А.П. Лебедев
К моей учено-литературной автобиографии и материалы для характеристики беспринципной критики*
(Посвящается моим давним ученикам 1870-1895 гг.)

Вернуться в библиотеку

На главную


ГЛАВА I**

Никому и ничто не бывает так прискорбно, как афинским совоспитанникам расставаться с Афинами и друг с другом.
Григорий Богослов

В 1870 г. в Московской Духовной академии окончил курс блестящий молодой человек, родом москвич, длинный, как верстовой столб, худой, как жердь, желтый, как лимон, и подслеповатый, как крот; этот молодой человек теперь я.

______________________

* Назад тому несколько лет я оповестил своих немалочисленных читателей, что в 12-м томе "Собрания моих сочинений" дано будет место моей "Автобиографии" (см., наприм., "Вселенские соборы IV и V веков", в ремарке, от автора. М., 1896), но до сих пор дошел только до издания 10-го тома. Надеюсь исполнить свое обещание, когда историко-филологический факультет Московского университета изберет на мою кафедру молодого представителя науки, а я стану почти свободен, в качестве профессора-ветерана. Взамен полной автобиографии я решился напечатать в настоящее время, в виде предлагаемой статьи, отрывок из этой автобиографии. Сам я всегда с удовольствием читаю всякие печатные воспоминания, особенно касающиеся нашей богословской науки и ее деятелей. Надеюсь, что читатели "Богословского Вестника" не без некоторого интереса пробегут глазами мою статью, заглавие которой они сейчас читают.
** Первая глава настоящей статьи заключает в себе прощальную лекцию мою, прочитанную студентам Московской Духовной академии 13 января 1896 г. В свою очередь, эта лекция представляет сжатое изложение учено-литературных событий из истории моей 25-летней профессорской службы в названной Академии. Прощальная лекция печатается в том виде, как она была предложена слушателям (но с новыми примечаниями подстрокой). Изменения же столь незначительны, что о них не стоит и упоминать. Пользуюсь случаем сделать еще одно предварительное замечание. Покойный проф. П.И. Горский в своей книжке, о которой обстоятельная речь ведется во второй главе, под заглавием "Голос старого профессора по делу (?) проф. А.П. Лебедева" и т.д. (М., 1900) говорит: "На прощальную лекцию Алексей Петрович Лебедев пригласил профессоров Академии и преподавателей Вифанской семинарии" (эта семинария, поясню, соседка Академии). Но на самом деле я ни тех, ни других не приглашал. Правда, несколько профессоров Академии и один преподаватель Вифанской семинарии были на лекции, но это произошло непредвиденно для них и для меня. На прощальную лекцию, что естественно, собрались все студенты, и профессорам было некому читать, почему они и удостоили своим посещением мою лекцию; что же касается единственного представителя Вифанской семинарии (а это был теперешний ректор этой семинарии А.А. Беляев), то он был приглашен, по распоряжению митр. Сергия, временно читать лекции по русской церковной истории, за выходом в отставку проф. Е.Е. Голубинского; а так как чтения Беляева падали на этот день (суббота), когда случилось и мне прочесть свою последнюю лекцию, то он с прочими профессорами пожаловал ко мне в аудиторию. Не понимаю, зачем понадобилось Горскому все это переиначить, Горскому, до смерти жившему близ стен Академии и в лице г-на Беляева имевшему родного племянника, от которого он мог знать истину.

______________________

При окончании курса мне, еще не имевшему никакой ученой степени, предложено было ректором Академии сразу ни много ни мало - всего пять академических вакантных кафедр: Св. Писания Ветхого Завета, Св. Писания Нового Завета, библейской истории, введения в круг богословских наук и, наконец, древней церковной истории. (Не была, однако же, предложена кафедра латинского языка, тогда тоже свободная в нашей Академии, потому что эта кафедра и за кафедру никем серьезно не считалась.) С нетерпением ждала меня и шестая кафедра - по метафизике, но об этой кафедре поведем речь особо. Итак, мне предложено было на выбор по меньшей мере пять кафедр, точь-в-точь как в магазине Когтева* осенью предлагаются покупателям на выбор арбузы. Конечно, не беда ошибиться в выборе арбуза - потеряешь лишь 25 коп. Иное дело сделать ошибку в выборе кафедры! Ошибся ли я, выбрав теперешнюю мою кафедру, - судить не берусь. Как окажется из дальнейшего повествования, меня много бранили как историка: может быть, я и в самом деле ошибся выбором. Но не об этом теперь речь.

______________________

* Когтев - богатый купец Сергиева Посада, где находится Московская Духовная академия.

______________________

Что за удивительное происшествие - пять кафедр предлагаются в Московской Духовной академии одному и тому же лицу,* знаменитому только тем, что он был длинен, как верстовой столб, худ, как жердь, и т.д.? Может быть, он слыл за очень умного? Сомнительно. Он и в списке тогда не был первым... Чем же объясняется такой из ряда вон выходящий факт? Дело объясняется так: в 1869 г. вводился новый Академический устав в Киевской

______________________

* Проф. П.И. Горский в своем "Голосе" представляет историю моего поступления в доценты Академии иначе (С. 48-49). Но он не прав. Это подтвердят и мои товарищи, из которых один в это время жил со мной в квартире проф. П.С. Казанского в Академии и состоит теперь протоиереем в Москве.

______________________

Духовной академии, вследствие чего понадобилось заместить здесь кем-либо кафедру метафизики, - метафизики, которая до тех пор совсем не преподавалась в указанной Академии. Совет этой Академии обратился к покойному нашему профессору Кудрявцеву с просьбой рекомендовать кого-либо из его учеников для замещения кафедры метафизики в Киевской Духовной академии. Кудрявцев рекомендовал меня: не потому, однако же, что считал меня великим метафизиком, а потому, что я, будучи на 4-м курсе, писал магистерское сочинение на философско-богословскую тему "Превосходство откровенного учения о творении мира перед всеми другими объяснениями его происхождения". Итак, я, еще находясь на школьной скамье, был зачислен кандидатом на кафедру метафизики в Киеве. Но этой кафедры, к счастью, я не занял. Когда я окончил курс в 1870 г., совет нашей Академии - учреждение, тогда только что появившееся, - пожелал удержать меня при родной мне школе. А для того чтобы уладить дело наиуспешнейшим образом, предложил мне на выбор любую из пяти вышепоименованных кафедр. Мной выбран теперешний мой предмет. Я со времен детства любил историю, хотя мало понимал сущность этой в действительности очень мудреной науки.

Не скрою, что тогдашний ректор, блаженной памяти А.В. Горский, был против моего выбора церковной истории, по различным основаниям. Во-первых, мои успехи по церковной истории были отмечены лишь баллом "четыре" (какова ирония судьбы!); во-вторых, по каким-то случайным причинам я не писал ни одного семестрового сочинения ни по одной из церковно-исторических наук, а главное: мое магистерское сочинение не имело никакого отношения к церковной истории. О. ректор А.В. Горский настойчиво предлагал мне взять кафедру "Введение в круг богословских наук", но я уперся и стоял на своем. Я должен сказать, что философско-богословская тема для магистерского сочинения избрана мной не по доброй воле, а по назначению тогдашней так называемой академической конференции. В настоящее время студентов никто не принуждает брать такую или другую тему для диссертации; не так было в наше время. Конференция требовала из канцелярии список студентов, переходивших на 4-й курс; против фамилии каждого студента писалась какая-нибудь тема богословского характера - список сдавался на курс - и дело кончено. (Совершенно так же, как теперь сдается студентам расписание проповедей.) Так возникла тема моего магистерского сочинения.*

______________________

* Несколько подробнее об этом сказано в главе II. [Глава II не написана Лебедевым - ред.]

______________________

Но спрашивается: почему же я все-таки не послушался доброжелательного совета Горского и не принял кафедры введения в круг богословских наук?

Я никогда не чувствовал большего расположения к философствованию, а моя магистерская тема окончательно поссорила меня с философией, с философией, как она понимается в Академии. Эта философия наперед предрешает и предрешала все вопросы - и исследователю наперед указывалось, где непременно нужно говорить "да", и где столь же непременно говорить "нет". Правда, при написании моей диссертации встречались случаи, где нельзя было с уверенностью сказать ни "да", ни "нет", но в этих случаях обязательно приходилось тянуть волосянку на мотив: нельзя не соглашаться, но нужно признаться. Все это мне быстро наскучило - и возбуждало физическую тошноту. Я понял, что академическая философия есть истинная нирвана для действительной науки этого имени. И я не удивляюсь тому, что все ленивые люди в Академии обнаруживают несомненную склонность к философии. Я отнюдь не пожелал мыслить сообразно готовой указке и, раскланявшись со всем, что носило наименование академической философии, занял, невзирая ни на что, кафедру древней церковной истории.

Так я сделался историком!

Ошибся ли я, приняв на себя профессуру по такой науке, которая оказалась и очень мудреной, и очень ответственной - повторяю опять, - я этого не знаю. Во всяком случае несомненно: редко кого так много порицали и забрасывали разного рода упреками в печати, как это было со мной. Кажется, только ленивый не бранил меня за мои церковно-исторические сочинения, причем каждый оппонент желал подвести мои часто мнимые прегрешения под самые суровые статьи самосуда.

Случилось так, что первая же моя литературная работа, касающаяся моей науки, навлекла на меня укоры и брань. Я дебютировал критической статьей, посвященной разбору нескольких русских церковно-исторических сочинений. Но эта статья не прошла мне даром. Автор одного из разобранных мной сочинений, некто иеромонах Герасим (Яред), родом не то грек, не то араб, приват-доцент Санкт-Петербургской Духовной академии, отвечая мне на мою критику, заявлял, что будто в моей громовой рецензии, как называет мой отзыв автор, я наделал много таких ошибок, которые непростительны не только для специалиста, но даже и для семинариста; по его уверению, я позволяю себе говорить "нелепости первой руки". В новой статье я старался образумить его преподобие, призывал его читать мою критическую статью "со спокойный духом, а не в избытке гнева", и заявлял, что я "по незлобию прощаю его и говорю ему: мир вам". Но он не унялся и продолжал поносить меня, перенеся полемику на страницы одной светской газеты. Это было в 1873 г.

Но самую ожесточенную брань в печати вызвала, без сомнения, моя пресловутая докторская диссертация "Вселенские соборы IV и V веков. Обзор их догматической деятельности в связи с направлениями Александрийской и Антиохийской школ". Москва, 1879. Некоторые критики чуть ли не призывали на книгу громы небесные.

Домашняя академическая критика встретила появление в свет моей книги очень сочувственно - и радостно приветствовала ее.

Немало появилось в печати и других отзывов о моей книге, очень лестных для автора, но перечислять их, а тем более излагать их содержание было бы очень долго.

Спешим перейти к отзывам более интересным, т.е. таким, в которых порядком-таки достается мне. В этом отношении немало потрудились следующие лица. Указываем их в хронологическом порядке:

1) Неслужащий дворянин Г. Матвеев, теперь покойный, переводчик Робертсона и Фаррара; 2) Профессор Московского университета протоиерей А.М. Иванцов, тоже покойный; 3) критик, вышедший из Вифанских дебрей, некто Соколов, именующий себя студентом Вифанской семинарии, к общей нашей радости и доныне здравствующий;* 4) знакомый незнакомец.**

______________________

* Жив и ныне, в 1907 г.
** Скончался.

______________________

Лишь только вышла в свет моя диссертация, не было еще и публичного диспута (я должен указать, что до 1884 г. и докторские диссертации подлежали защите наравне с магистерскими), а уж появилась небольшая брошюра Матвеева, направленная против моей книги, под заглавием "Несколько слов в защиту отцев Первого Вселенского собора и вообще Православия". Москва, 1879. Интересно отметить, что на брошюре значится следующая цензурная пометка: "От Московского комитета для цензуры духовных книг печатать дозволяется. Московская Духовная академия", - Академия, при которой тогда числился состоящим Московский духовно-цензурный комитет. Книжка Матвеева была выпущена в свет слишком скоро, как я сказал, раньше диспута, благодаря любезному содействию одного профессора Московской Духовной академии, исполнявшего тогда должность секретаря указанного цензурного комитета. Какая ему была прибыль от этого - я не постигаю. Вероятно, он действовал под влиянием одного духовного цензора, своего дядюшки, тоже очень спешно процензуровавшего книжонку. Да, я не знаю, откуда взяла начало эта каверза. Но зато твердо знаю одно: я отомстил цензору... представив его потом в почетные члены Академии, и успешно провел это дело в совете.* Цензор по своим ученым достоинствам заслуживал такого отличия.

______________________

* Секретарем цензурного комитета в 1879 г. был проф. П.И. Горский. Хотя я в лекции не назвал его и хотя в 1896 г., когда я читал ее, цензурного комитета при Академии уже не было и, по крайней мере, студенты не могли знать, кто был ранее цензурным секретарем, П.И. Горский обиделся на меня за вышеприведенные строки (лекция моя читана в то время, замечу, когда Горский уже был в отставке и не состоял членом профессорской коллегии). Свою обиду Горский излил в своем "Голосе". Он назвал мои слова клеветой и требует, чтобы я отказался от своих слов, сопровождая свое требование угрозами, о которых речь впереди ("Голос". С. 65-67). Но я не вижу никакой необходимости отрекаться от своих слов. Быстрое появление в свет брошюры не могло произойти обычным порядком. В самом деле, вот обстоятельства ее появления на публике. Моя диссертация попала в руки Матвеева, как он сам говорит, в неделю Православия (С. 6), а между тем памфлет его уже на Фоминой неделе появился в печатном виде в Академии. Если исключить Пасхальную неделю и часть Страстной, когда типографских работ не производится, то выходит, что книжка создалась в какие-нибудь 5-6 недель. Но это возможно только тогда, когда цензура оказывает автору всякую помощь. В неделю Православия книга появилась на столе Матвеева, ведь нужно ее прочесть и оценить - мало на это и недели, затем нужно написать критику на нее: книжка Матвеева заключает три печатных листа. Три листа такой не бойкий писатель, как Матвеев, едва ли напишет скорее, чем недели в 2-3. Затем рукопись поступает в цензуру, но ведь цензура рассмотрит рукопись в тот же день лишь при исключительных условиях. Следует печатание. В неделю три листа типография едва ли напечатает. Затем брошюровка. Представление книги в цензурный комитет. Нет, всего этого в пять-шесть недель он не мог сделать, если бы ему бабушка не ворожила, если бы духовная цензура не была всецело на стороне автора. Спешили с книжкой, чтобы она появилась до решения советом вопроса о допущении диссертации к защите, в крайнем случае - до диспута. Первое не удалось, а второе достигнуто. Можно было ожидать осложнений, а это-то только и нужно было...

______________________

Но в чем же заключается критика Матвеева?

Критик, как ему казалось, открыл в моем сочинении два следующих главных лжеумствования: 1) что исторические свидетельства св. Афанасия - я отвергаю как не заслуживающие веры; 2) "что никейские отцы являли собой жалкий вид на соборе", по моему будто бы изображению. Высказав эти свои наветы широковещательно, критик потом пишет: "Остается желать, чтобы никто из братии собственными вымыслами не старался подрываться под основание веры, не изображал деяний св. отцев Первого Вселенского собора в превратном виде и тем не нарушал устойчивости великого здания святой веры". Матвееву я ничего не отвечал, так как несмотря на претензии, он был лишь малограмотный пустосвят дворянского покроя.*

______________________

* Из автобиографических записок архиеп. Саввы видно, что Матвеев в это время был смотрителем Саввинского подворья в Москве и, следовательно, жил под одной кровлей с викарием Алексием Лавровым, моим бывшим товарищем по академической службе.

______________________

Другой критик - прот. Иванцов - написал против моей книги обширный отзыв, который сначала был помещен на страницах "Православного Обозрения", а потом выпущен отдельной книгой под заглавием "Религиозные движения на Востоке в IV и V вв. Критико-исторические замечания". Москва, 1881. 238 стр. Критик ставит автору в упрек следующее: что будто автор представляет ариан партией прогрессивной, умной, одаренной необыкновенными талантами; что будто, по суждению автора, ариане были истинными двигателями богословской науки и что они во всех пунктах догматического развития шли впереди православных; что будто, по мнению автора, Кирилл Иерусалимский был несомненный арианин; что будто автор восхвалял Евтихия как человека, обладавшего твердым и ясным умом; что, по представлению автора, Диоскор был истинно православным мужем; что будто в книге автора можно находить легкомысленное отношение к Григорию Богослову; что будто церковное учение, по мысли автора, есть результат соединения "Православия с ересью"; что будто вообще труд автора близко стоит к взглядам рационалиста Баура. Не удовольствовавшись этим, Иванцов, говоря о той части моей книги, где описана история несторианства и Третьего Вселенского собора, изложил свои критические замечания в виде 12 тезисов, очевидно, имея намерение явить из себя нового Кирилла, по подражанию древнему Кириллу, выступившему против Нестория, как известно, с 12 анафематизмами. (Но скажите: похож ли я на Нестория?) Разумеется, если бы всё, что критиком приписывалось автору, действительно ему принадлежало, то он не имел бы удовольствия беседовать в настоящее время с кафедры. Я не оставил книги Иванцова без ответа. Поместил ряд статей в нашем академическом журнале;* из этих статей составилась книга под заглавием "Из истории Вселенских соборов IV и V века. Pendant к сочинению "Вселенские соборы IV и V века"". 1882. 267 стр. В чем состоял ответ автора рецензенту, об этом, если угодно, узнаете сами, прочитав сейчас названное сочинение. Несомненно одно: прот. Иванцов остался крайне недоволен антикритикой автора. Он поместил в "Православном Обозрении" новую, на этот раз краткую статью под кратчайшим заглавием "Ответ г-ну Лебедеву", т.е. мне. Здесь он старался доказать, что автор "усвоил себе комбинации, имеющие нехорошую репутацию", и взывал к кому-то, чтобы автора "обуздали", но призыв его не был услышан. А я, тем не менее, не думал униматься. В нашем же академическом журнале тиснул еще статейку, под заглавием "Несколько слов по поводу рекритики прот. Иванцова". После этого критик и автор замолкли. И слава Богу! Впрочем, последующее поведение прот. Иванцова показало, что далеко не с христианским смирением встречал он мою оппозицию против его нападок. Мой разбор его критиканства нанес его ученому и личному самолюбию тяжкие раны, которые не могли зажить в течение всей его остальной жизни. Спустя 10 лет по окончании нашей полемики Иванцов не преминул уязвить меня в своем, можно сказать, предсмертном сочинении под заглавием "К исследованиям о патр. Фотии" (хотя легко было обойтись и без этого). Оценивая то, что мной сделано в литературе для разъяснения истории Фотия, Иванцов, приписывая мне явные нелепицы, заявлял: "При раскрытии различных сторон Фотиевой истории проф. Лебедев часто вступает в полемику с западными писателями, но иногда делает им ненужные уступки, именно в таких пунктах, где требовалось бы поболее постоять за восточные представления (читай: православно-восточные представления. - А.Л.) и внимательнее отнестись к пристрастным западным тенденциям" (значит, по инсинуации критика, я поддаюсь каким-то западным, т.е. вредным, тенденциям). Затем тут же он прибавляет, что я отличаюсь высокомерно-небрежным отношением к трудам русских писателей; а мой пустячный отзыв о жалком сочинении жалкого профессора допотопных времен Зернина обзывает "неприличным" отзывом и т.д. Я уже не счел нужным вступать в новую полемику с критиком. (На это была и особая причина.) Да, в течение всей жизни этот критик не мог переварить моей полемики... Да и теперь с недосягаемых высей едва ли он благословляет мое перемещение на кафедру Университета, которую так долго он считал своей. Без сомнения, он желал бы видеть своим преемником человека в его духе: историка-проповедника, поучающего юношество, а не историка рационального направления, каков я, - чувствующего отвращение ко всякому проповедничеству с академической кафедры. Думаю, самый яростный его недруг не мог бы выдумать худшего для него сюрприза - будто он жив теперь.**

______________________

* То есть в "Творениях св. Отцев с прибавлениями".
** Не могу не сказать, что внешние отношения между нами были всегда корректны, при встречах мы мирно беседовали и дарили друг другу свои книги.

______________________

Третий критик моей диссертации, критик отрицательного направления, это вифанский семинарист Соколов. Из биографии этого представителя отрицательной критики мне известно следующее: в то время, когда он вздумал задеть меня своим тупым пером, он состоял домашним секретарем знаменитого редактора "Московских Ведомостей" Каткова, того Каткова, который, как известно, ознаменовал себя неустанной борьбой с врагами Отечества. По всем признакам, секретарь его Соколов пожелал изобразить из себя Каткова вмале, в миниатюре, приняв на себя изобличение некоторых врагов Церкви. По пословице: куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Из Соколова действительно вышел Катков, но не вмале, а Катков вверх тормашками. Критик, однако же, имеет одно неоцененное достоинство. Он вполне откровенен. На что указывали другие неблагожелательные для меня критики лишь намеками, с жеманством и кажущимся сохранением своего достоинства, то самое Соколов прописывает полными буквами, ясно давая разуметь, куда он метил.

В 1883 г. появилась тощая брошюрка Соколова под заглавием "По поводу нападок на наше духовенство", в которой видное место отведено разбору моей книги. Критик между прочим пишет: "До чего стало в последнее время доходить искажение учения Церкви, наглядно показывают немалочисленные факты в наших духовно-учебных заведениях. Возьмем, например, сочинение "Вселенские соборы" профессора Московской Духовной академии г-на Лебедева. Как вы думаете, что такое Вселенские соборы по учению профессора Московской Духовной академии? А вот что: в древней Церкви было-де две школы - Александрийская и Антиохийская, стоявшие во взаимной противоположности и вражде между собой. Первый Вселенский собор - дело Александрийской партии, Второй - результат Антиохийского направления, Третий составляет опять торжество Александрийской партии. Каждый из трех Вселенских соборов, по учению г-на Лебедева, дело только партии. Но этого мало: соборы, называемые и признаваемые Церковью Вселенскими, по учению г-на Лебедева, не только не выражают собой вселенского учения, но и стоят даже в явном противоречии между собой. После такой аттестации Вселенских соборов, - замечает критик, - что же остается от самой Вселенской Церкви? Сказать трудно. Во всяком случае, воспитанникам духовной школы, которым приходится заучивать подобные учения, трудно не потерять всякое понятие о Вселенской Церкви". Из дальнейшей речи критика открывается, что он совсем не читал разбираемой им книги, а знаком лишь с тезисами, извлеченными из критики для диспута. Хорош критик! Затем Соколов продолжает: "Но что особенно поразительно, так это то, что за это именно учение проф. Лебедев возведен в степень доктора богословия нашей Православной Церкви" (нужно сказать, что такой необыкновенной степени совсем не существует на свете). "Это уже такой абсурд, - пишет критик, - в котором истинного сына Церкви никто не может убедить. Истинный сын Церкви, скорее, усомнится в компетентности имеющих право возводить на степень доктора богословия" (здесь очевидная вылазка против Святейшего Синода, имеющего право утверждать в степени доктора; какой же шустрый этот вифанский семинарист!). Затем следуют самые интересные вещи в отзыве нашего критика. Он говорит: "И можно быть уверенным, что то самое начальство (т.е., конечно, Синод), которое дало право г-ну Лебедеву называться доктором богословия, должно будет взять свое определение по этому поводу прямо и открыто назад, как и в древней Церкви некоторые соборы отменяли неправильные постановления прежних соборов" (замечается: туда же и рак с клешней). "Г-н доктор по обычаю нынешнего времени, пожалуй, сочтет пишущего эти строки доносчиком. И пусть считает" (вот образчик благонамеренного цинизма!). "Не имея ничего лично против г-на Лебедева, я желаю только, - говорит критик, - сказать ему правду и обратить его на путь истинный, а главное, я желаю предостеречь (прошу г.г. внимания) от увлечения протестантскими воззрениями слушателей г-на Лебедева". (Конечно, ни я, ни вы никогда не ожидали, что у нас есть благопопечительный опекун из вифанских семинаристов.) В конце концов крикун возвещает: "Пишущий эти строки не согласен (скажите на милость: он - не согласен!), чтобы последователь Тюбингенской школы (т.е. я) мог преподавать в Духовной академии учение Тюбингенской школы, а студенты обязаны были бы заучивать это учение". Finis coronat opus.

Таков-то третий критик моей диссертации.

Четвертого критика того же сочинения я назвал "знакомый незнакомец". Он действительно может быть назван так. Дело в следующем: вскоре после моего докторского диспута появилось какое-то подпольное издание, направленное против моего сочинения, исполненное при посредстве гектографа, но без подписи имени автора. Издание это неизвестными благожелателями разослано было по всем высокопоставленным лицам духовного ведомства. К сожалению, я не имею экземпляра этой гектографической фабрикации. Помню одно: здесь доказывалось, что сочинение мое необходимо отдать на пересмотр Вселенским патриархам - Константинопольскому, Александрийскому и т.д. Предполагается, конечно, что Русская церковь в лице Синода впала в заблуждение. Имя автора этого произведения впоследствии, впрочем, открылось. С некоторыми изменениями оно было тогда же перепечатано московской шантажной газетой "Восток", служившей греко-фанариотским интересам, - перепечатано с подписью г-на Матвеева. Ларчик открылся.

Из истории критики моей диссертации вытекает следующий поучительный результат: мое сочинение прошло сквозь строй многочисленных цензур - редактора и цензора одного духовного журнала, официального рецензента нашей Академии, так называвшегося тогда церковно-исторического отделения той же Академии, Совета ее, публичного диспута с официальными и неофициальными оппонентами, покойного митр. Макария, учебного комитета, наконец, самого Синода. Но всего этого, оказывается, еще недостаточно у нас в России для признания удовлетворительным богословского сочинения, не чуждого оригинальности. Нужно еще, чтобы оно нравилось всем выдающим себя за специалистов науки, всем не служащим дворянам, кое-что маракующим по части непространного Катехизиса, каждому из семинаристов нашего времени, по-сорочьи затвердивших учебник Евграфа Смирнова, наконец, всем газетам, не исключая фанариотских и шантажных.

"Чувствую, что увлекаюсь за пределы времени и меры, но не нахожу средств удержаться от повествования. Ибо как скоро пропущу что-нибудь, оно мне представляется необходимым и лучшим того, что было избрано мной прежде". Слова Григория Богослова,* сказанные им при одном случае, несколько похожем на настоящий.

______________________

* Творения Григория Богослова. Изд. 1-е. Т. IV. С. 74.

______________________

Не умолчу перед вами, что зложелательные и бесцеремонные критиканы моей диссертации в свое время причинили мне немало серьезных огорчений и неприятностей. К довершению неприятностей, приходилось наталкиваться на огорчения и там, где их совсем не чаешь. По моей неопытности, я счел за особенное удовольствие раздать по экземпляру моей диссертации, тотчас по ее появлении, всем как настоящим, так и бывшим моим слушателям, уже перешедшим на старшие курсы Академии. Но вот что случилось: один из числа этих последних, находясь в это время на 4-м курсе, увидев у себя в руках мою книгу, грубо швырнул ее на пол. При чем, быть может, он бормотал латинскую анафему: pereat! Сколько знаю, это был выходец из "лакейской столицы", как иронически, но, признаюсь, крайне неучтиво, иногда называют в литературе татарский, т.е. не богоспасаемый град - Касимов. Не в пример другим, этот не совсем почтительный мой ученик в настоящее время архиереем творит суд и правду. Vivat уму, vivat!*

______________________

* Наши многолетствования возымели силу. Жив он и теперь.

______________________

Замечательно, что иногда возбуждают злобную ненависть в сердце добровольцев-критиканов даже такие мои сочинения, которые только что начаты печатанием и которые неизвестно когда-то будут закончены. Имею в виду, между прочим, мое сочинение, которое отрывками печатается и теперь* в "Богословском Вестнике" и которое ставит целью описать историческое положение Греко-Восточной церкви после падения Константинополя.** Едва появились первые главы из этого сочинения, как обрушился на них орган князя Мещерского - "Гражданин". Некто Дурново накропал здесь статейку под скромным заглавием "Наскоро!". Кто этот Дурново, об этом лучше всего возвещают его дела. Он был издателем московской грязной фанариотской газетки "Восток" (давно уже прекратившей свое существование), затем он сотрудничал в "Московских Ведомостях", но был "выставлен" отсюда за свои непохвальные наклонности, далее - он написал несколько памфлетов, изданных за границей и рисующих в самых непривлекательных красках жизнь и деятельность замечательнейших современных русских иерархов (а известная часть русской публики, падкая на скандальное, жадно читала эти самодовлеющие пасквили),*** наконец, он пристроился к "Гражданину" в качестве сотрудника, но и здесь - говорят - уже распрощались с ним. Что путного мог сказать подобный критик, это понятно и без комментария. Вместо чего-либо путного вот что писал г-н Дурново:

______________________

* Т.е. в 1896 г.
** Оно уже давно окончено и теперь вышло 2-м изданием.
*** Он не щадил даже репутации теперешнего митрополита Московского. Как увидим ниже, он дерзновенно касается даже лиц, принадлежащих к нашему Царскому дому.

______________________

"Когда апологеты Русской церкви вступают в Москве в беседы со старообрядцами, то всегда ссылаются на единение Русской церкви с Греческой, - единение, которое, сколько можно судить, едва ли существует в действительности. Если бы оно существовало, то духовная печать в России не стала бы грязнить и злословить греческую иерархию и Церковь, описывая разные небылицы и сплетни.

С начала нынешнего года ярым врагом Православной Греческой церкви выступил в "Богословском Вестнике" некто проф. А.П. Лебедев.

Не станем делать много выписок из статей г-на Лебедева, чтобы пощадить религиозное чувство читателей "Гражданина". Скажем только, что г-н Лебедев оскорбляет и поносит память св. муч. Григория V, патриарха Константинопольского, принявшего 10 апреля 1821 г. венец мученический и прославленного Богом нетлением св. мощей.* Пропитанный протестантскими идеями, профессор Московской Духовной академии, конечно, не признает святости и нетления св. мощей, да и сердце его лежит более к протестантизму, нежели к Православию. Немудрено после этого, что Московская Духовная академия уже сколько лет вселяет в сердца своих учеников ненависть к грекам и к Матери-Церкви".**

______________________

* О сих мощах мнимосвятого Григория (турецкого прислужника) Е.Е. Голубинский говорит, что они находятся не в церкви, а в Национальном музее в Афинах, и что они издают зловоние.
** Г-н Дурново и впоследствии часто удостаивал проф. Лебедева своего малоблагосклонного внимания. Он посвящал ему страницы в своих произведениях, не способных появиться в России. В одном из них Дурново говорит о нем: "25 лет проф. Лебедев развращал Московскую академию, а теперь ему дали возможность то же делать в Московском университете (видно, у каждого свой талант, заметим мы на это. - А.Л.)."; затем тиснул о нем маленькую заметку в "Русском труде" (об этом речь будет далее в главе II). Наконец, в конце мая сего года любезно прислал ему брошюрку, посвященную разбору его статьи о нравах греческих иерархов (появившейся недавно в "Богословском Вестнике") под заглавием "Открытое письмо проф. А.П. Лебедеву" (без обозначения места издания, 1907). Письмо это в количестве целых сотен прислано, говорят, в Московскую Духовную академию. Коснемся его содержания. Главных, талантливых и усердных описателей церковного Востока: епископа Порфирия (Успенского (†)) и начальника Иерусалимской миссии архим. Антонина (Капустина (†)) он объявляет авторами, из-за денег "порочившими греческую иерархию" (С. 3), т.е. лицами, продавшими свое золотое перо врагам этой иерархии. При этом о "преосвященном" Порфирии намекается, что он имел наклонность к известному восточно-иерархическому пороку (С. 8). После этого - что значит в его глазах моя скромная личность? Он обвиняет мои писания по истории Греческой церкви во "лжи", "наглой лжи", в "клевете" и "недобросовестности" (С. 3, 12-13). А в последних строках от имени Русской церкви проклинает меня вместе с другими "профессорами-богословами за их близорукие (?) медвежьи услуги" (С. 14). А с меня его проклятия - как с гуся вода! Что такое Греческая церковь, чем занимается она, видно из статьи, помещенной в "Церковных Ведомостях", издаваемых при Св. Синоде (1907, № 19. С. 793). Здесь говорится о том, что со времен Константина Великого Иерусалимские патриархи и доныне раздают золотые кресты с подлинными частицами Животворящего Креста, что степеней этих "кавалеров" четыре (последняя дает право носить этот крест с подлинным древом на груди в петлице). Выдумаете, что эта величайшая драгоценность раздается царям, королям, принцам? Нет, ошибаетесь. Последний, кто получил эту неоцененную святыню, есть столоначальник хозяйственного управления при Св. Синоде г-н Софийский. (Слышно, что к Пасхе следующего года таким крестиком украсится Н. Дурново, по ходатайству пользующегося его услугами московского Иерусалимского подворья, что на Арбатской площади.)

______________________

Такую нелепость, какую написал Дурново, все легко забыли бы, если бы критик не позаботился о том, чтобы на статейку его обратили внимание те, кому ведать это надлежит. Сделал он это донельзя просто: взял, отметил красным карандашом свою статейку, наполненную инсинуациями, и разослал тот номер газеты, где она напечатана, членам Св. Синода, более важным архиереям и т.д. Вот образчик рецензента, о котором с поэтом можно сказать: и не в шитье, то бишь и не критике, тут было дело... Что возьмешь с такого озорника? Ври Емеля - твоя неделя.

И в близком будущем не лавры ждут меня. Не нынче, так завтра надо мной разразится новая брань, которая, может быть, будет горше первой, со стороны одного ученого, страждущего манией величия и желающего, чтобы все знающие его, подобно лакеям, величали его не иначе, как Ваше научное Превосходительство! Я задел его ученое самолюбие, заявив, что я не принадлежу к его поклонникам, и сказав во всеуслышание (конечно, в печати, но примерно года два тому назад), что его младшие сотоварищи по науке не иначе осмеливаются упоминать его великое имя, как смиренномудренно потупив взоры. О ждущем меня инциденте я узнал из собственных уст - так я буду отныне его титуловать - из уст Его превосходительства, т.е. от самого больного. Чем я вздумаю его полечить - еще не знаю. Может быть, в ответ ему напишу брошюру под таким заглавием: "Простой, но верный способ сделаться знаменитостью", причем постараюсь разъяснить: какое различие между знаменитостью и quasi-знаменитостью. - Конечно, это будет не сейчас же...*

______________________

* Но ничего такого не воспоследовало. Здесь идет речь о знаменитом канонисте Московского университета А. Ст. Павлове. Правда, он напечатал против меня статью под ученым заглавием "К вопросу о хронологическом отношении между Аристином и Зонарой" (Журнал Министерства Народного Проев. 1896, № 1), но я никогда не читал этой статьи, несмотря на то что некоторые университетские коллеги обращали мое внимание на нее (я не имею обычая читать статью против меня, если не думаю отвечать на нее). При этом А. Ст. Павлов оказался прекраснейшей души человеком, я сблизился с ним, почти сдружился, тем более что наши квартиры в Москве разделял лишь поперечник бульвара. Я часто заходил к нему, реже - он ко мне. Его беседа была увлекательна, необыкновенно жива; когда он говорил, то казалось, что слушаешь юношу. Жар беседы, гнев, какой он выражал на кого-либо или что-либо, всегда вызывал улыбку в слушателе, потому что этот гнев был всегда, так сказать, младенческий, бездна знаний и воспоминаний - все это делало посещения мной соседа очаровательными. Не хотелось оторваться от разговора с ним. Замечательная черта, отличавшая его, состояла в том, что, хотя беседа вращалась около его науки, не чувствовалось никакой скуки от скучного предмета. Прибавьте доброту его, гуманность. Последнее свое сочинение, "Номоканон при большом Требнике", он подарил первому мне, как и заявил об этом, придя в мою квартиру. Но, увы, он скончался в 1898 г. Одно для меня утешительно. Несмотря на то что он умер в глухую пору университетской жизни - летом, - я имел возможность отдать ему последний долг. До сих пор я не могу примириться с этой невосполнимой для меня потерей.

______________________

Вот дела-то! И что же вы думаете? Жив еще Курилка!

После обзора моих учено-литературных приключений, не чуждых трагикомического элемента, - обзора, конечно, очень неполного, - вы, быть может, ожидаете от меня каких-либо выводов. Быть может, вы ожидаете, что я скажу: тяжко, мол, господа, быть у нас писателем по церковной истории; или что постараюсь вызвать у вас чувство сострадания к потерпевшему; или же, быть может, вы надеетесь услышать от меня, пользуясь подходящим случаем, - уроки житейской мудрости и благоразумия, призыв к осторожности и аккуратности. Но смею вас уверить, что ничего такого не последует.

Ограничусь приведением нескольких чужих изречений, как мне кажется, вполне соответствующих случаю.

Известно, не ошибается только тот, кто ничего не делает. И уж, конечно, я как писатель-историк никак не могу претендовать на непогрешимость. Пусть мои ошибки и не так велики и соблазнительны, как уверяют неблагожелательные критики моих сочинений. Но я не думаю много печалиться о том, что ошибка составляет мой неизбежный удел. Всякая научная ошибка, если она не злонамеренна, скорее, полезна, чем вредна. Я вполне соглашаюсь с мнением блаж. Амвросия Медиоланского, который говорит: "Amplius nobis profuit culpa, quam nocuit. Fructuosior culpa, quam innocentia. Innocentia arrogantem me fecerat, culpa subjectum reddidit... Felix ruina, - восклицает св. отец, - quae reparatur in melius!" Применительно ко мне, эти слова можно перевести так: "Если я ошибался, то это гораздо больше приносило мне пользы, чем вреда; ошибкам я мог радоваться больше, чем непогрешимости. Непогрешимость могла бы сделать меня спесивым, а ошибки заставляли меня быть скромным во мнении о себе. Стану благословлять самое падение, которое давало мне знать о том, что лучше". - И, поверьте, у меня нет и не может быть более строгого критика, чем я сам.

Привожу другое изречение. Французский писатель Дидро сказал: "Горе тому сочинению, которое не вызывает разделения во мнениях". Эти слова я уже однажды цитировал, - в недавно читанной мной вступительной лекции в Университете, - извиняюсь, что мне пришлось их повторить. Слова Дидро - не софизм. Если какое сочинение неистово бранят, это признак, что на него волей-неволей обращают внимание, его читают. А читают - и слава Богу! Затем ведь и пишутся книги, чтобы их читали. В противном случае, библиотечная моль будет знакома с ними больше, чем люди. А так и случается с книгами, не сумевшими заинтересовать собой читателей, т.е. не сумевшими возбудить раскола во мнениях.

Приведу еще одно - и последнее изречение. Заимствую его из одной поэмы Лермонтова:

И право, Пушкин наш не врет,
Сказав, что день беды пройдет,
А что пройдет, то будет мило.

А что пройдет, то будет мило! И это правда. Да, что пройдет, то будет мило. Мил и мне стал даже вифанский семинарист Соколов. (Передайте ему, господа, поклон от меня.) И вам самим будет мило даже ваше истинно трагическое хождение на лекции под ферулой помощников инспектора г.г. П. и А.,* окончится оно - и будет мило. Все будет мило, не исключая... скажу прямо, г.г. Полянского и Андреева** с наводящей на вас страх и трепет их ферулой.

______________________

* При новом ректоре Московской Духовной академии студентов стали гонять на лекции.
** Ив. Д. Андреев, потом проф. Московской Духовной академии, к несчастью для этой последней, уже блестяще выбаллотирован Советом Санкт-Петербургского университета на кафедру истории Церкви.

______________________

К нашему великому утешению, я должен сказать, что моя академическая служба состояла не из одних трагикомических приключений с написанными мною сочинениями, - нет, с внешней стороны она была беспримерно блестяща. Через 4 года по окончании курса - я сделан экстраординарным профессором, а по истечении 9 лет моей службы - ординарным. В том и другом случае вопрос решался в Совете закрытой баллотировкой. Для большей ясности представления, постараюсь проиллюстрировать факты примерами. Моя баллотировка на экстраординатуру имела конкурентов, и между последними был тогда доцент Московской Духовной академии В. О. Ключевский - и однако же я победил, несмотря на то что Василий Осипович кончил курс в 1865 г., а я - в 70-м, несмотря на то что его представление в экстраординарные профессоры исходило от о. ректора А. В. Горского, а мое было сделано одним из рядовых профессоров, и несмотря на то что и тогда Василий Осипович был уже несомненным кандидатом в знаменитости (хотя в это время он еще и не был профессором Университета). К этому прибавляю еще следующее сведение: когда в 1879 г. мне была предоставлена ординатура, вакантная экстраординатура перешла к Василию Осиповичу. Отсюда вы можете видеть, что Академия высоко ценила меня, пожалуй, даже и не по заслугам. Если бы я не был я, то я сам бы позавидовал себе.

Смею думать, что моя академическая служба прошла и не совсем бесплодно. Частью единолично, а частью в компании с кем-либо мной создано в Академии семь докторов богословия, церковной истории и канонического права, а в числе их Сергий, архиеп. Владимирский, и прот. Александр Иванцов-Платонов. Под моим руководством или же при моем прямом содействии приобрели степень магистра не менее 13 молодых людей, и между ними такие талантливые лица, как Доброклонский, Мартынов (потом протоиерей), Глубоковский, Спасский и Андреев. Не скажите: какая важность! Рождение докторов и магистров сопряжено бывает с немалыми потугами, а иногда и со значительными огорчениями.

Обращаемся ко временам, более близким к настоящему. В последнее время молва соединяет с моим именем несколько легенд. Над созданием их трудился кто угодно, но меньше всего я, - по крайней мере, я не принимаю на себя ответственности за их создание. Первое место занимает легенда о том, как я совсем было потерял зрение. В самом начале февраля прошлого года я опасно заболел глазами. Легенда приписала острое состояние моей болезни внешним причинам или, точнее, - какому-то потрясению моего организма, явившемуся будто бы следствием указанных причин. Но на самом деле ничего такого не было. Да я и не слыхивал, чтобы кто-нибудь терял зрение от нравственного потрясения, если только оно не разражается моментально наподобие молнии. Правда, я слышал, что будто можно ослепнуть от слез. Но я редко плачу. Я плачу, во-первых, над покойниками, а во-вторых, над романами. Впрочем, гораздо реже над покойниками, чем над романами. Потому что я плачу только над своими покойниками, а не над чужими; а над романами мне приходилось плакать как над чужими, так и над своими.

Но шутки в сторону. Зрение мое уже давно стало очень ненадежным. Еще в начале 1883 г. (значит, 13 лет тому назад) известный московский окулист проф. Крюков, констатировавший у меня 3-й номер прогрессивной близорукости, посадил меня на двойную диету - физиологическую или, точнее, зрительную, и религиозную. Зрительная диета должна была состоять в воздержании от чтения всяких рукописей (в том числе, конечно, и ваших сочинений, всегда увеселявших мой дух), от чтения в особенности при искусственном освещении, и, во-вторых, в воздержании от чтения газет, журналов, романов - словом, всего того, без чего как-нибудь может обходиться человек, занимающий должность профессора; религиозная же диета состояла в запрещении мне класть молитвенные земные поклоны. Каюсь, что я сумел выдержать только этот последний род диеты; что же касается зрительной диеты, то о ней совсем я не думал. В результате получилось то, что в вышеуказанное мной время левый глаз сделался навсегда негодным для чтения и письма, а правый подвергся воспалительному процессу - тем более что в последнее время я очень много читал и мало писал, а это, как оказалось, было для меня, по уверению окулистов, убийственно. Под влиянием болезни мне пришлось перенести тяжкий душевный кризис, какой возможно перенести только раз в жизни. Впоследствии продолжительный зрительный отдых несколько облегчил мои страдания (и это нужно признать одним из тех действительных чудес, каких было много в моей жизни, о чем, однако же, распространяться я не стану); но, во всяком случае, мой окулист Крюков посоветовал мне, как самое лучшее, поскорей оставить профессорскую службу, разрешив мне в течение суток заниматься чтением, включая сюда и письмо, лишь три часа. Всего три часа в сутки, о доктор Крюков! Но не насмешка ли это над человеком, привыкшим посвящать чтению и письму по пятнадцать часов? Тогда я задумался над вопросом о переходе на кафедру церковной истории в Университет, на кафедру, которая уже раньше мне предлагалась.* Я счел, что три часа занятий в сутки совершенно достаточно для Университета - и, кажется, не ошибся в расчете. Милейшие студенты Университета, на мое счастье, увлекаются церковной историей так же, как способны были бы увлечься и вы очаровательным сновидением. Словом, если я и не в отставке, то, как принято говорить об архиереях, - на покое.

______________________

* Тотчас после смерти проф. А.М. Иванцова, последовавшей 12 ноября 1894 г., мои московские друзья всеми мерами стали тянуть меня к переходу в Московский университет, на вакантную кафедру истории Церкви. Интересно отметить, что на просьбу университетского начальства к митр. Сергию рекомендовать профессора для замещения кафедры, этот последний указал на бывшего профессора Московской Духовной академии прот. Д.Ф. Касицына, но Университет отклонил эту кандидатуру ввиду того, что рекомендуемый ученый не имел степени доктора. Тогда мои друзья начали склонять меня к занятию указанной кафедры, и хотя, имея за плечами уже 24-летнюю службу, я не очень стремился к перемене в своем положении, однако и не противился. Дело быстро стало двигаться вперед. И вот уже 12 декабря я получил в Академии следующую телеграмму от достоуважаемого профессора Московского университета Н.А. Елеонского. "Сейчас я получил из канцелярии Университета следующее сообщение: Его Высокопреосвященство митрополит Московский по запросу г-на ректора одобряет предложение кафедры церковной истории проф. Лебедеву. Проф. Лебедев должен подать прошение Попечителю. Подавайте не колеблясь". Из этого видно, что постановка моей кандидатуры на кафедру условливалась единственно кончиной прот. Иванцова и не вызывалась какими-либо осложнениями в моей академической службе. Правда, назначение мое замедлилось ввиду постигшей меня болезни, о которой речь будет идти ниже, а вместе с тем возникло неприятное дело о кандидатской диссертации свящ. Н. Толстого (не графа), писанной по моему предмету и мной условно пропущенной (решение должен был положить Совет), но проникнутой склонностью к римско-католическим мнениям, о чем в рецензии было заявлено с полной определенностью. Однако же после письменных объяснений, данных мной митрополиту, дело замолкло. Во всяком случае, нагоняй от Синода должен был получить Совет и ректор, а не я, а если и я, то в той порции, какая приходилась мне как члену Совета, и разве немного более. С Толстого потом сняли сан, но не за сочинение, конечно.

______________________

Кстати скажу и о моем переходе в Университет. Это обстоятельство моей жизни окружено также легендарной дымкой. Досужие люди выдумали какие-то гонения, репрессии, рисовали ангела с пламенным мечом. Конечно, на мне лежала обязанность - разъяснить дело разным любителям уток. Но, сознаюсь, - я этого не сделал. И вопрос о всех подробностях, среди каких совершился мой переход в Университет, остается и навсегда останется в таинственном тумане. Вообще, никто в мире не знает полной и достоверной истории моего поступления на университетскую службу, конечно, кроме меня одного. Но я-то и не расскажу вам этой истории, да и никому не расскажу. Почему? По очень простой причине. Если, подобно тому как давно когда-то был издан сборник "Сто русских литераторов", кто-нибудь вздумал бы издать сборник же под заглавием "Сто русских комических персонажей нашего времени", то в этом юмористическом издании ваш покорнейший слуга занял бы далеко не последнее место. В практическом отношении, пожалуй, никто не угораздится так успешно сесть между двух стульев, как тот, кто так комфортабельно сидит теперь на кафедре. Из истории моего перехода в Университет, если исключить мою болезнь (о чем речь была раньше), вышел бы распрекрасный водевиль, по подобию известного фарса "Съехались, перепутались и разъехались". Право, сам мистер Пиквик позавидовал бы мне, доживи он до наших дней! Еще в 1885 г. со мной случилось совершенно невероятное происшествие: согласно моему собственному желанию, я официально был определен на службу в Казанский университет (как значится в протоколах Академии), определен для того, чтобы никогда в нем не быть, и в то же время окончательно лишился должности в Московской Духовной академии (о чем зри опять протоколы Академии) для того, чтобы дослужиться в ней именно до звания заслуженного ординарного профессора! Поведайте-ка мне: когда и с кем что-либо подобное бывало? А со мной было. Но рассказывать об этом я не стану: не хочу получить имя мистера Пиквика.

Откровенно говоря, мне ужасно хотелось бы, чтобы легенда о гонениях, репрессиях и ангеле с пламенным мечом была бы не только легендой. Мне очень приятно было бы (конечно, уже по смерти) попасть в календарные святые. (Я не говорю - в святые так называемого Месяцеслова, а говорю - в календарные святые, это, как сейчас увидим, не одно и то же.) - Начну разъяснение несколько издалека. В 1883 г. был лишен профессорской должности в Киевской Духовной академии Филипп Алексеевич Терновский (по секрету скажу: мой большой приятель), лишен за издание наделавшей много шума, но не очень-то интересной книги "Греко-Восточная церковь в период Вселенских соборов"; но затем менее чем через год Терновский умер от огорчения и материальных лишений, недолго поболев антоновым огнем. Один русский календарь, а именно календарь Гатцука, желая почтить память почившего, начиная с 1888 г. в течение нескольких лет (до 1891 г.) в майском отделе (Терновский умер 22 мая) - в майском отделе под обычным там заглавием "Дни кончины замечательнейших людей" обязательно помещал такую ремарку: "День кончины (т.е. 22 мая) историка-страдальца (т.е. как бы страстотерпца. - А.Л.) Ф.А. Терновского". Не один год красовалась эта ремарка в календаре Гатцука, пока наконец цензура не догадалась исключить гражданского мученика из мирских святцев. Согласитесь: наименование "страдалец-страстотерпец" значит то же, что и мученик. Яркий ореол! Но, увы, увы, календарь Гатцука для меня лично - недосягаемая святыня; будьте уверены: по грехам моим я туда не попаду.

Но пора мне и проститься с вами.

Василий Великий, заговорив раз об афинских школах, в которых он проучился не менее четырех или пяти лет, с восторгом вспоминал о них, восклицая: "О Музы! О науки! О Афины! Чем дарите вы своих любителей?! Какие приносят плоды даже и те, кто на короткое время сближался с вами!" Тем с большим восторгом стану вспоминать свои Афины - я, проведя в них не четыре или пять, а почти 30 лет! Со своей стороны, Григорий Богослов, приводя себе на память годы, которые он посвятил науке в Афинах, считал себя обязанным заявить при одном случае: "Афины - обиталище наук, - если для кого, то для меня - подлинно золотые и доставившие мне много доброго годы". Как бы я мог назвать свои Афины - не придумаю, те Афины, которым я обязан всем - в умственном ли, нравственном ли и даже материальном отношении. Если я назову их своей дорогой матерью, я не солгу.

Григорий Богослов, изображая одну свою трогательную разлуку, сравнивает себя и того, с кем он разлучался, с двумя тельцами, вместе вскормленными и приученными к одному ярму, которые жалобно мычат друг о друге, когда им приходится разлучаться. Если применить это святоотеческое подобие к нашему случаю, то один из разлучающихся тельцов, могу уверить вас, чувствует то же самое, что чувствовал и Григорий, именовавший себя тельцом, вскормленным вместе с другим и приученным к одному и тому же ярму. Говорю: один из тельцов - это я. Если он и не мычит, то все же глубоко чувствует свою разлуку с Академией и с вами. Что чувствует другой телец - я не решаюсь утверждать: психическое состояние его скрыто для меня. Вероятнее всего, что оно тождественно с моим: но возможно, что оно на много тонов ниже, чем мое...

Чего пожелать на прощанье Академии и вам? Вы не обижены судьбой, у вас всего много (имею в виду: хорошее). Пожелаю разве одного. Григорий Богослов с сокрушением говорил, что в его время "многие из христиан, по худому разумению, гнушались учености, почитая ее злохудожной, опасной и удаляющей от Бога". К сожалению, в этом отношении XIX в. едва ли счастливее IV. То же явление замечается в православном обществе и нашего времени. Пожелаю Академии, а вместе с ней и вам, чтобы число православных христиан, гнушающихся учености и считающих ее злохудожной и опасной, становилось все меньше, меньше - и стало совсем мало, и чем скорей это сбудется, тем лучше.

25 лет служил я верой и правдой дорогой мне Московской Духовной академии, пожелайте мне, господа, чтобы еще 25 лет с такой же верой и правдой я послужил Московскому университету, который - надеюсь - сделается для меня так же дорог, как дорога мне навсегда останется ваша Академия; послужить, говорю, 25 лет - если только не создаст какой-нибудь препоны, не подкузьмит меня злейший мой враг - доктор Крюков!*

______________________

* К счастью, он стал очень благосклонен ко мне, и не далее как 3 мая текущего года выдал мне наилучший аттестат, какой только можно выдать человеку, приобретшему 3-й номер близорукости и навсегда потерявшему для чтения и письма левый глаз. Чудо!


Впервые опубликовано: "Богословский Вестник" за 1907 г. С. 401-425.

Лебедев Алексей Петрович (1845 - 1908) - известный историк церкви, профессор Московской духовной академии и Московского университета, составитель громадного курса истории Восточной церкви.


Вернуться в библиотеку

На главную