М.А. Кузмин
Переезд из Петербурга в Петроград

Вернуться в библиотеку

На главную


Всем известно, что теперь за вход в павловский парк берут плату, но обратили ли внимание на киоски, в которых посажены билетерши? Они очень милы (киоски, конечно) и подходят к парку больше, чем, например, николаевские фоготики (faux gotique) к царскосельскому.

Заметили ли вы сооружение на барже, где трофейная выставка? Оно не режет глаз рядом с Сенатом и Адмиралтейством.

Видели ли вы прелестный дом (кажется, Лансере), где помещается школа народного искусства (угол Мойки и Екатерининского канала)?

А перекраска старых зданий?..

За Петроградом официально признали стиль, которого не рассмотрел Анатоль Франс, нашедший нашу столицу общим имперским городом, который может возникнуть где угодно и когда угодно. Когда я прочитал это мнение любимейшего писателя, мне стало грустно, но я подумал, что, вероятно, великий француз бережет свои восторги для более экзотической Москвы.

Да, ампир, конец XVIII века. Ни русификация Александра III, ни венская роскошь 80-х годов, даже стиль модерн не привились так к Петрограду (или, вернее, Петербургу), как постройки самых последних лет.

Ни яркость, ни размах, ни роскошь ему не к лицу. Излишний европеизм, последние крики моды тоже не годятся. Американизм - тоже. Все это - Киев, Москва.

При всем своем уважении к Врубелю я не могу себе представить дом на набережной, который был бы украшен этим художником.

В Москве чем резче контраст, тем лучше. Можно и Альгамбру, и терем, и Эйфелеву башню - чем чуднее, тем стильнее.

Петроград - славные наши портретисты (Боровиковский, Левицкий), Федотов, Сомов, не Врубель, не московские колористы, не парижские кабаретисты и футуристы.

Петроград сам по себе, его не спутаешь ни с Парижем, ни с Римом, ни с Москвой.

И дух другой. Придворный, военный (вернее, гвардейский), чиновный. Известны этикет, сдержанность, точность, приятная социабельность. Свои мнения есть, но спорить с пеной у рта не будут, говорят вполголоса, не орут, не раздражаются, не восторгаются. Отсюда вкус, холодок, известная мертвенность, терпимость, отсутствие празднословия и праздномыслия.

Философы, славянофилы, теоретики, спорщики - в Москве.

Мода - без подчеркнутости, богатство - без роскоши, веселье - без расчета, мнения - без дебатов.

Ах, есть другой Петроград, болотное марево, пейзаж Тернера, а не раскрашенная гравюра. Это идет от "Медного всадника" и "Пиковой дамы" через "Петербургские повести" Гоголя до Достоевского, до Андрея Белого.

Страшная фантастичность, холодная бездна. Но это не безумие, декоративное и красочное, Врубеля. Это почти безобразно, неизобразимо. И потом, это внутренне, в душе, в одиночестве, в белые ночи и осенние сумерки.

А так - социабельность, холодок, вкус. Свое искусство. Ни с чем не спутаешь. А между тем за последние два года не по дням, а по часам наша столица меняется. Не дома, конечно, а публика. Выйдешь из дому, все как будто то же: и Спасская ул., и Пантелеймоновская, и Марсово поле, и Летний сад, - а зайдешь в этот Летний сад, и хочется взять себя за нос, чтобы убедиться, не спишь ли.

Не говоря о полной его демократизации (не с пушкинских времен, а лет за десять, за пять), какой-то все неизвестный народ. Да не только в Летнем саду, везде: в театрах, на Морской, на выставках. Дамы моднее, заметнее, кавалеры шикарнее, говорят громко (не то от испуга, не то от развязности), чаще нерусская речь. Беженцы, вероятно. Куда же нибудь они делись. В Москве, говорят, население в летнее время, несмотря на то что, как и везде, много людей ушло на войну, увеличилось на миллион. Миллион что-нибудь да значит. И весь этот народ настойчиво накладывает какой-то свой отпечаток - покуда не разберешь, хороший или дурной, но во всяком случае чужой. Порою кажется, что и в журналах пишут какие-то беженцы, потому что у кого бы поднялась рука (из людей с петроградским сердцем) писать какие-то кислые вещи про К.А. Сомова, пускать экивоки про Пушкина, как недавно М. Иванов в "Новом времени". Впрочем, в этой статье всем попало. "Всеми недоволен". И Пушкину, и Моцарту, и Гофману, и А. Мюссе, и Римскому-Корсакову, и Шиллеру, и Смирновой. Я всегда думал, что "они любить умеют только мертвых", но оказывается, что гений и за гробом не прощается оставшимися в живых Сальери.

Я просто теряюсь при таких пассажах. А вообще мне кажется, что я куда-то переехал. Впрочем, мы все, сидя на месте, переехали из Петербурга в Петроград! И странно, что официальное, с большим вкусом сделанное подтверждение петербургского стиля совпадает с потерей этого самого стиля. Дай Бог, чтобы это было не посмертным признанием!


Впервые опубликовано: "Биржевые ведомости" 2. 1916. 9 июля. № 15668. С. 4.

Кузмин Михаил Алексеевич (1872 - 1936) русский поэт Серебряного века, переводчик, прозаик, композитор.


Вернуться в библиотеку

На главную