В.Г. Короленко
Всеволод Михайлович Гаршин
Литературный портрет

Вернуться в библиотеку

На главную


(2 февраля 1855 г. - 24 марта 1888 г.)

В октябрьской книжке "Отечественных Записок" 1877 года появился рассказ "Четыре дня", подписанный неизвестным тогда именем Вс. Гаршина. Это был эпизод из только что закончившейся русско-турецкой войны. Интеллигентный человек, рядовой, раненный во время стычки с турецким отрядом, падает в кустах о бок с убитым им же феллахом. Только на четвертый день его поднимают санитары и уносят в госпиталь. Чувства, мысли, впечатления раненого за эти четыре дня и составляли все содержание небольшого рассказа. Но они были выражены с такой художественной простотой и силой, что никому до тех пор неизвестное имя молодого автора сразу засверкало над тогдашним литературным горизонтом яркой звездой, привлекавшей с тех пор внимание, надежды и симпатии образованного русского общества.

Всеволод Михайлович Гаршин происходил из старой дворянской семьи. По семейному преданию, родоначальник ее, мурза Горша, вышел из золотой орды при Иване III. "Дед мой (по отцу), - писал Всеволод Гаршин в своей автобиографии*, - был человек жестокий, крутой и властный: порол мужиков, пользовался правом primae noctis [первой ночи (лат.)] и обливал кипятком фруктовые деревья непокорных однодворцев". Отец представлял резкую противоположность. Он кончил 1-ю московскую гимназию, слушал два года лекции в московском университете и, поступив в кирасиры, отличался необычной для николаевской военной среды гуманностью в обращении с солдатами. Дед Гаршина с материнской стороны, отставной моряк Акимов, тоже представлял резкое исключение в тогдашней среде. В 1843 году, когда на юго-востоке России чуть не нее население вымирало от голода и цинги, Акимов заложил имение и на занятые деньги привез "из России" большое количество хлеба, который и раздавал крестьянам, своим и чужим.

______________________

* Лит. сборник "Красный цветок". Сообщение С.А. Венгерова.

______________________

Всеволод Гаршин родился (третьим ребенком) в Бахмутском уезде 2 февраля 1855 года. Первые жизненные впечатления дала ему военная среда. "Как сквозь сон помню, - пишет он в той же автобиографической заметке, - полковую обстановку, огромных рыжих коней и огромных людей в латах, белых с голубым колетах и волосатых касках. Вместе с полком мы часто переезжали с места на место". Много смутных воспоминаний осталось от этого времени в памяти ребенка, и, вероятно, впоследствии они послужили фоном для новых впечатлений этого же рада; почти треть рассказов Гаршина посвящена военным темам.

Пятый год своей жизни он отмечает, как особенно бурный. Его возили из Старобельска в Харьков, из Харькова в Одессу, оттуда назад в Харьков и Старобельск. "И все это, - отмечает он, - на почтовых зимой, осенью и летом". По-видимому, были и еще какие-то тяжелые обстоятельства, помимо неудобства передвижений. "Еще ребенком, - пишет один из биографов*, - Всеволоду Михайловичу пришлось пережить многое такое, что выпадает на долю лишь немногих". "Преобладающее на моей физиономии печальное выражение, - писал сам Гаршин, - вероятно, получило свое начало в эту пору".

______________________

* Сборник "Памяти Гаршина". Ст. Я.В. Абрамова.

______________________

С пяти до восьмилетнего возраста, живя только с отцом (мать с старшими сыновьями уехала в Петербург), мальчик увлекся чтением книг из отцовской библиотеки. В семь лет он уже прочел "Собор Парижской Богоматери" В. Гюго. "Перечитав его потом, в 25 лет, - говорит он в автобиографии, - я не нашел ничего нового". Тогда же он познакомился с Пушкиным, Гоголем, Лермонтовым, Жуковским, а "Что делать" Чернышевского читал в "Современнике" в то самое время, когда автор сидел в крепости. "Это раннее чтение, - замечает он, - без сомнения было очень вредно".

В 1863 году мать взяла его тоже в Петербург, где он поступил в 7 петербургскую гимназию. Умственные склонности мальчика определились рано. Хорошие отметки он получал за русские сочинения. Математику ненавидел, хотя она давалась ему легко, и очень любил точные науки: естествознание, ботанику, химию, физику. Это отразилось впоследствии на его литературной манере: точность наблюдения и определенность выражения мысли являются характерной чертой Гаршина-писателя. В гимназической журналистике, которая тогда процветала, уже обращали на себя внимание фельетоны Гаршина за подписью Агасфер.

Реформа Толстого, превратившая 7-ю гимназию в реальное училище, - преградила Гаршину доступ в университет, и потому в 1874 году он поступил в Горный Институт. Но техническая деятельность не соответствовала его склонностям, и целью своей жизни он уже сознательно ставит литературу. "Я чувствую, - писал он в 1875 году А.Я. Герду, - что только на этом поприще я буду работать изо всех сил". Литературный успех он считает вопросом жизни и смерти. "Вернуться я уже не могу. Как вечному жиду голос какой-то говорит: "Иди, иди!" - так и мне что-то сует перо в руки и говорит. - "Пиши, пиши!" В 1876 году он уже напечатал в газете "Молва" маленький рассказ ("Подлинная история Энского земского собрании", за подписью "Р.Л.") и несколько рецензий в "Новостях" о художественных выставках. Сам он, однако, не придавал никакого значения этим работам и первым настоящим литературным дебютом считал "Четыре дня".

Рассказ этот открывает серию военных рассказов Гаршина.

Как известно, в 1876 году на Балканском полуострове разыгрались крупные политические события. Сначала восстание Сербии против турецкого владычества вызвало широкое проявление славянских симпатий в России. Это был расцвет деятельности аксаковского "Славянского Комитета", организовавшего широкий сбор пожертвований и отправлявшего на театр войны отряды добровольцев. До сих пор еще (и это очень странно) нет настоящей сколько-нибудь обстоятельной и беспристрастной истории этого движения, выдвинувшего вперед генерала М.Гр. Черняева, его друга, полковника ("сербского генерала") В.В. Комарова и целую плеяду других, менее прославившихся имен, историческая оценка которых и теперь еще - дело будущего. Одни считали генерала Черняева русским Гарибальди, другие изображали его выступление, как политический фарс или трагикомедию. Несомненно одно, - что в этом движении не было настоящей непосредственности и цельности. Подкупали освободительные лозунги, и сначала даже "Отечественные Записки" поместили воззвание ("На всемирную свечу"), в котором радикальный журнал в приподнятом тоне призывал к пожертвованиям на дело славян все слои русского народа. "Московские Ведомости" говорили о святости освободительного подвига. С другой стороны, Лев Николаевич Толстой (в "Анне Карениной") расхолаживал эти восторги, в "Голосе" Черняев был назван авантюристом, кондотьери, а через некоторое время в "Отечественных Записках" появилась одна из злейших сатир Щедрина, в которой, в образе странствующего полководца Редеди, подводились итоги деятельности генералов Черняева, Комарова и Фадеева. Иллюзия единения широких слоев русского народа на почве чужой свободы, за которой, казалось, просвечивают и какие-то свои освободительные перспективы, закончилась скоро. Враждебные элементы русской жизни после освободительной войны, как и до нее, остались на прежних позициях.

Все эти противоречивые мотивы находили живые отклики в молодежи и глубоко ее волновали. Они захватили и Гаршина. В июне 1876 года он писал школьному товарищу и другу Н.С. Дрентельну.

"Пишу я теперь с отчаянием... Работа удовольствия не доставляет. Скорее какое-то желчное, злобное чувство". И затем: "За сообщение новостей из профессорского мира весьма благодарен, хотя, по правде сказать, электрофорная машина Теплова и соединение физического и химического обществ интересует меня меньше, чем то, что турки вырезали тридцать тысяч стариков, женщин и ребят". "Дражайший Н.С, пиши, пожалуйста. Если бы ты знал, каково бывает у меня на душе, особенно со времени объявления войны*. Если я не заболею это лето, то это будет чудом".

______________________

* Речь, очевидно, идет об объявлении войны Турции Сербией 20 июня 1876 года.

______________________

Под влиянием этих чувств, Гаршин задумал поступить добровольцем в сербскую армию, предводимую генералом Черняевым. Это не удалось: Гаршин в то время достиг призывного возраста и, оставив университет, должен был бы отбывать воинскую повинность в России. 17 октября 1876 года турки нанесли мораво-тимокской армии, предводимой Черняевым, решительное поражение, и война должна была считаться конченной. Но вслед за Сербией поднялась Болгария, а затем обстоятельства вынудили Россию к вмешательству.

Теперь желание Гаршина было уже осуществимо, так как он мог поступить вольноопределяющимся в русскую действующую армию. В передовых слоях молодежи тот энтузиазм, который еще вызывался началом сербской кампании (когда генерал Черняев, как настоящий Гарибальди, чуть не прокрадывался через границу, вопреки мерам правительства), - теперь угас, а выступление официальной России вызывало двойственное отношение. Один из авторов воспоминаний о Гаршине, г. Павловский, воспроизводит спор его с каким-то молодым человеком*. Последний отозвался несочувственно о намерении Гаршина добровольно отправиться на театр военных действий. Его точка зрения состояла в том, что безнравственно помогать одерживать победы, которыми воспользуются для внутреннего порабощения. Гаршин, возражая, выдвинул мотив, который впоследствии повторялся в его военных рассказах:

______________________

* Сборник "Красный цветок". "Дебюты В.М. Гаршина".

______________________

- Вы, значит, находите безнравственным, что я буду жить жизнью русского солдата и помогать ему в борьбе, где каждый полезен... Неужели будет более нравственно сидеть сложа руки, тогда как этот солдат будет умирать за нас!..

По свидетельству г-на Павловского, это был единственный раз, когда он видел Гаршина "возбужденным и почти раздраженным" ("он не выдержал, вскочил и в волнении заходил по комнате"). Очевидно, этот спор задевал трагедию целого поколения, быть может, еще не законченную и в наши дни. Дело шло, конечно, не о "сидении сложа руки", а о том, нравственно ли примирение с внутренним порабощением, хотя бы временное, хотя бы во имя внешнего освободительного лозунга?.. И не следует ли те же чувства, которые одушевляли Гаршина, обратить на дело борьбы за освобождение собственного народа? Террора тогда еще не было. Был народнический идеализм, стремление "в народ", требовавшее самопожертвования не менее войны и находившее отклики в собственной душе Гаршина. Настроение у споривших было одно, решения разные, и потому каждый чувствовал в выводе другого часть собственной души. Это живое трепетание чуткой совести и мысли делало рассказы Гаршина такими близкими его поколению.

Гаршин пришел к своему решению, почерпнув его в той же народнической формуле. Солдат - тот же народ, только в солдатской шинели. Народ идет на войну, мы обязаны идти с ним. Драматическую сложность вносило в эту формулу еще искреннее осуждение самой войны. Война безнравственна и ужасна. Мы обязаны участвовать в ее безнравственности и ужасе.

"12 апреля 1877 года, - говорит Гаршин в своей автобиографии, - я с товарищем (Афанасьевым) готовился к экзамену по химии. Принесли манифест о войне. Наши записки остались открытыми. Мы подали прошение об увольнении из института и уехали в Кишинев, где и поступили рядовыми в 138-й Волховский пехотный полк и через день выступили в поход".

К тому времени Гаршин был юноша двадцати одного года. Портрет, приложенный к одиннадцатому изданию его рассказов (изд. Литерат. фонда), довольно верно передает его черты, но к ним нужно прибавить живое обаяние какой-то ласковой печали, светившейся в глазах. Все, знавшие Гаршина, единогласно отмечают это обаяние его взгляда, а один (Н.В. Рейнгардт) говорит: "У маленького Гаршина, мне казалось, появлялся иногда меланхолический взгляд женщины, безропотно переносящей свою судьбу"... Отчасти это объяснялось, конечно, зародышем душевной болезни. Уже в 1872 году Гаршин, еще гимназистом, перенес приступ серьезного психического расстройства и был помещен в лечебницу. Страх перед болезнью придавал особую глубину душевным тревогам, сомнениям и внутренней борьбе Гаршина. Окончательно принятое решение, наоборот, вносило успокоение. Этим объясняется та душевная ясность, которая сопровождала Гаршина среди трудностей похода. Даже зрелище первых раненых, которых он увидел около 29 июня под Ковачицей, не нарушило этого душевного равновесия: "Я никогда не ожидал, - писал он с похода И.Е. Малышеву, - чтобы, при моей нервности, я до такой степени спокойно отнесся к сказанным предметам, хотя, - прибавляет он, - трупы мы видели поистине ужасные"*.

______________________

* "Рассказы". Изд. 11, стр. 26.

______________________

В стычках с турками он участвовал два раза. После первой среди мертвых найден раненый солдат Волховского полка, который пролежал четыре дня с перебитыми ногами, без воды и пищи. При второй стычке (под Аясларом) Гаршин сам был ранен в ногу навылет.

Эти два момента и послужили мотивом для первого рассказа, создавшего славу Гаршина. Он взял положение неведомого солдата и вставил в эту рамку собственные мысли и чувства.

Жарко. Солнце жжет. Раненый открывает глаза, видит кусты, высокое небо. Перед ним лежит труп убитого им человека. За что он убил его? И кто он? Быть может, и у него тоже есть старая мать? Долго она будет сидеть у дверей своей мазанки да поглядывать на далекий север. Штык вошел ему глубоко в сердце. Вот на мундире большая черная дыра с запекшеюся кровью. "И это, - думает раненый, - сделал я!"

Он не хотел этого. Он не хотел зла никому, когда отправлялся на войну. Мысль о том, что ему придется убивать людей, не приходила ему в голову. Он представлял себе только, как он будет подставлять свою грудь под пули. И он пошел, и подставил. Глупец, глупец!..

Такова основа, на которой Гаршиным выписаны психологические узоры рассказа. Все "четыре дня" проходят в этой обстановке: тесный мирок, и в центре его два человека. Один уже погиб, другой погибает и завидует погибшему. Над ними синее небо, то яркое и знойное, то сверкающее далекими звездами. Никаких событий, кроме стихийной жизни природы и мучительных мыслей. Нужно было огромное мастерство, чтобы приковать к этим четырем дням внимание читателей. И Гаршин достиг этого неослабевающим драматизмом своей мысли...

Многие критики Гаршина указывали на толстовское влияние в его военных рассказах. Нет сомнения, что ни один русский писатель не свободен от обаяния гения и манеры Толстого. В данном случае можно, пожалуй, указать даже внешнее совпадение. Князь Андрей (в "Войне и мире"), раненный на поле битвы, также смотрит на синее небо и тоже предается размышлениям. Но даже поверхностного взгляда достаточно, чтобы заметить совершенную самостоятельность гаршинского настроения. Князь Андрей весь уходит в созерцание таинственной синевы, далекой и непроницаемой. Земля для него исчезает, он весь поглощен тайною этой спокойной бесконечности. Все долгое остальное время своей уходящей жизни он чувствует себя все более и более близким к решению вечных вопросов, пока, наконец, автор не заявляет нам, что его герой все решил и все понял. К сожалению, он умирает, не успев сообщить свое решение даже гениальному автору. Во всяком случае, эта тайна так бесконечно далека от тревог жизни, что в ней нет уже места вопросам о людских отношениях.

Герой Гаршина тоже смотрит на небо, но строй его мыслей совершенно другой. Небо для него только явление природы, синева, мелькающая меж ветвей и листьев, а вся мучительная работа его мысли вращается в пределах доступного ему мирка, в центре которого лежит и разлагается убитый им человек. Вместо того, чтобы стремиться к бесконечным тайнам, он мучительно разбирается в своем положении: я убил его? за что?

Хорошо это или дурно - но это так. Для Гаршина и его поколения вся психология "проклятых вопросов" сводилась к вопросу о правде или неправде в конечной области людских отношений. Всего вернее, что это не хорошо, и не дурно, а просто факт. Человеческая мысль вечно бьется между этими двумя полюсами в своем стремлении к высшей истине и высшей правде...

Есть у Гаршина другой рассказ на ту же тему о войне. Заглавие его "Трус". Он не имел того успеха, как "Четыре дня", но он необыкновенно характеристичен для манеры и взглядов Гаршина. Основной мотив - ужас и неправда войны - развернут здесь по логическому плану, достигающему определенности почти геометрической. И вместе с тем в каждой детали слышится чуткий, почти болезненный трепет. Изображена небольшая группа интеллигентной молодежи: брат и сестра Львовы и двое их знакомых: Кузьма Фомич и лицо, от имени которого ведется рассказ. Он-то и есть "Трус".

"Война решительно не дает мне покоя", - говорит он. - "Каждый день уносит сотни людей"... "Пятьдесят мертвых, сто изувеченных на аванпостной стычке считается незначительной вещью... Отчего же катастрофа на тилигульской насыпи заставила кричать о себе всю Россию, а на "аванпостные дела с незначительными потерями" (тоже в несколько десятков человек) никто не обращает внимания"...

Ему тоже придется идти на войну. - "Куда же, - спрашивает он себя, - куда же денется твое я? Ты всем существом своим протестуешь против войны, а все-таки война заставит тебя взять на плечи ружье, идти умирать и убивать", - оставив мечты о другой работе, о труде любви и правды, к которому готовился...

Внутреннее чувство, не умолкая, протестует против этого противоречия, и за эти рефлексии знакомые считают его "трусом". Сестра Львова, хорошая девушка, с непосредственным чутьем долга, представляет другой строй тоже гаршинских мыслей. Она готовится идти в сестры милосердия. "Война зло, - соглашается она, - но ведь она неизбежна... Я боюсь, что вы не поймете меня. Вот что: по-моему, война есть общее горе, общее страдание, и уклоняться от нее, может быть, и позволительно, но мне это не нравится".

"Трус" проникается этой мыслью и идет на войну. Он остался бы - устроить это не трудно. Он этого не делает. Его требуют, он идет. "Но пусть, по крайней мере, ему не мешают иметь собственное мнение".

Весь рассказ и есть систематическое развитие отрицательного взгляда на войну. Явная задача, если хотите, его тенденция - оживить в воображении читателя военные реляции, облечь плотью и кровью их цифры.

У Львовых живет квартирант Кузьма Фомич. Человек угрюмый, некрасивый, он влюблен в Марью Петровну.

Эта неразделенная любовь является маленькой будничной драмой кружка. Кузьма заболевает: сначала нарыв, потом опасное заражение крови. У Марьи Петровны, под влиянием участия, пробуждается глубокое чувство к Кузьме - любовь или ее иллюзия. Больной узнает об этом, и это делает его счастливым. Болезнь между тем идет своим чередом, и Гаршин с обычной своей точностью описывает ее развитие. "Мы раздели его, сняли повязки и принялись за работу над огромной истерзанной грудью. И когда я направлял струю воды на обнаженные кровавые места, на блестевшую, как перламутр, ключицу, на вену, проходившую через всю рану и лежавшую чисто и свободно, точно это была не рана на живом человеке, а анатомический препарат, - я думал о других ранах"... Здесь, окруженный любящим уходом, умирает один человек от стихийной неожиданности... Там умирают тысячи... "Двенадцать тысяч! Эта цифра... растягивается бесконечной лентой лежащих рядом трупов. Если их положить плечом к плечу, то составится дорога в восемь верст"... И они "валяются в грязи и собственной крови, ожидая, что вот-вот приедут и добьют или наедут пушки и раздавят, как червяка".

Это - нечто вроде "математического образа": страдания одного человека, помноженные на цифры военных реляций. И, однако, картина встает в своей суровой реальной обнаженности. Маленький, тесный кружок с его рассуждениями и спорами, угрюмый Кузьма, с его неудачливой любовью и болезнью, хорошая русская девушка, заражающая внутренним чувством правды... Сборы на войну, отход поезда с новобранцами, грустная вечерняя толчея на вокзале, появление брата и сестры Львовых, запоздавших на проводы и успевающих лишь крикнуть на прощание: "Кузьма умер"... А там, впереди, за мутной далью борьба без энтузиазма и смерть не для победы, а для исполнения чуждого сердцу долга. Все это живая еще и для нашего времени страница русской "интеллигентской души".

Рассказ этот (написанный в 1878 году) отражает, по-видимому, задним числом настроение Гаршина до его решения идти самому на войну. В его изложении - неровном и нервном - слышен отголосок мучительной рефлексии и колебаний. "Трус" так и унес на войну непримиримое противоречие, с которым и погиб. Сам Гаршин нашел примирение, подняв вопрос в некоторую высшую инстанцию. Эта инстанция - народ, участие в его стихийном безрефлективном движении. Куда бы этот поток ни понес его - на убийство или на смерть, - для Гаршина, как и для большинства его сверстников, в стихийно-народных процессах слышалась какая-то почти мистическая правда. Стоит окунуться в этот поток - личная ответственность сразу исчезает в стихийной безответственности народа. А так как именно это мучительное чувство личной ответственности и составляет основной нерв гаршинских настроений, то с вступлением в армию он сразу испытал спокойную душевную ясность, которая отразилась даже по истечении нескольких лет и нескольких болезненных припадков, как только он опять окунулся в воспоминания о том времени. "Воспоминания рядового Иванова" (написанные в 1882 г.) представляют настоящую симфонию. Тон их эпически печальный, изложение ровное и плавное, описания широки и спокойны.

"Мы миновали кладбище, обходя его вправо. И казалось мне, что оно смотрит на нас сквозь туман в недоумении. "Зачем идти вам, тысячам, за тысячи верст умирать на чужих полях, когда можно умереть и здесь, умереть спокойно и лечь под моими деревянными крестами и каменными плитами?.. Останьтесь!

Но мы не остались... Нас влекла неведомая, тайная сила: нет силы большей в человеческой жизни. Каждый отдельно ушел бы домой, но вся масса шла, повинуясь не дисциплине, не сознанию правоты дела, не чувству ненависти к неведомому врагу, не страху наказания, а тому неведомому и бессознательному, что долго еще будет водить человечество на кровавую бойню - самую крупную причину всевозможных людских бед и страданий.

За кладбищем открылась широкая и глубокая долина, уходившая с глаз в туман. Дождь пошел сильнее. Кое-где, далеко, тучи, раздаваясь, пропускали солнечный луч. Тогда косые и прямые полосы дождя сверкали серебром. По зеленым склонам долины ползли туманы; сквозь них можно было различать длинные вытянувшиеся колонны войск, шедшие впереди нас. Изредка блестели кое-где штыки; орудие, попав в солнечный свет, горело некоторое время яркой звездочкой и меркло. Иногда тучи сдвигались: становилось темнее, дождь шел чаще..."

Такова основная нота этого замечательного рассказа. На широком фоне, задернутом, как дымкой, тихою печалью, развертываются картины массовых передвижений, типы солдат, офицеров, походы, остановки... гул канонады в стороне Дуная... Просто, спокойно, любовно рисует рядовой Иванов своих товарищей-солдат, ближайшее начальство - армейских офицеров, с простодушной непосредственностью приглашающих в свою среду "ученого" вольноопределяющегося; с искоркой добродушного юмора изображает самодура-генерала "Молодчагу", без надобности, "по-суворовски" ведущего колонну в холодную воду, где люди чуть не тонут, когда в нескольких саженях оказывается удобная переправа. Солдаты разводят костры и, обсохнув, идут дальше, добродушно посмеиваясь: "Вот мы обсушились, сухонькие идем, а Молодчага-то сырой катит..."

Даже для штабс-капитана Венцеля, военного педанта и истязателя солдат, у рядового Иванова находятся примирительные, смягчающие ноты. Однажды, когда этот болезненно-жестокий человек исступленно бьет солдата, - Иванов, нижний чин, хватает его за руку, что могло грозить очень серьезными последствиями. Солдаты грозят убить Венцеля при первой перестрелке. Но перед лицом опасности и смерти Венцель ведет себя с спокойным мужеством, которое возвращает ему уважение и доверие солдат... А после стычки Иванов застает его рыдающим в своей палатке о потере "своих" пятидесяти двух человек.

Когда, по прочтении этого замечательного рассказа, вспомнишь, что в нем всего пятьдесят четыре странички, то становится просто удивительным, как могла уместиться на таком тесном пространстве такая масса широких картин и значительных впечатлений. И кажется, что над всеми ими можно поставить эпиграф из Некрасова:

Злобою сердце питаться устало.
Много в ней правды, но радости мало.

Здесь в лице Гаршина его поколение (поколение "семидесятников"), отрицавшее все устои тогдашней русской жизни, уставшее от этого отрицания и отчуждения, - на время сливается с общим потоком, во имя хотя бы и чужой свободы. Высшей точкой этого настроения является картина царского смотра, когда войска проходят перед Александром II. Описание это, по захватывающему движению и правде, достойно стать рядом с лучшими толстовскими описаниями этого рода.

"Люди шли быстрее и быстрее, шаг становился больше, походка свободнее и тверже. Мне не нужно было приноравливаться к общему такту: усталость прошла. Точно крылья выросли и несли вперед, туда, где уже гремела музыка и раздавалось громовое "ура"! Не помню улиц, по которым мы шли, не помню, был ли народ на этих улицах, смотрел ли на нас; помню только волнение, охватившее душу вместе с сознанием страшной силы массы, к которой принадлежал и которая увлекала меня. Чувствовалось, что для этой массы нет ничего невозможного, что поток, с которым вместе я стремился и которого часть я составлял, не может знать препятствий, что он все сломит, все исковеркает и уничтожит. И всякий думал, что тот, перед которым проносился этот поток, может одним словом, одним движением руки изменить его направление, вернуть назад или снова бросить на страшные преграды, всякий хотел найти в слове этого одного и в движении его руки неведомое, что вело нас на смерть. "Ты ведешь нас, - думал каждый, - тебе мы отдаем свою жизнь; смотри на нас и будь спокоен: мы готовы умереть".

И царь знал, что они готовы умереть. "Он видел страшные, твердые в своем стремлении ряды людей, почти бегом проходивших перед ним, людей своей бедной страны, бедно одетых, грубых солдат. Он чуял, что все они шли на смерть, спокойные и свободные от ответственности..."

И среди них, затерянный меж этих серых шинелей, шел человек, который, как рядовой Иванов, еще недавно стал между офицером и истязуемым солдатом, совершив тяжкое нарушение дисциплины, а, как Всеволод Гаршин, через несколько лет ворвется ночью в квартиру всесильного диктатора, чтобы попытаться остановить казнь (об этом ниже). Он "отказался от своего я", как герой его рассказа "Трус", подавил в себе и отрицание войны, и много других отрицаний, отдал все это за минуты слияния с старыми чувствами своего народа, за отдых от тяжкой ответственности, которая тяготила все его поколение... Сквозь призму этого чувства он видит и рисует фигуру Александра II. "Он сидел на сером коне, неподвижно стоявшем и насторожившем уши на музыку и бешеные крики восторга. Вокруг него была пышная свита, но я не помню никого из этого блистательного отряда всадников, кроме одного человека в простом мундире и белой фуражке. Я помню бледное, истомленное лицо, - истомленное сознанием тяжести взятого решения. Я помню, как по его лицу градом катились слезы, падавшие на темное сукно мундира светлыми блестящими каплями; помню судорожное движение руки, державшей повод, и дрожащие губы, говорившие что-то, должно быть, приветствие тысячам молодых погибающих жизней, о которых он плакал. Все это явилось и исчезло, как освещенное на мгновение молнией, когда я, задыхаясь не от бега, а от нечеловеческого яростного восторга, пробежал мимо него"...

Это мгновение, "промелькнувшее и исчезнувшее, точно проблеск молнии", по-видимому, стоит в противоречии с настроением, преобладавшим в гаршинском поколении. Но это именно то исключение, которое только подчеркивает правило. Жизнь вообще не математическая формула. Она полна противоречий, и в Гаршине все эти противоречия его времени бились и трепетали с особенной силой, требуя ответов и решений. Г-н А. Васильев, в своих коротеньких воспоминаниях*, отмечает, между прочим, что Гаршин "благоговел перед Александром II". Возможно, что это чувство возникло именно в так ярко описанную Гаршиным минуту смотра. Как страдания Кузьмы он помножил на цифры военных реляций, так же множил теперь свое единичное чувство ответственности. В лице царя он видел человека, на которого легло невыносимое бремя ответственности за всех, кто ценою решимости умереть от нее освободился... Гаршин весь - сын своего времени. Сам непоследовательный, стоявший меж двух враждебных миров, он ненавидел математику, быть может, именно за ее последовательность. Но, говорит он сам, давалась она ему легко. И во всей этой почти идиллической картине ощущается как бы горькое сознание: это недолгое единение на почве борьбы за чужую свободу "мелькнет и исчезнет при коротком блеске" порыва. А математическая последовательность событий, неотвратимая и ненавистная, - ведет и гаршинское поколение, к этого плачущего царя к страшной трагедии 1 марта**.

______________________

* Сборник "Красный цветок", стр. 26.
** Рассказ написан в 1882 году, через год с небольшим после смерти Александра II. Проводят параллель с соответствующей сценой из "Войны и мира", но и здесь психологический фон глубоко отличен от того, на каком рисуются эпизоды толстовской эпопеи.

______________________

....................................................................

Время, когда раненый Гаршин вернулся в Петербург, лечился и выздоравливал, было самым спокойным и счастливым в его жизни. Впоследствии, когда, после тяжкого приступа психоза, он прожил два года в имении своего дяди Акимоза над бугским лиманом в Херсонской губернии, - он тоже почувствовал себя спокойным и здоровым. Бросившись дяде на шею, он благодарил его за этот отдых и сказал, между прочим, характерную фразу: "Дядя, дядя! Я чувствую, что это прошло. Никаких проклятых вопросов нет"... Но там это было после временной бездеятельности. Эти два года были своего рода бегством от проклятых вопросов. Наоборот, поход, рана и возвращение на родину были временем наибольшего напряжения сил. В одном письме Гаршина (к А.Я. Герду) есть очень характерное перечисление человеческих потребностей: наряду с потребностями пить, есть, спать, любить - упоминается также потребность претерпеть*. Завещанная нашей многотерпеливой и пассивной историей, потребность эта была сильна во всем гаршинском поколении, и жизнь не отказывала ей в удовлетворении. Одни находили для себя это удовлетворение в отказе от привилегированного положения, другие - в тюрьмах и ссылке. Гаршин нашел его на время в трудностях похода, в опасностях, разделяемых с солдатами, наконец, в своей ране. Годы, ближайшие к войне - 1878, 1879 и начало 1880, - были также периодом наибольшей литературной производительности Гаршина. "Четыре дня" он написал еще в походе. Затем следовали: "Очень маленький роман", "Происшествие", "Трус", "Встреча", "Художники", "Attalea princeps", "Ночь"...

______________________

* "В память Гаршина", стр. 60.

______________________

Один из близких знакомых Гаршина рассказывал пишущему эти строки небольшой литературный эпизод из времени гаршинских дебютов. В отзыве о "Четырех днях" известный критик А.М. Скабичевский, высказавшись о рассказе самым похвальным образом, не признал, однако, за автором художественного таланта. Достоинства рассказа он приписывал тому, что все это непосредственно пережито автором, который таким образом явился лишь, так сказать, репортером своих ощущений. Мы видели, что Гаршин считал вопрос о своей способности к литературной работе вопросом жизни и смерти. Поэтому отзыв критика больно задел его, и это чувство нашло отголосок даже в его автобиографии. Упомянув о "Четырех днях", он прибавляет в скобках: "Скажу, кстати, что сам я ничего подобного никогда не испытывал, так как после раны тотчас был вынесен из огня".

Быть может, под влиянием именно, заметки Скабичевского темой следующего значительного рассказа своего Гаршин взял эпизод из жизни проститутки, в котором нельзя было усмотреть субъективных мотивов. "Происшествие" изображает роман простого, незаметного чиновника, влюбившегося в проститутку Надежду Николаевну. Не блестящий, но глубоко чувствующий Иван Иванович Никитин хочет спасти ее, но она не верит ни глубине и устойчивости его чувства, ни своей способности к возрождению. Трагедия кончается самоубийством Ивана Ивановича, что и составляет "происшествие". Рассказ, написанный просто, хотя и несколько эскизно, не вполне удовлетворил автора, и впоследствии он вернулся к той же теме. В этом втором рассказе ("Надежда Николаевна") интеллигентная проститутка встречает на своем пути уже не незначительного Ивана Ивановича, а талантливого художника Лопатина, который, задумав написать Шарлотту Корде, ищет натурщицу. Фигура и лицо

Надежды Николаевны, с отпечатком трагической судьбы, переживаемой сознательно и глубоко, подходит как нельзя более к его сюжету. Во время сеансов он влюбляется в нее идеалистически чистой любовью. Она тоже поддается этому чувству. Сначала она пытается удалиться, боясь вовлечь любимого человека в роковой круг своей трагической судьбы, но, когда это не удается, - она подчиняется новому чувству беззаветно и цельно. Оба счастливы, вопрос близится к решению, во вкусе 60-х и 70-х годов, на мотив некрасовского:

И в дом мой смело и свободно
Хозяйкой полною войди.

Но идиллия разрушается вмешательством человека, тоже влюбленного в Надежду Николаевну. В лице этого Бессонова Гаршин как будто желал излить всю свою "ненависть к математике" с ее последовательностью. Бессонов - журналист, человек положительный, энергичный, живущий по твердо установленным правилам. Познакомившись с Надеждой Николаевной, он тоже испытывает чувство более глубокое, чем он мог думать и чем желал допустить. Но скоро он побеждает себя. "У этого человека, - говорит о нем знающий его художник Гельфрейх, - в голове все ящики и отделеньица: выдвинет один, прочтет, что там написано, да так и действует. Представился ему вот этот случай. Видит: падшая девушка. Ну, он сейчас к себе в голову. А там у него все до алфавиту; достал, прочел: "они никогда не возвращаются". Бессонов равнодушно говорит Лопатину: "Неважная особа... на нижней ступеньке человеческой лестницы. Ниже - пропасть, куда она скоро и свалится".

Однако он не соглашается познакомить с нею Лопатина. Когда же тот все-таки знакомится, и Бессонов видит, что другой готов сделать для Надежды Николаевны то, что отказался сделать он сам, - он невыразимо страдает. Он скрывает свои чувства под маской спокойствия, "как тот французский рыцарь-священник, который считался неуязвимым только потому, что носил красный плащ, чтобы не видно было крови, лившейся из его ран". В конце концов он является в студию Лопатина, когда там находится Надежда Николаевна, убивает ее выстрелом из револьвера и ранит Лопатина, а последний убивает его самого каким-то художественно-бутафорским копьем.

Рассказ этот, возбудивший большой интерес, как все гаршинское, вызвал также и не мало критических замечаний. "В этом произведении, - писал Н.К. Михайловский, очень ценивший Гаршина, - фабула чрезвычайно сложна: тут и неожиданные встречи, и возрождение падшей женщины, и образ Шарлотты Корде, и два убийства, и проч. А между тем мы с некоторым, не совсем приятным недоумением остановились перед этой повестью, несмотря на то, что в ней есть прекрасно написанные фигуры второстепенных действующих лиц (художник Гельфрейх, рисующий только кошек, но достигший в этом роде совершенства, капитан Грум-Скржебицкнй, выдающий себя за "бойца Мехова и Опатова" и другие)..."*

______________________

* Из "Дневника Читателя". Перепечатало в "Сборнике в память Гаршина".

______________________

К недостаткам, бегло отмеченным в цитированном отзыве, нужно прибавить мелодраматический конец, плохо мотивированный для положительного Бессонова, и недорисованность фигуры главной героини. При той душевной значительности, которую автор приписывает этой падшей девушке, трудно представить долгое и пассивное примирение ее с своей участью. И все же приходится констатировать странное действие рассказа: одновременно и чувство неудовлетворенности, и необыкновенная, незабываемая яркость впечатления. Автор не раскрывает нам всю "реальную правду", окружающую падших девушек и так быстро отравляющую женскую душу. Он берет свою Надежду Николаевну лишь в те моменты, когда на нее падает отсвет чувства Лопатина и когда ее самое перерождает возникающая любовь. В эти моменты он рисует ее хотя односторонне, но правдиво. Идеология 70-х годов была наивна, часто романтична. Ведь и Достоевский свою проститутку нарисовал подвижницей (Соня Мармеладова). В обоих этих образах (безотносительно к силе таланта) - русская литература тех времен робко подходит к страшной проблеме женского падения. Подходит еще издали, как бы в неведении всей реальной правды и сохраняя в памяти идеальные представления о женской натуре. Еще несколько шагов, и эти идеалистические представления разлетятся, как мыльный пузырь. В наше время литература уже сделала эти шаги. Она вскрывает бытовую обстановку проститутки с поразительной, отталкивающей, одуряющей правдивостью. Эти наивные образы 70-х годов стоят к новейшей литературе по этому предмету приблизительно в таком же отношении, как мужики Тургенева или крестьянские дети из "Бежина луга" - к картинам народной жизни вроде, например, решетниковских "Подлиповцев". Однако - есть своя правда и в "Бежином лугу". И порой невольно приходит в голову, что реальный угар, которым веет от новейших изображений проституции, - тоже не вся правда. Для художественного синтеза необходим и элемент того целомудренного идеализма, с каким подходила к этому вопросу литература 60-х и 70-х годов.

Дядя Гаршина, В.С. Акимов, отмечает, что, вследствие напряженной чуткости нервов, Гаршину писать всегда было тяжело. "Он сознался мне, - говорит г. Акимов, - что "почти все, что он до сих пор написал, - являлось в то время, когда на него "находило"*. Фаусек говорит, в свою очередь, что Гаршин жил среди какой-то особенной "напряженности духа", "не мог писать спокойно и не волнуясь". Даже его "маленькие" рассказы требовали от него напряжения всех душевных сил, и создания его воображения сильно его волновали"**.

______________________

* Сборник "Красный цветок", стр. 14.
** "В память Гаршина", стр. 96 и 97.

______________________

Это делало его произведения глубоко лирическими, налагало на них отпечаток какой-то особенной тревоги. Тон большинства его рассказов держится почти на границе, отделяющей лирическую взволнованность от болезненного аффекта. Он обладал удивительным чувством меры и почти нигде не переходит этой границы, но сдержанность эта, очевидно, стоила ему больших усилий. Он сознавал это, как недостаток, и стремился найти другую, более спокойную манеру творчества. Можно сказать, что драма Гаршина, как писателя, состояла именно в стремлении перейти от лирической манеры, которая разрушала его нервы, к эпической: "Хорошо или не хорошо выходило написанное, - говорит он в письме к В.Н. Афанасьеву, - это вопрос посторонний; но что писал я в самом деле одними своими несчастными нервами и что каждая буква стоила мне капли крови, - то это, право, не будет преувеличением*. По поводу критических отзывов о "Надежде Николаевне" (в общем довольно неблагоприятных) он пишет В.М. Латкину, что отзывы эти его задевают мало, и цитирует: "Ты сам свой высший суд"... "Но дело в том, - продолжает он, - что на этом-то суде я не могу сказать: "доволен". Я чувствую, что мне надо переучиваться сначала. Для меня прошло время страшных отрывочных воплей, каких-то "стихов в прозе", какими я до сих пор занимался: материала у меня довольно, и нужно изображать не свое, а большой внешний мир". С этой именно целью он взялся за "Надежду Николаевну". "Но, - сознается он, - старая манера навязла в перо, и потому-то первая вещь с некоторым действием и попыткою ввести в дело несколько лиц решительно не удалась"**.

______________________

* Там же, стр. 40. Письмо датировано 1 мая 1885 г.
** Там же, стр. 56.

______________________

Не удалась она и до конца его жизни. И вопрос тут не в рамках и не в ширине захвата (не в попытке ввести в дело побольше лиц). Гаршин сам, кажется, не замечал, что желательный тон, в сущности, ему порой уже давался, и опять-таки это было в военных рассказах. "Четыре дня" поражают спокойной сдержанностью, несмотря на волнующую тему. "Воспоминания рядового" имеют все характерные черты эпоса, не исключая и широты захвата. В 1880 году он писал: "Работа у меня кипит свободно и легко. Я могу всегда начать и всегда остановиться. Это для меня просто новость". Написал он тогда "Денщика и офицера" - произведение, в котором нет и следов "страшных отрывочных воплей". Фигура прапорщика Стебелькова и его денщика нарисованы в тоне спокойного мягкого юмора, отчасти напоминающего Тургенева. Гаршин задумывал расширить эту жанровую картину, сделав ее началом большого романа ("Люди и война"). Но приступ болезни разрушил эти планы. Замечательно, что много раз Гаршин возвращался к мысли уйти опять в военную службу. Ему казалось, вероятно, что там его опять охватит атмосфера спасительной "безответственности", которая раз уже так целительно подействовала на его неприспособленную душу. Но это, конечно, была иллюзия. Во время войны в нравственной атмосфере, которою дышал Гаршин, было удовлетворение "потребности претерпеть". Даже жестокий Венцель становится симпатичным перед торжественным празднеством смерти. Трудно представить себе Гаршина в обычной обстановке армейской жизни, когда из нее уходит этот возвышающий мотив...

Вообще короткий праздник душевного спокойствия миновал, возврата к нему уже не было... В одном из значительнейших и наиболее определяющих рассказов Гаршина - "Художника", он ставит проблему: искусство и жизнь, и рассказ опять - весь трепет и боль. Фабулы в нем тоже нет. Гаршин принимается за свой сюжет с грубоватой упрощенностью. Это - дневники двух художников, Дедова и Рябинина. Первый - представитель чистого искусства. Второй требует и от искусства ответа на проклятые вопросы. А так как для Гаршина и для его поколения проклятые вопросы заключались в поисках правды человеческих отношений, то Рябинину нужно найти оправдание "социальной" роли искусства. Вопрос становится определенно, ясно, конкретно: что дает искусство тем,

...чьи работают грубые руки,
Предоставив почтительно нам
Погружаться в искусства, в науки.
Предаваться страстям и мечтам.

"Чертовски талантливая натура, - пишет о нем Дедов в своем дневнике. - Но я не думаю, чтобы из него вышло что-нибудь серьезное, хотя все молодые художники - его поклонники... Пишет лапти, онучи, полушубки, как будто мы не довольно насмотрелись на них в натуре"... "Иногда засядет, и в месяц окончит картину, о которой все кричат, как о чуде, а потом бросит писать даже этюды, ходит мрачный и ни с кем не разговаривает"... Дедов отмечает, что его товарищ принадлежит к числу "странных людей", не могущих найти полного удовлетворения в искусстве и не признающих его самодовлеющего значения. Рябинин, в свою очередь, удивляется художественному самодовольству пейзажиста Дедова, не задающегося никакими вопросами о значении своей работы.

Этим примитивным приемом - параллельная смена двух дневников - Гаршин рисует полярные взгляды на искусство, разделявшие и художников, и мыслящее общество его времени. Но художественный центр тяжести не в этом споре. Вся драма сосредоточена на истории картины, которую пишет Рябинин. Называется она "Глухарь" и изображает рабочего-заклепщика, роль которого - поддерживать грудью и руками молот с внутренней стороны котла, когда снаружи тяжелыми ударами расплющивают заклепку.

Известна история этого замысла. Гаршин был дружен с покойным художником-передвижником Н.А. Ярошенко. В "Сборнике в память Гаршина" напечатан снимок картины Ярошенко "Кочегар". Сильный, мускулистый человек, с огромными руками и впалой грудью, стоит у самой топки, весь облитый пламенем, спокойно, чуть жмурясь. На лице его нет мысли, во всей фигуре - та закаленность тела, которая дается за счет поглощения высших процессов духа. Много и разных мыслей вызывает этот кочегар. Одна из них: условия такой работы постепенно убивают даже таких богатырей, а более слабых губят неизбежно и быстро.

На Гаршина картина произвела сильное впечатление. Его чуткое воображение, пройдя через разные ассоциации образов, остановилось на "Глухаре".

"Работа совершенно измучила меня, - пишет Рябинин в своем дневнике, - хотя идет успешно. Следовало бы сказать: не хотя, а тем более, что идет успешно... Бот он сидит передо мною в темном углу котла, скорчившийся в три погибели, одетый в лохмотья, задыхающийся от усталости человек. Его совсем не было бы видно, если бы не свет, проходящий через круглые дыры, просверленные для заклепок.. Кружки этого света пестрят его одежду и лицо, светятся золотыми пятнами на его лохмотьях, на всклоченной и закопченной бороде, на жилистых, надорванных руках и на измученной широкой и впалой груди*. Постоянно повторяющийся страшный удар обрушивается на котел и заставляет несчастного "глухаря" напрягать все свои силы, чтобы удержаться в невероятной позе..."

______________________

* Эти черты - точное воспроизведение фигуры ярошенковского "Кочегара".

______________________

"Иногда, - продолжает Рябинин, - я кладу палитру и кисти и усаживаюсь подальше от картины, прямо против нее. Я доволен ею: ничто мне так не удавалось, как эта ужасная вещь. Беда только в том, что это довольство не ласкает меня, а мучает. Это - не написанная картина, это - созревшая болезнь. Чем она разрешится - не знаю, но чувствую, что после этой картины мне нечего будет писать".

Этого "глухаря" показал Рябинину Дедов (он - бывший инженер), как Гаршину показал своего кочегара Ярошенко (тоже бывший военный инженер). Конечно, Дедов мог объяснить Рябинину, что "положение "глухаря" не так уже ужасно. Что за эту работу платят на полтинник в день дороже, поэтому на нее есть много охотников, что удары по груди облегчаются такими-то приемами, хотя... конечно..." Но Рябинины-Гаршины плохо воспринимали эти смягчения. Они брали лишь конечные последствия, обнажая их от всех реалистических компромиссов. Картина для Рябинина становится "созревшей болезнью". Ужас ее в проклятом вопросе: что же даст сама она миру "глухарей" и как на него воздействует.

Рябинин решает этот вопрос отрицательно: никак не воздействует и, значит, возможность для него, художника Рябинина, "погружаться в искусства, в науки, предаваться страстям и мечтам" за счет этого "глухаря" остается неоправданной. Рябинин бросает художество и уходит в учителя. "Но и там он не преуспел", - прибавляет автор уже от себя.

"Художники" являются, быть может, одним из самых субъективных произведений Гаршина. Как и Рябинина, его мучили проклятые вопросы о правде человеческих отношений, и каждый его рассказ был тоже "созревшей болезнью". Как и Рябинин, Гаршин в конце концов не находил решения... И вот, от времени до времени в его работе пробиваются все более пессимистические ноты...

То время (конец 70-х годов) было крайне неблагоприятно для философского пессимизма. Мыслящие круги общества были охвачены возраставшим приливом деятельного настроения борьбы и надежды. Решение "проклятых вопросов" казалось (до наивности) легким и близким. А так как все же борьба была трудна, то общество инстинктивно чувствовало потребность в ободряющем и энергичном настроении. За эти ноты оно часто прощало очевидную нехудожественность самых образов и не хотело воспринимать пессимистических мотивов даже в истинно-художественном воспроизведении. Большинство своих рассказов Гаршин отдавал в "Отечественные записки". "Attalea princeps" появилась в другом журнале, и говорили, что Щедрин не захотел напечатать ее именно потому, что она "наводит уныние". На фоне общего оптимизма и надежд рассказ этот действительно звучит пророчеством Кассандры. Читателям, конечно, памятна эта маленькая, но полная грустной прелести картинка. Прекрасная пальма рвется кверху, чтобы разрушить стеклянную крышу теплицы и вырваться на волю. Она призывает соседние растения к дружным усилиям, но тепличная братия отказывается понимать ее. Тогда она предпринимает гордую, одинокую борьбу. Железные прутья рам впиваются в нежные молодые листья, ранят и уродуют их, но молодое дерево упрямо продолжает расти и наконец побеждает. "Лопнула толстая железная полоса, посыпались осколки стекла". Над стеклянным сводом гордо выпрямилась зеленая корона пальмы на вольном просторе. Цель достигнута, но радости нет. "Была глубокая осень. Моросил мелкий дождик, пополам со снегом; ветер низко гнал серые клочковатые тучи"... "Attalea поняла, что для нее все кончено. Она замерзала".

Рассказ написан весною 1879 года. В нем звучит печальное предчувствие, но еще нет последних выводов законченного пессимизма. Гаршин не говорит: "таков удел прекрасного на свете", таковы неизбежные вечные законы, карающие всякие порывы к свету и свободе. Он говорит только, "так бывает" с прекрасными экзотическими растениями в суровых условиях. Та же пальма могла бы расти у себя на родине. И, умирая, она видит сквозь пелену дождя и снега купы елей и сосен, стоящих в своем ненарядном уборе на том самом холоде, который ее убивает...

Нужно заметить, что умом Гаршин разделял со своим поколением нерасположение к пессимистическим обобщениям*.

______________________

* "Мозги у меня так положительно устроены, что Гартман не соблазнит", - писал он одному из друзей (Сбор. "Пам. Гаршина", 14).

______________________

Зимой 1879 года он написал рассказ "Ночью". Тогда говорили, что рассказ возник из своеобразного состязания: три молодых писателя решили каждый отдельно написать по рассказу на тему о самоубийстве, и действительно почти одновременно с гаршинской "Ночью" в журналах появились еще два однородных очерка (оба теперь забыты). Уже это обстоятельство (вперед заданная тема) делает рассказ мало характерным для Гаршина и менее всего дает право искать здесь автобиографию. Написан очерк тоже без присущей Гаршину определенности и ясности, что подало даже повод к литературному недоразумению: Н.К. Михайловский в своем критическом обзоре понял финал рассказа как самоубийство. Гаршин сделал поправку: его герой не застрелился. Он все-таки решил проклятый вопрос: "нужно отвергнуть себя", связать свое я с потоком общей жизни. Это решение вызвало прилив бурного восторга. "Такого восторга он никогда еще не испытал ни от жизненного успеха, ни от женской любви. Восторг этот родился в сердце, вырвался из него, хлынул горячей, широкой волной; разлился по всем членам, на мгновение согрел и оживил несчастное закоченевшее существо. Тысячи колоколов торжественно зазвонили. Солнце ослепительно вспыхнуло, осветило весь мир и исчезло"... Николай Петрович умер, но смерть произошла не от пули: больное сердце не выдержало бурного прилива жизненной радости.

К таким выводам приходил Гаршин, когда он рассуждал о жизни. "У него была, - говорит В.А. Фаусек, - огромная способность понимать и чувствовать счастье жизни... Все источники радости и наслаждения в человеческой жизни были ему доступны и понятны". Тем не менее, когда Гаршин не рассуждает, а творит, пессимистическая нота прорывается у него невольно, как глубокий, но отодвигаемый сознанием фон его настроения. К концу своего пребывания у В.С. Акимова (в 1882 г.), оправившийся от болезни Гаршин написал небольшую сказочку "То, чего не было". На пяти страничках это - квинтэссенция пессимизма. В жаркий июньский день на полянке собралась компания: старый гнедой конь, улитка, навозный жук, несколько мух, ящерица, гусеница и кузнечик. Они рассуждают о доступном им мире, об его пределах, о целях жизни, пока не приходит кучер Антон, чтобы взять гнедого за чуб и отвести в конюшню. Мимоходом он наступает сапожищем на философствующую компанию и давит ее... Сказку эту он прочитал господину Акимову, конфузясь и затворив все двери. Еще более он смутился, увидев на лице дяди неодобрение. "Он поспешил уверить, что рассказ написан исключительно для детей г. Герда и никогда не будет напечатан; при этом он сам указывал на разные несообразности рассказа и прежде всего на отсутствие мысли". Впоследствии очерк все-таки появился в печати (в журнале "Устои"), и критика встретила его неодобрительно, комментируя именно, как продукт пессимистического настроения. Это приводило Гаршина в раздражение. "Господи! - жалуется он в письме к В.А. Фаусеку. - Вот где истинные мизантропы, сэр!.. Клянусь моим свиданием с вами, мне и в голову не приходило, что за этими Антонами и мухами можно угадывать что-нибудь, кроме мух и Антонов"*.

______________________

* "Пам. Гаршина", стр. 46.

______________________

Между тем впоследствии этот маленький рассказик стал одним из очень популярных очерков Гаршина. И действительно, по своей сжатости и горькому юмору - это жемчужина художественного пессимизма, хотя, как мы видели, сам автор не имел в виду обобщений.

По поводу самоубийства одной знакомой девушки Гаршин писал (18 мая 1883 г.), что, по его мнению, все люди, кроме прочих рубрик, которых множество, - разделяются еще на два разряда: одни обладают хорошим самочувствием, другие - скверным. "Один живет и наслаждается всякими ощущениями: ест он - радуется, на небо смотрит - радуется. Даже низшие физиологические отправления совершает с видимым удовольствием... Словом, для такого человека самый процесс жизни - удовольствие, самосознание - счастье. Вот, как Платоша Каратаев. Так уж он устроен, и я не верю ни Толстому, ни кому иному, что такое свойство Платоши зависит от миросозерцания, а не от устройства". "Другие совсем напротив"... Когда-нибудь Бернары найдут хвостики самых хвостиков нервов и все это объяснят. Посмотрят под микроскопом и скажут: ну, брат, живи, потому что, если тебя даже каждый день сечь станут, то и тогда ты будешь доволен и будешь чувствовать себя великолепно. А другому скажут: плохо твое дело, никогда ты не будешь доволен, лучше заблаговременно помирай. И такой человек помрет... Так умерла и Надя. Ей тоже сладкое казалось горьким"*.

______________________

* Там же, стр. 50.

______________________

Сам Гаршин в этом отношении представлял натуру парадоксальную. По всему своему "устройству", он мог и понимать, и откликаться на все радости жизни, но где-то коренился один дефект нервной системы, который, как туча, омрачал настроение угрозой сумасшествия. По-видимому, это было, как и у Гоголя, например, наследственным*. Начавшись с гимназического возраста, припадки то прекращались надолго (и тогда Гаршин отличался заразительным веселием и оживлением), то становились чаще. Период военной службы и главным образом чувство "безответственности" сделали Гаршина счастливым, спокойным и деятельным. Последующие обстоятельства общественной жизни, наоборот, постоянно обостряли и тревожили его чуткие нервы. Он не был боевой натурой, но он, как рядовой Иванов, чувствовал постоянную потребность стать между двумя враждующими сторонами, а взаимные чувства этих враждующих сторон все обострялись. Время, последовавшее непосредственно за внешней освободительной войной, было временем так называемого "большого процесса" и репрессий, которыми правительство ответило на идеалистически наивный порыв молодежи "в народ". В гражданскую жизнь страны властно врывалась всесторонняя реакция, и среди передовой молодежи росло настроение, которое вскоре выразилось рядом террористических покушений. Гаршину это настроение было органически чуждо. Как Алексей Толстой, он мог сказать о себе, что он "двух станов не боец". Но и случайным гостем в них он тоже не был. Кто прочитал его "Художников", кто ознакомился с мотивами его добровольчества во время войны - для того не может быть сомнений, что Гаршин глубоко разделял тогдашнее народническое настроение. Ведь и его Рябинин уходит с высот интеллектуальной жизни "в народ". Не трудно угадать, какие условия встретили Рябинина и каково могло быть отношение Гаршина к этим условиям! Но "рядовой Иванов" любит и Венцеля. Гаршину всегда казалось, что трагически запутанные отношения людей, приводящие к борьбе а крови, в сущности являются результатом недоразумения, и что есть такое слово (и даже известно, какое слово: любовь), которое можно сказать как-то так вовремя и умело, что все недоразумения рассеются.

______________________

* Старший брат Гаршина кончил жизнь самоубийством в юношеском возрасте.

______________________

1879 год был полон грозового напряжения. Чувствовалась необходимость какого-то нового пути и нового спасительного слова. Александр II решил диктатуру. Она должна была представлять всю силу и грозу власти, обращаясь вместе с тем к лучшим чувствам потрясенного общества. Катков с меткой иронией, хотя и задним числом, назвал ее "диктатурой сердца". Между тем страна нуждалась только в определенном и новом праве.

Все это производило глубокое волнение. Общество ждало чего-то... Чего именно? Одни железных репрессий, другие - реформ, но и то, и другое могло прийти только извне, неожиданно, случайно, как экстренная милость, или невиданная гроза. Назначение диктатора Лорис-Меликова состоялось 12 февраля 1880 г.

Через несколько дней (20 февраля) молодой человек, по фамилии Млодецкий, явился к новому диктатору на прием и выстрелил в него. Военный суд приговорил Млодецкого к смерти.

Гаршин все это время был в возбужденном состоянии и в ночь перед казнью почувствовал потребность, как рядовой Иванов, стать между сильною властью и приговоренным. Сведения об этом эпизоде, к сожалению, очень скудны. Известно, что он добился, чтобы Лорис-Меликова разбудили в три часа ночи, и "стал умолять его на коленях, в слезах, от глубины души, с воплями раздиравшегося на части сердца, о снисхождении к Млодецкому"*. Самое содержание разговора осталось тайной. Известно, что заступничество не помогло: диктатуре сердца суждено было все-таки начаться покушением, с одной стороны, казнью - с другой. И характерно, что Гаршин, один тогда во всей легальной России посмевший "схватить за руку" всесильного диктатора (так же, как и его Иванов относительно Венцеля), приходит к реабилитации Лорис-Меликова. "Рано утром, - пишет художник Малышев, - Гаршин пришел в мою комнату страшно взволнованный и, рассказывая о своем посещении, осыпал похвалами своего собеседника и ждал от него великих дел"**. В тот же день Гаршина видел также Г.И. Успенский. "Несколько писателей, - говорит он в своей статье, - собрались где-то в Дмитровском переулке, в только что нанятой квартире, не имевшей еще мебели, пустой и холодной, чтобы переговорить о возобновлении старого "Русского Богатства". В числе прочих был и Всеволод Михайлович. Его ненормальное, возбужденное состояние обратило на себя общее внимание... Охрипший, с глазами, налитыми кровью и постоянно затопляемыми слезами, он рассказывал ужасную историю (своего визита к диктатору), но не договаривал, прерывал, плакал и бегал в кухню под кран пить воду и мочить голову. На его беду, в ту самую минуту, как он только что наглотался воды, в кухню вошел матрос с мешком на плече и предложил купить рижского бальзама. Гаршин немедленно купил бутылку, налил целый стакан бальзама и выпил его, как воду, сам, очевидно, не понимая, что с ним творится. Накануне весь день он был в таком же состоянии и перед тем, как отправиться к Лорис-Меликову, тоже пил вино (которого совсем не пил ранее). После этого он несколько дней страшно страдал, плакал и, наконец, совершенно расстроенный, уехал из Петербурга, очутился в Тульской губернии, бродил пешком и верхом на лошади, попал к Толстому в Ясную Поляну. Закончилось это тем, что родные разыскали его, и он попал в харьковскую больницу для душевнобольных (т.н. Сабурова дача)".

______________________

* Слова в кавычках взяты из статьи Г.И. Успенского.
** "Памяти Гаршина", стр. 128.

______________________

Это был один из самых тяжелых припадков психоза, потрясший его так сильно, что Гаршину понадобилось целых два года спокойного пребывания вдали от жизненных впечатлений на бугском лимане, чтобы прийти в относительное равновесие.

Художественным плодом этого душевного кризиса явился "Красный цветок". Профессор Сикорский, известный психиатр, называет его классическим в смысле точного изображения самой болезни. Вместе с тем, в этой жемчужине гаршинского творчества русская литература получила яркий символ, воплощающий трагедию человеческого духа. Трудно представить себе то отдаленное время, когда этот (по обыкновению, маленький) гаршинский рассказ перестанет волновать и трогать сердца своим глубоко-трагическим содержанием и восхищать необыкновенной красотой и простой строгостью изображения. Мы предполагаем, что всем русским читателям знакома эта история бедного безумца, воображающего, что он погибает в борьбе со злом всего мира. С грустной улыбкой автор говорит нам: это был только красный цветок, простой цветок красного мака. Значит - иллюзия. Но около этой иллюзии развернулась в страшно сгущенном виде вся душевная драма самоотвержения и героизма, в которой так ярко проявляется высшая красота человеческого духа...

Гаршин уже ранее, еще здоровый, посещал психиатрическую клинику и с разрешения профессора вместе со студентами присутствовал при демонстрациях больных. Впоследствии, сам очутившись в положении больного, он имел случай наблюдать самого себя. Замечательно, что Гаршин превосходно помнил все, что с ним было во время болезни, а некоторые черты рассказа являются прямым отражением личных переживаний. Есть, кажется, большое основание думать, что и центральный мотив - борьба со всем злом мира, воплотившимся в одном образе, - является тоже автобиографической чертой. В.А. Фа-усек, посетивший Гаршина на Сабуровой даче, говорит между прочим: "Мы нашли его в большом саду, принадлежащем больнице. Он встретил нас приветливо, узнал всех троих... и много с нами разговаривал... Он говорил со мною важно и таинственно о каких-то важных своих предприятиях, но трудно было понять что-нибудь в его речах. Он говорил о своих врагах: где-то за стеной, на которую он робко указывал, жил какой-то принц или князь, его враг, с которым у него должна была быть дуэль. Лицо у него на мгновение вспыхнуло злобой - странное, непривычное для него выражение"*. Более чем вероятно, что таинственный принц и преобразился впоследствии в фантастический красный цветок, находившийся тоже за стеной. Случайное упоминание Фаусека о непривычной для Гаршина вражде странно совпадает даже по форме выражения с тем местом гаршинского рассказа, где у большого впервые является идея о цветке, как о воплощении всего зла мира.

______________________

* "Памяти Гаршина", стр. 92.

______________________

Когда фельдшер стал искать нового больного, ему указали на конец коридора. Больной стоял, прильнувши лицом к стеклянной садовой двери, и пристально смотрел на цветник. Окликнутый фельдшером, "он повернулся к нему лицом, и фельдшер чуть не отскочил в испуге: столько дикой злобы и ненависти горело у него в глазах"*. Ему тоже предстояла смертельная дуэль со злом, живущим за стеной сада. Для него это был цветок, для Гаршина - сказочный принц. Как и в "Attalea princeps", Гаршин в "Красном цветке" не даст законченной пессимистической формулы. Подвиг ли нужно считать безумием, или безумие возвышается до подвига, - в том и другом случае мы находимся под обаянием необыкновенной красоты и глубокой печали.

______________________

* Рассказы, стр. 292.

______________________

Мы рассмотрели здесь почти все, что является характерным для основных мотивов гаршинского творчества. Нам остается упомянуть о "Встрече", "Медведях", "Жабе и розе", "Сигнале" и "Гордом Аггее". Все это очерки, порой обладающие большими художественными достоинствами, но по темам или незначительные, или лежащие в стороне от большой дороги гаршинского творчества. "Встреча", где скучно-добродетельный человек встречается с циничным, но откровенным и цельным в своей откровенности пороком, - быть может, дает некоторый субъективный, но очень отдаленный и косвенный отзвук гаршинского настроения. Его добродетельный Василий Петрович отрицает умом новое хищническое миросозерцание своего бывшего друга, но у него нет того гневного порыва, который одни только мог бы поставить ощутительную грань между враждебными началами. Объективируя эту психическую нейтральность, Гаршин, быть может, рисовал отчасти собственное положение между двумя враждующими мирами. Но, как и в рассказе "Ночью", он сознательно сгущает отрицательные черты характеристики: его Василий Петрович, с своим вялым дидактизмом, полярно противоположен чуткой, болезненной и страдающей рефлексии Гаршина. "Медведи" - превосходно написанная страничка из детских воспоминаний, является, быть может, плодом того искания спокойной литературной манеры, о котором мы говорили выше. "Сказание о гордом Аггее" и "Сигнал" составляют дань тому настроению, которое в 80-х годах было вызвано рядом маленьких толстовских рассказов. В них современные искания смиренно направлялись к старинным сказаниям и прологам, почерпая из этих источников простую элементарную мораль. На этих мотивах можно было порой отдохнуть от сложных и мучительных поисков, но она не задевали самых характерных и болезненных сторон современной жизни. Для Гаршина это могло быть лишь эпизодом, не удовлетворявшим ни его самого, ни аудиторию.

В 1883 году Гаршин женился (на Надежде Михайловне Золотиловой, слушательнице медицинских курсов). Сравнительно нетрудная и недурно оплачиваемая работа (секретарем съезда железных дорог) сняла с него мучительную заботу о заработке, который был необходим, при малой литературной производительности. Все это доставило ему сносные условия существования, но не могло остановить развития внутренней трагедии больной и чуткой души. Жить без литературы он не мог, между тем каждая буква уносила у него каплю крови. В поисках эпических тем он обращался к истории и собирал материалы из времен Петра Великого. Строил планы полуфилософского романа, в котором должна была играть роль "наука и новые явления вроде спиритизма". Но среди этих исканий и среди мучительных впечатлений русской жизни 80-х годов роковая болезнь брала свое. Страх перед рецидивами становился мучительнее, припадки, чаще. Однажды, среди, сборов в путешествие, о котором еще незадолго он мечтал с надеждой, что оно улучшит его состояние, Гаршин вышел на площадку лестницы, спустился несколько вниз и бросился с четвертого этажа. Его подняли и свезли в больницу, где через пять дней он умер (24 марта 1888 года).

Литературное наследство Гаршина очень невелико по объему. Изданные первоначально три небольших томика, впоследствии с дополнениями (в виде отчетов о выставках и фельетонов), сведены в один том средних размеров (издание Литературного фонда). Художественные недочеты гаршинских произведений с обычной своей несколько суровой прямотой отметил (в очень, впрочем, сочувственном отзыве) Н.К. Михайловский. Напомнив об известном упреке Тургенева по адресу новых русских писателей-беллетристов (недостаток "выдумки", интересных коллизий и действия), Михайловский говорит:

"До какой степени г. Гаршин бывает иногда слаб по части "выдумки", видно из следующего мелкого, но характерного обстоятельства. Герой первого его рассказа "Четыре дня" носит фамилию Иванов. Герой рассказа "Из воспоминаний рядового" - тоже Иванов. В рассказе "Денщик и офицер" денщика зовут Никитой Ивановым. Герой "Происшествия" называется Иван Иванович Никитин... Есть еще, например, Стебельков, но фамилия эта повторяется в двух рассказах. Имя Василий Петрович (довольно нехитрое имя) фигурирует тоже в двух рассказах"... Повторяется также очень неблагодарный художественный прием: рассказы в форме дневников ("Происшествие", "Художники", "Трус", "Надежда Николаевна"). Сила Гаршина не во внешней занимательности действия, а в глубине и интенсивности, с какой он отражал наиболее характерные настроения своего поколения. "В его маленьких рассказах и сказках, иногда в несколько страничек, - говорит Глеб Успенский, - положительно исчерпано все содержание нашей жизни, в условиях которой пришлось жить и Гаршину, и всем его читателям... Именно все, что давала уму и сердцу наша жизнь... все до последней черты пережито и перечувствовано им самым жгучим чувством и именно потому могло быть высказано только в двух, да еще таких маленьких книжках"*.

______________________

* Это писано до выхода посмертной третьей книжки сочинений Гаршина.

______________________

В каждом периоде есть свои специфические мотивы, понятные только данному поколению, которым суждено безвозвратно утонуть в прошлом вместе со своей хронологической датой. И есть другие мотивы, тесно переплетающиеся с глубинами человеческой природы и человеческого духа, которые не отмирают, но переходят в будущее, как его органическая составная часть.

Гаршинское время - еще далеко не история. А в произведениях Гаршина основные мотивы этого времени приобрели ту художественную и психологическую законченность, которая обеспечивает им долгое существование в литературе.

1910


Впервые опубликовано: "История русской литературы XIX века". СПб., 1910. Т. 4.

Короленко Владимир Галактионович (1853 - 1921) русский писатель украинско-польского происхождения, журналист, публицист, общественный деятель, почётный академик Императорской Академии наук по разряду изящной словесности (1900 - 1902).


Вернуться в библиотеку

На главную