся прослыть людьми отсталыми и готовы нести или выслушивать всевозможную чепуху, чтобы только не подать подозрения, что мы не прогрессисты. В содержание слов, в понятия, в мысль входить мы не будем; в одно и то же время будем мы рукоплескать и плюсу и минусу; мы будем в одно и то же время сочувствовать и свету и тьме; мы будем во имя прогресса со свистом отрицать все основы прогресса. Гаркни кто-нибудь, что прогресса нет, что все в жизни бессмысленно и случайно, что движение и изменение ни к чему не ведет, - мы готовы смиренно подчиниться и такому решению, лишь бы только остаться на счету прогрессистов.

В человеческом обществе всякий прогресс есть, в сущности, прогресс в понятиях, в идеях. Пора бросить рутинное мнение, будто какой-нибудь прогресс возможен механическими способами. Всякое событие, какого бы оно ни было свойства, конечно, производит какую-нибудь перемену в окружающей среде, но не всякая перемена есть прогресс, и вся сила его заключается лишь в сознании. То лишь прогресс для человеческого общества, что совершилось в его сознании. Никакая сила не может превозмочь силу понятия в обществе, ничто не может остановить того, что развилось с полной ясностью в уме или что дало почувствовать себя с полной энергией в совести. Друзья прогресса должны более всего иметь в виду эту среду его, более всего заботиться о ней и сосредоточивать в ней свою деятельность. Друзья прогресса должны прежде всего работать над собой: нельзя сообщать другим понятия, которых мы сами не имеем. Заботиться об общественном прогрессе возможно не иначе, как добросовестнейшим и усиленным трудом над собой, над своими понятиями, над своими познаниями. Истинный прогрессист должен во всем признавать господство того закона, который властвует в науке. Да и что такое общественная деятельность в разнообразии всех своих видов и сфер? Что такое самое законодательство и администрация государств, как не разные отрасли одной науки, одного общественного знания в его живом, действительном, опытном развитии? Общественное знание заключается не в одних книгах, не в написанных системах и руководствах: все это только педагогические пособия. Самое знание совершается в опыте жизни. Естественные науки живут и обогащаются опытом; вне прямого, методического, постепенного изучения факта они не имеют значения. Так точно и общественные науки совершаются в опыте жизни, в различных сферах общественной деятельности. Приходит пора убедиться, что найти закон явлений и постановить закон для общества - в сущности, одно и то же. Только тот закон будет действительным законом и будет властвовать в жизни, который выведен из ее явлений. Как в индукции естественных наук всякий недосмотр, всякий опрометчивый шаг, всякое преждевременное обобщение ведет к фальши, так и в практике общественного знания те же причины ведут к тем же результатам. Здесь также требуется самое отчетливое, самое точное изучение дела; здесь точно так же должны мы не разбрасывать нашу мысль в пустом пространстве, а напротив, сжимать и стеснять ее, проводя по всем извилинам факта, и расширять ее не иначе, как расширяя сферу данных, как принимая к сведению все большее и большее разнообразие явлений. Все эти размашистые порождения фантазии, все это множество новых мiров, создаваемых для человечества, все эти утопии, которые творятся из ничего, - все это принадлежит к одному роду явлений со множеством теорий, строивших по-своему один и тот же Божий мip. Один и тот же дух положительного знания упраздняет и эти утопии, и эти теории, создаваемые из ничего.

Великий прогресс совершится у нас тогда, когда мы перестанем с беспощадной пошлостью болтать о прогрессе. Мы будет на пути к лучшему не прежде, как откажемся от притязаний перестраивать общество по чистому разуму и предадимся отчетливому, всестороннему и сознательному изучению действительной жизни. А когда наступит эта пора, тогда сама собой исчезнет вся эта гниль разложения, которая завладела теперь нашим бедным словом.


Впервые опубликовано: Русский Вестник. 1861. Т. 34. Август. Отдел "Литературное обозрение и заметки". С. 162-166.

Михаил Никифорович Катков (1818-1887) - русский публицист, философ, литературный критик, издатель журнала "Русский вестник", редактор-издатель газеты "Московские ведомости", основоположник русской политической журналистики.


На главную

Произведения М.Н. Каткова

Храмы Северо-запада России