М.А. Кузмин
Художественная проза "Весов"

Вернуться в библиотеку

На главную


Трудно себе представить, что "Весы" хотя бы временно прекратились; до такой степени стал необходимым и привычным этот завоевательный орган, многого достигший как со стороны внешнего признания, так и со стороны внутреннего самоопределения. К счастью, "Весы" так тесно были связаны с книгоиздательством "Скорпион", что деятельность последнего, все расширяющаяся, в связи с обещанием редакции спорадически выпускать критико-библиографические сборники, дает нам надежду, что положение дел не так резко изменится, как это могло казаться с первого взгляда. Сплоченность "скорпионовской" группы писателей и поэтов скорее, чем подробное совпадение миропостижении, и дало ту силу и самоотверженность издателю продолжать свое благородное и бескорыстное начинание. Это было то впечатление семьи, которое делает возможным частные раздоры и полемики, не допуская до раскола; это было то, что давало радость работы, радость побед не своих лично, чувство родственности и неразрушимой цепи дружбы, какие бы разногласия ни происходили. Мы вряд ли ошибемся, если немалое значение придадим здесь самой личности С.А. Полякова, одушевленной самыми горячими стремлениями. Такой именно семьи не хватало "Золотому руну" и "Перевалу", выставлявшим программу, может быть, более широкую и крайнюю, но исполненным случайностей, шатаний и дезорганизации, потому что, если "Весы" и были семьею, то семьею походной, боевой и весьма организованной, направляемой чьей-то твердой и мудрой рукою. Никому не безызвестно, что этим кормщиком, хотя бы духовным, был В. Брюсов, несмотря на его заявления, что официально он не руководит журналом. Только при содействии этих двух лиц могли получиться стройность, цельность и своя физиономия органа, объединявшего дружественные, но не всегда однородные элементы, только так могло быть достигнуто единство при свободе. Притом, принимая с большим выбором в свою семью, после чего вошедший делался уже "своим", "Весы" никогда не были сектантским органом, узким и нетерпимым. Они знакомили со всем жизненным и новым у нас и на Западе не официально, но убежденно и горячо защищая культурные ценности. Лишь почувствовав твердость почвы под ногами, на третий год издания, журнал из специально критического обратился и в художественный, причем еще яснее выразилось его отличие от "Нового пути", где участвовали многие из сотрудников "Весов", а именно: "Весы" не так настойчиво устремлялись к вопросам исключительно религиозно-философским, а старались осветить более разносторонне явления русской и западной литературы. И за эти четыре года "Весы", насколько позволил объем не слишком толстого ежемесячника, дали полную картину передового литературного движения в России. Весь материал сам собою разбивается на четыре категории:

1) на произведения писателей и поэтов, вполне выразившихся раньше возникновения "Весов" или если и не окончательно сформировавшихся, то достаточно определительно себя заявивших в предшествовавших органах.

Сюда бы мы отнесли Мережковского, З. Гиппиус и Ф. Сологуба. Мережковский представлен весьма слабо одним, двумя стихотворениями; З. Гипшус - несколько больше (рассказами и рядом прекрасных стихотворений); но, несмотря на то, что арена деятельности этих писателей была в другом месте, их связь с московским органом явствует уже из того факта, что при гражданской войне "Весов" и "Золотого руна" они определенно стали на сторону старейшей метрополии и вышли из числа сотрудников нового журнала вместе с ближайшими друзьями "Весов". Причисляем мы сюда и Ф. Сологуба (давшего один из лучших своих рассказов "Чудо отрока Лина", несколько других, "Литургию мне" и ряд стихотворений), потому что "Мелкий бес" уже был напечатан, хотя и без окончания, в "Вопросах жизни"; многочисленные рассказы, помимо "Весов", появлялись во многих периодических изданиях и альманахах, а отдельные книги после "Жала смерти" и книги стихов стали выходить у "Грифа", "Золотого руна" и вскоре исключительно в издательстве "Шиповник". Но те вполне достаточные образчики этого определившегося уже ранее мастера, что давались "Весами", несомненно, были из лучших и наиболее характерных.

К этим именам мы бы присоединили еще и имя А. Ремизова, только в последнем, 1909 году представленного в "Весах" удивительным по остроте и яркости рассказом "Жертва". Но в общем деятельность этого своеобразного мастера протекала несколько в стороне от "Скорпиона".

Хотя К. Бальмонт, А. Белый, В. Брюсов, Вяч. Иванов, а позднее А. Блок выступили раньше возникновения "Весов", но именно они-то нам и видятся тем ядром, той семьей поэтов, которая воодушевляла данный журнал и была полнее и характернее всего представлена на его страницах. Из этих авторов лишь А. Белый и В. Брюсов дарили нас художественной прозой, но нельзя забыть, что, помимо стихов, "Незнакомка" А. Блока и значительная часть статей Вяч. Иванова из вошедших впоследствии в книгу "По звездам" появились впервые именно здесь. Кроме двух капитальных произведений, напечатанных "Весами": брюсовского "Огненного ангела" и "Серебряного голубя" Андрея Белого, мы имеем еще несколько рассказов В. Брюсова ("Республика Южного Креста", "В подземной тюрьме", "Через 15 лет") и рассказ А. Белого "Адам". Дальше мы подробно остановимся на двух названных больших романах, если еще не создавших, то имеющих все возможности создать эпоху в современной литературе, - на этих двух указательных столбах будущего пути романа.

К этим же именам справедливо принадлежит и Ю. Балтрушайтис, столь редко выступающий в печати.

К третьей категории мы отнесем поэтов новых, начинавших или развившихся в "Весах", причем нельзя не отметить, что, за исключением одного-двух случаев, никогда не было появлений временных, необъяснимых. Обычно, будучи принятыми в этот достаточно замкнутый круг, начинающие поэты получали полную возможность, пребывая там, крепнуть и развиваться. К этой категории мы причислим С. Ауслендера, С. Городецкого (вскоре покинувшего "Весы"), Н. Гумилева, Б. Садовского и С. Соловьева. Было бы несправедливою и неблагодарною скромностью со стороны пишущего эти строки умолчать, что первый и долго единственный приют для своих произведений он нашел именно в органе "Скорпиона". С. Ауслендер представлен четырьмя рассказами ("Записки Ганимеда", "Прекрасный Марк", "Корабельщики" и "Филимонов день"), дающими нам возможность ясно проследить не только развитие его дарования, но и видоизменение его тем и самого метода. Н. Гумилев, более выразившийся в стихе, нежели в прозе, дал "Радости земной любви" и "Скрипку Страдивариуса"; Б. Садовской - "Праздничный день" и "Из бумаг князя Г."; и, наконец, С. Соловьев - довольно длинную "Повесть о нещастном графе Ригеле".

Остается упомянуть еще о переводах. Появлялись главным образом драматические произведения Э. Верхарна ("Елена Спартанская"), Ш. Ван Лерберга ("Пан", "Они почуяли" и "М-llе Косисено"), Ф. Кроммелинка ("Ваятель масок"), С. Пшибышевского ("Вечная сказка") и О. Уайльда ("Sainte courtisane"); упомянем еще рассказы Ж. Мореаса, Р. де Гурмона, Ш. Ван Лерберга, О. Бирдслей, О. Уайльда, И. Иенсена, Яльмара, Седерберга и др.

Делая обзор главным образом отечественной литературы, мы могли бы разделить материал, данный "Весами" за последние четыре года, на четыре отдела. К первому принадлежат рассказы, где на первое место выдвигается какая-нибудь мысль (не поэтическая, а умственная, рациональная), идея, а живописи, фабуле, даже психологии придается значение служебное и второстепенное; таковы, на наш взгляд, рассказы З. Гиппиус. С другой стороны мы имеем рассказы, где для более выгодного освещения мысли автора или для более свободного и причудливого полета его воображения (не фабулистического, но орнаментального) пользуются исторической, экзотической, фантастической или утопической обстановкой. Отсюда происходят притчи, аллегории, утопии и фантастические рассказы, причем колорит местный и временный служит только для оттенения мысли или для капризного сочетания играющих красок. Рассказы Вольтеpa, новеллы Уайльда и т.п. могут служить образцами этого рода произведений. Помещенные в "Весах" рассказы Сологуба, Гумилева, "Записки Ганимеда" и "Республика Южного Креста" - представляют нам этот отдел. Сюда же отнесем рассказы Ш. Лерберга, Бирдслея и Седерберга.

Следующие два отдела представляются нам тем значительнее, что они дали два произведения капитальных, освещающих не только настоящий момент, но и определяющих до известной степени будущее нашей литературы. Эти два произведения, имеющие громадное показательное значение независимо от принадлежащих им, каждому в отдельности, достоинств, - "Огненный ангел" В. Брюсова и "Серебряный голубь" А. Белого, причем путь, намечаемый брюсовским романом, есть, несомненно, путь исторического либо историко-символического повествования с богатой фабулой, сохранением временного и местного колорита, исторической верности и, кроме того, в данном случае - с воспроизведением литературной формы, современной описываемой эпохе. Хотя к этому же устремлению принадлежат С. Ауслендер, Б. Садовской и С. Соловьев, но мы позволили себе ограничиться попыткой характеризовать только вышеупомянутый роман, как произведение наиболее значительное и показательное.

Исторический интерес "Огненного ангела" составляет широкая, яркая и полная картина немецкой жизни XVI века, может быть, даже слишком полная, потому что фабула и психологические конфликты героев настолько живо захватывают внимание, что его как бы не хватает подчас на редкие по мастерству и точности исторические страницы, посвященные жизни прирейнских и иных немецких городов. Три главных персонажа занимают весьма центральное место, так что все второстепенные фигуры уходят очень на второй план. Между Рупрехтом, Ренатой и Генрихом происходит сложный психологический роман, рассказанный не спеша и подробно, как освящено традициями старинных психологических романов, начиная с Боккачьевой "Фьяметты" или даже с "Исповеди" Блаженного Августина. Избранная автором форма автобиографического повествования дает тем больший простор лирическим отступлениям, раздумьям, несколько искусственным сравнениям, уподоблениям и т.п. Но Брюсовым счастливо избегнуты и ненужности восторженно лирической риторики, и отсутствие внешнего действия, которыми страдает вышеупомянутый итальянский роман. Наоборот, богатый, хотя и медленно и подробно рассказанный материал внешних событий роднит разбираемое произведение с романами фабулистическими, отличаясь от них отсутствием пестрых неожиданностей и некоторой схематичностью построения. Нам кажется, что мы не ошибемся, предположив за внешней и психологической повестью содержание еще более глубокое и тайное для "имеющих уши слышать", но уступим желанию автора, чтобы эта тайна только предполагалась, только веяла и таинственно углубляла с избытком исполненный всяческого содержания роман. При всем историзме своем "Огненный ангел" проникнут совершенно современным пафосом и чисто брюсовской страстностью при спокойствии и сдержанности тона, что держит все время внимание читающего в трепетном напряжении, только слегка отпуская к концу. Соединяя в себе мастерскую "стилизацию" и несомненную современность, интерес исторический, фабулистичесюй и психологический, овеянное некоей тайной и сохраняя большую ясность, написанное очень лично и с эпической объективностью, это произведение может считаться не только указательным столбом одного из путей будущего романа, но и ценным доказательством целесообразности этого пути и русским образцом для путников по дороге исторического романа.

Совсем другим, но также знаменательным явлением представляется нам лучшее произведение А. Белого "Серебряный голубь". И не столько само оно, как намеченный им путь широкой символико-реалистической картины современной России, потому что не Дарьяльский, не Катя, не сами голуби нас там интересуют, а изображение России, какою она в возможной широте предстала исступленному и проницающему взору автора. Оттого не досадуешь на эпизодичность, длинноты, неоднократные падения, растерзанность, шарж, - но видение слепит - и все досады забываются, и даже почти не интересуешься судьбою Дарьяльского, Кати и др., потому что важнее всего то общее, что дает Белый: большое и острое чувствование современной России. Это то же стремление, что мы видим у А. Ремизова, гр. А. Толстого и в некоторых вещах М. Горького. В "Серебряном голубе" соединились: то чувствование России, что пробивалось уже в "Пепле"; доходящая то до экстатичности, то до карикатурности гоголевской сатиры исступленность и - наиболее удачное применение тех принципов прозаической речи, которых так страстно, но не всегда плодотворно автор искал в своих "Симфониях". Об общей структуре романа трудно говорить, так как помещенное в "Весах" представляет только часть всего произведения, хотя и законченную в самой себе. Как-то не хочется говорить о технических недочетах этой книги, такой ослепительной, подлинной и терзающей и которую можно ненавидеть, но к которой нельзя относиться равнодушно всем русским. Конечно, есть слабые, очень слабые места (объяснение с Катей, да и вообще роман Дарьяльского с нею), но зато есть отдельные почти классические в своем роде эпизоды (напр., "Евсеич"); конечно, есть длинноты, роман читается не легко, и язык, достигая иногда своеобразно красоты, порой беспомощно заплетается или комично высокопарен, но это как-то не представляется важным, когда видишь подлинность, остроту и раз мах всего произведения. Мы думаем, что в этом неожиданном, свежем и значительном романе, кроме чувствования России, с которым можно ведь и не согласиться, именно размах-то и пленяет более всего и не ослабевающий подъем пафоса.

Но еще важнее нам кажется самый факт появления подобного романа как указателя на другой возможный, желательный и многими чаемый путь. Мы далеки от мысли, что этими двумя путями исчерпываются все будущие возможности романа. Несомненно, всегда будут романы чисто психологические и фабулистические; эти же два произведения указывают на исторический роман и символико-бытоописательную поэму.

Каких же похвал заслуживает журнал, давший два таких капитальных произведения современной отечественной литературы? Кроме того, при ограниченном объеме "Весов", в два года поместить два огромных романа - довольно смело. Но это качество (смелость), при строгой цензуре и испытании, всегда принадлежало "скорпионовскому" органу: определенность, отчасти фанатизм, большая и благородная смелость и горячность. Последнее качество служило причиной иногда явлений и не особенно тактичных, когда излишек горячности, оставшийся от борьбы с врагами внешними, направлялся на врагов внутренних и тот же А. Белый или Эллис, уподобляясь гуманистам, писали инвективы, причем выражения "сволочь", "идиот", "пьяница", "блудник", "педераст", "онанист", "свинья", "щенок", "старая баба" и т.д. обильно украшали страницы разгневанных "стражей порога". Но все это забывается, а неоценимые заслуги долго не только помнятся, но и живут в живых людях.


Впервые опубликовано: "Аполлон". 1910. № 9. С. 35-41.

Кузмин Михаил Алексеевич (1872 - 1936) русский поэт Серебряного века, переводчик, прозаик, композитор.


Вернуться в библиотеку

На главную