К.Н. Леонтьев
Письма к Владимиру Сергеевичу Соловьеву
Письмо 7-e

На главную

Произведения К.Н. Леонтьева


Еще несколько вопросов - все для моего вразумления.

Постараюсь быть под конец настолько же кратким, насколько я был многоречив в начале этих писем.

Не знаю, впрочем, удастся ли мне это!

1. Можно ли определять "национальность" так, как определяет ее г. Астафьев.

"Национальность (не нация ли?) - есть племя, доразвившееся до сознания и своей пережитой истории, и своих настоящих духовно-связующих его воедино стремлений, сил и задач, и потому племя культурное".

Как вы находите это определение?

Мне - оно что-то не нравится; оно что-то слишком философское.

Для проверки этого инстинкта моего попробую обратиться к примерам. Во-первых, сознание своей пережитой истории. Давно ли на Западе (не только что у нас) стали люди знать и ясно сознавать свою "пережитую" историю? Только в наш XIX век. Разве французы хорошо знали и понимали свою прежнюю историю лет 100, 200, 300 тому назад? А разве они тогда были еще только "племенем"? Разве они не были и тогда уже высоко-культурной нацией?



Мне кажется, что они, будучи уже тогда (при Людовиках XIII, XIV, XV и т.д.) вполне определившейся и культурно-обособленной нацией, делали свою современную историю полусознательно и часто вовсе бессознательно; они творили ее; а сознавать ясно свое прошедшее они стали только тогда, когда творить почти ничего уже им не осталось (т.е. в XIX веке).

Обыкновенно слово "нация", насколько мне известно, понималось просто как известная ветвь известного племени; ветвь, имеющая особые отличительные признаки в племенном языке, в истории, религии, обычаях и т.д. (Племя - славяне; нации: русские, поляки, сербы, болгары и т.д.) Это этнографическое и простое определение гораздо больше удовлетворяет мой эмпирический ум, чем философское и слишком углубленное в одну сторону определение г. Астафьева.

Это во-первых.

Потом еще и это: "Сознание своих духовно-связующих воедино стремлений, сил и задач и т.д."

И эти слова г. Астафьева тоже меня сбивают.

Современные русские, современные чехи, болгары и поляки - все принадлежат к одному славянскому племени. Но стремления и задачи у них у всех вовсе разные. Они теперь не составляют еще одной нации. Это так. Но ведь, с другой стороны, вспомним о баварцах, пруссаках, австрийских немцах прошлого века. У них тоже у всех задачи и стремления были разные; но все-таки они, взятые во всецелости, составляли нацию, государственно лишь разделенную на особые группы. А голландцы и датчане, принадлежа тоже к племени германскому, к нации немецкой не относились и не относятся никем.

И еще вопрос о том же: швейцарцев все привыкли называть тоже нацией; а у них три языка, три крови и две религии. Национальность их только общегосударственная, с теми оттенками в понятиях и привычках, которые должны были развиться под долгим давлением республиканских учреждений.

Вообще нацию определить в точности очень трудно.

Племя - легче. Язык и кровь (признаки более физиологические).

Культуру - тоже легче. Совокупность признаков более идеальных, чем кровь и язык (уже сформированный), т.е.: религия, род государственных учреждений; вкусы (обычаи, моды, нравы домашние и общественные); характер экономической жизни.

Нация же выходит, мне кажется, из совокупности обеих этих совокупностей - идеальных и физиологических. Признаки особой нации слагаются из признаков племенных и культурных.

Как вы скажете?

Чье определение - яснее и вернее? Может быть, оба хуже? Не знаю.

2-ой вопрос.

Г. Астафьев признает во второй статье своей ("Московские ведомости", № 177, июнь), что национальный идеал для России у нас с ним почти один; разница во второстепенных лишь оттенках. "Программа", как выражается он в другом месте, - у нас одна.

А мои опасения за чистоту этого идеала в случае какого-нибудь несчастного и преждевременного сближения, слияния, смешения нашего даже и с западными славянами (с чехами, хорватами, словаками, галицийскими русинами), насквозь пропитанными либеральным европеизмом, - эти опасения он называет нападением на национальное начало!

Я писал статью культурно-политическую; представлял факты из новейшей истории Запада для устрашения тех русских, которые, с одной стороны, основательно боятся дальнейшего подражания Европе, а с другой, видимо, думают, что скорое падение Австрии и образование на ее развалинах двух-трех славянских государств, долженствующих вступить в братскую конфедерацию с Россией, послужит к укреплению русских основ, к развитию и выразительности русских национальных особенностей.

Я же нахожу желательным (и даже спасительным для России) скорейшее окончание вопроса только Восточного, но не всеславянского. Всякий может легко понять, что это большая разница! Окончание Восточного вопроса значит: 1. Присоединение Царьграда к России с подходящим округом в Малой Азии и во Фракии. 2. Образование на развалинах Турции православной (а не чисто славянской) конфедерации из четырех разноплеменных православных государств: Греции, Сербии (единой), Румынии и Болгарии и 3. (если возможно) - то и присоединение остатков Турции и всей Персии к этой конфедерации. (Англичан из Египта, разумеется, желательно было бы удалить и отдать Египет султану, как нашему подручнику, в непосредственную власть.)

Что касается до австрийских славян, то они могут и подождать до тех пор, пока мы найдем их достойными и безвредными. (В брошюре моей я говорил, что из Боснии и Герцеговины, конечно, надо австрийцев изгнать с позором, чтобы они знали свое место.)

Где же тут нападение на начало национальное вообще? Нападение есть, - но оно направлено против космополитизма.

По определению же г. Астафьева, выходит, что славяне пока еще только племя, а никак не нация. Ни общего "сознания пережитой истории"; ни "духовно-связующих воедино стремлений и задач".

Если мы с г. Spectator'ом (см. "Русское обозрение") несомненно правы в том, что у православных сербов и болгар идеалы слишком буржуазно-европейские и что с ними одними нам еще много будет хлопот, пока Бог поможет нам по-своему "оболванить" их, то чего же, кроме либерального всесмешения, всепринижения и всеразрушения, можно ждать от политического (и неизбежно через это и общественного) общения и сближения с либеральными ни то ни се чехами, католическими хорватами и словаками, желающими, конечно, демократически вылезти из-под мадьяр и т.д. Даже все эти галицийские ливчаки весьма сомнительны. Привыкли всё протестовать. Соскучатся - без протеста.

Мне стыдно даже и напоминать обо всем этом тем русским людям, которые не равнодушны к особому психическому, религиозному и государственному строю России.

Стыдно потому, что все это до грубости ясно.

Г. Астафьев, впрочем, ничего и не возражает мне на мою культурно-политическую тему, ни в первой - почти презрительной заметке своей, ни во второй - более солидной, но в высшей степени гневной статье. Он ни слова не говорит о культурных опасностях панславизма (т.е. о том, о чем главным образом я говорил). Он даже находит мою картину современного положения Европы "блестящей". Если же эта картина блестящая, то, вероятно, и правдива; кто же станет хвалить ложь, хотя бы и красноречивую, но отъявленную? Если же эта картина правдива и может служить и для нас практическим предостережением, то какая же нужда заглядывать куда-то в метафизическую темноту - за эту верную картину, разыскать какое-то начало и предостережение называть нападением. Это только путает! (По крайней мере меня.)

Замечу кстати, что я в моей брошюре ни разу даже не употребил выражение "национальное начало". Мне пришла забавная мысль поискать у себя это слово. И вообразите - как был верен на этот раз мой инстинкт! Я имел терпение просмотреть сызнова всю мою брошюру (кто же помнит в точности слова своих статей?!) - и нигде даже этого выражения не нашел. "Национальное движение XIX века"; "политический национализм"; "национальный характер"; "национальная свобода", "национальное восстание". Виноват! В одном только месте есть у меня выражение "национально-политический принцип". Виноват потому, что мне никакого и дела не было в этом живом и в высшей степени практическом вопросе до "начал" и "принципов", объективно, т.е. вне живой психологии понимаемых. Важны были для меня только чувства и наклонности людей; важны результаты культурно-политические, при которых психологическая основа само собою очень ясна. Вот она:

У людей нашего времени все те чувства, которые благоприятствуют культурно-бы товому обособлению племен и наций, то есть их оригинальному развитию, - очень слабы; а все те чувства, которые благоприятствуют общению, подражанию, смешению, ассимиляции (революции), - очень сильны.

Это очень просто.

В тонкости и подробности же этой исторической и социальной психологии углубляться я не дерзаю. (Например, - хоть бы <заняться> психологией сословной, религиозной - и национальной; например, почему рациональные секты вначале моральнее обрядовых и мистических, а потом - расширяясь, утрачивают эту моральность гораздо быстрее первых? Или почему у нас люди церковного сословия (дети белого духовенства) - тверже всех других, семейственнее, терпеливее; и почему зато - из них не вышло ни одного хорошего поэта; а выходили всё из дворян или из низших торговых слоев (Кольцов, Никитин). Или еще; почему лучшие монахи у нас в XIX веке были преимущественно из купцов, а не из крестьян, дворян и церковников... и т.д.)

Да и г. Астафьев едва ли в силах будет это сделать.

Итак, если у нас с г. Астафьевым национальный идеал приблизительно один и тот же; если у нас с ним культурная программа сходна, то почему же я, предохраняя этот идеал или эту программу от разлагающих влияний, являюсь противником национального начала, долженствующего в этом идеале и по этой программе осуществиться?

Ничего не понимаю!

Пожалуйста, объясните мне.

Вопросы 3-й и 4-й.

Г. Астафьев в конце своей второй статьи говорит обо мне так:

"Он (т.е. Леонтьев) любит национальную особенность вообще, как любит всякую особенность, вносящую в жизнь разнообразие, характер, борьбу, силу, любит ее как эстетик и моралист, видя в ней богатейший и красивейший матерьял для построения полной содержанием и характерной культуры. Но отсюда далеко до признания национальной самобытности за самую основу и руководящее, дающее самой культуре жизнь, форму и силу, начало этой культуры.

Последнего значения за национальным началом г. Леонтьев никогда не признавал и признать не может. Такое признание было бы с его стороны отречением от всего своего литературного прошлого. Слишком много сил, страсти и дарования положил он в этом прошлом на проповедь византизма и слишком хорошо знает он, что дорогая ему византийская культура всегда была не национальной (о византийской национальности никто не слыхивал), но эклектическою, искусственно-выращенною, для того чтобы помириться с моим понятием о национальности как необходимой основе и формирующей силе всякой мощной и жизнеспособной культуры. Для него и основа, и формирующая сила жизни, повторяю, лежат в самой культуре, для которой национальность - только матерьял - не более!"

Сначала о выражении г. Астафьева "национальная самобытность"... "как самая основа и руководящее начало культуры".

Опять я никакого ясного представления при чтении этих слов не получаю.

Где начинается это "начало"?

В физиологии ли народа или целого племени? В физическом ли его темпераменте (пылкий народ, хладнокровный и т.д.??) В дальнем ли мраке этнографического происхождения? (Сирийское племя, семитическое? Монгольская раса? Кавказская?) В первоначальной ли истории народа или племени?.. В том ли, например, как поступит этот народ при начале своего исторического поприща?

Не знаю; не понимаю... И не верю даже, чтобы это "начало" можно было в точности уловить!

Догадываюсь до известной степени, что г. Астафьев расположен говорить не об историческом начале, т.е. не о первоначальном возникновении особой народности. Догадываюсь, что он говорит о начале философском, т.е. о какой-то движущей силе, лежащей в основе народного бытия и развития; о такой силе, которая заставит родоначальников народа поступить именно так, а не иначе. Но что такое она сама, эта движущая сила - не знаю; да едва ли он объяснить это может.

Ничуть не притворяясь только непонимающим, а в самом деле не понимая, я прошу только указать, где и когда я отрицал эту таинственную силу? Я об ней не писал и даже мало об ней думал, это правда. Но я никогда не отрицал ее. Обо всем думать с равной мерой внимания невозможно; г. Астафьев, например, ни о вреде, ни о пользе панславизма не пишет и, вероятно, и не думает об этом так серьезно, как думает - о вопросах онтологии и отвлеченной психологии. Но из этого не следует, что он не признает самого значения панславизма для России.

И я не искал непременно доходить до "начал", подобно тому, как физиолог, при изложении фактов сравнительной физиологии, или врач при описании известного класса болезней, - не считает себя обязанным доходить всякий раз и до химии тканей, крови, отделений - и т.д...

Он прав, что мои сочинения имеют более семиологический, чем этиологический характер, и когда-то (в эпоху "прекрасных дней Аранжуеца") он отдавал публичную справедливость моей скромности за то, что я сам давным-давно в этом признался. (Прогресс и развитие; "Византизм и славянство".)

Есть, однако, небольшое доказательство тому, что, и не занимаясь особенно этими таинственными "началами" (предпочитая говорить о вещах более наглядных), - я все-таки чуял, так сказать, их значение в истории.

В моей давней статье "Византизм и славянство" есть шесть последних глав, которые не раз удостаивались в высшей степени лестного одобрения г. Астафьева.

Разве здесь не слышно признания этой таинственной движущей силы, присущей не только обособленным нациям, но, вероятно, и целым племенам - с самых первых шагов их на пути историческом?

Есть врачи и физиологи, которые думают, что уже в зародыше, в самой утробной жизни заложены в человеке те патологические или хоть, общее говоря, физиологические начала, которые впоследствии обнаружатся вполне в виде определенных болезней...

(Разумеется, что отсюда должны быть исключены все те страдания, которые происходят от внешних причин: обжоги, боевые раны и т.п.; хотя, с другой стороны, не следует забывать и то, что эти повреждения одним человеком переносятся лучше, а другим хуже, опять-таки от внутренних причин.

Верить в такую таинственную прирожденность можно; но проследить как из какой-то незримой точки развивается целая картина сложной болезни, кто возьмется?

А сама болезнь видна всякому.)

Я предпочитаю думать о подобных "картинах" жизни, чем о незримых точках.

Я понимаю, что другой человек, в высшей степени, конечно, умный, может находить особого рода наслаждение в том, чтобы выпускать из себя, как паук паутину, непрерывную диалектическую нить, прикрепив ее предварительно в уме к какой-то невидимой и всегда произвольной точке... Я даже не позволю себе никак отвергать пользу этого испускания философских нитей из умственных недр человека. Я не хочу быть" петухом, который "нашел жемчужное зерно и говорит: на что оно?" Но не завидую и "Метафизику" Хемницера, который, упавши в яму, думает о том: что такое веревка? "Вервие ли оно простое или нет?"

Я только и сам не мастер испускать из себя эту паутину, - да и в чужой философской паутине скоро вязну и скучаю.

Совсем без философии, я знаю, нельзя; всякий мужик философствует немного; и не только тогда, когда он говорит "Бог", "душа", "грех" и т.д., но и тогда, когда он говорит "стол", "шапка", "жена", "работа"; ибо и это все отвлечения.

Фейербах, конечно, прав (реально), говоря, что "головы" вообще нет; а есть "вот эта, моя голова"; "жены" вообще нет, а есть "вот эта, ваша жена" и т.п. И что поэтому отвлечения - вздор. Но не только от такой элементарной, но и от несравненно высшей философии в угоду фейербаховскому капризу отказаться нельзя. Г. Астафьеву все это известно гораздо лучше, чем мне.

Но есть французская старая и глупая песенка какая-то: "Faut d’la vertu, pas trop n’en faut"...

Так и я скажу: "Faut de la philosophie, pas trop n’en faut!" - когда речь не о его философии, но о делах политических и социальных.

Я и Ваш ум, Владимир Сергеевич, за то особенно ценю, что Вы не в силах были остаться в Вашей прекрасной (и даже для меня, при некотором терпении, понятной) ткани "Отвлеченных начал"; но очень скоро выпутались из нее и обратились к живому и осязательному богословию.

Богословие уже тем лучше, что ту нить, о которой я говорил выше, не нужно привязывать произвольно где вздумается у себя внутри к незримой точке; а можно ее прикрепить к Евангелию, к Св. Соборной, Апостольской Церкви, к папской непогрешимости и т.д. То есть всё к вещам, вне нас стоящим, более зримым и осязаемым.

Если Вы с Вашим истинно диалектическим талантом нашли более удобным выйти на поприще более конкретных вопросов, то где же уж мне - "художнику", как принято меня почему-то обзывать и отчасти (что гораздо мне лестнее) политику, - где мне углубляться в эти "начала" без концов.

Я их чую, положим; я даже готов пламенно веровать в их существование, в их необходимость; и только. Анатом и физиолог не обязаны говорить всякий раз ни о химических элементах и паях, ни об основных физических силах; они обязаны только не отрицать и не игнорировать их.

И если под словами "основа" и "начало" г. Астафьев разумеет здесь ту незримую, но одаренную самотворческой силой точку, которая скрыта в каждой обособляющейся ветви какого-нибудь племени; ветви, долженствующей со временем возрасти до полного национального цветения, - то я счел бы себя просто глупым, если бы вздумал эту силу отрицать. Нельзя отрицать все таинственное; и нельзя признавать одно только грубо понятное.

Крылась же какая-то особая, прирожденная культурная сила в "семени Авраамовом"; крылась она и в той полупастушеской и полуразбойнической ассоциации, во главе которой стали Ромул и Рем. Крылась же у наших предков способность, не дожидаясь завоевания, самим призвать иностранцев.

Не знаю, впрочем, так ли я понял г-на Астафьева и с этой стороны? Не слишком ли я уж тоже далеко забрался вглубь?

Может быть, и то, что я, по всегдашней моей наклонности подозревать у г. Астафьева нечто очень затейливое, туманное и не простое и мне, не-философу, мало доступное, - стал в этом случае делать то, что называют французы "chercher midi a quatorze heures". Г. же Астафьев, напротив того, на этот именно раз спустился ниже - и под словом "национальная самобытность" разумеет просто-напросто политическую независимость целого племени или отдельной ветви этого племени, особой нации.

Можно и так думать, ибо он говорит: "Леонтьев любит (курсив у него) национальную особенность вообще" (курсив мой), потому-то и потому-то.

А несколько строк ниже: "Но отсюда далеко до признания национальной самобытности (курсив мой) за основу и руководящее начало культуры" (национальной, разумеется).

Итак, от любви к национальной особенности далеко до признания национальной самобытности как основы этой особенности.

Не темновато ли?

О какой же "самобытности" идет тут речь? О той ли таинственно прирожденной, в которой, как в малом фокусе - скрыта вся дальнейшая судьба племени или нации?

Или о самобытности просто государственной?

Это разница, конечно, и очень большая.

Чтобы разобраться в этой путанице (не астафьевской - я такой грубости не позволю себе сказать*, а в путанице самой истории) - надо, мне кажется, опять обратиться к примерам.

______________________

* Г. Астафьев не либерал, не космополит и утилитарист; относительно его я обязан не только к вежливости, но к чувствам любви и внутренней деликатности.

______________________

Временная политическая зависимость одной нации от другой - не всегда одинаково действует, и плоды завоевания для подчиненной нации бывают весьма разнообразны, смотря по тому, в какой возраст нации и при каких обстоятельствах подпадает она под чужое иго.

Народ, подчиненный завоевателю слишком рано, не дорастает до национально-культурного состояния, не успевает выразить в истории свои национальные особенности. Такой народ остается навсегда только в виде этнографической примеси к нациям культурным. Такова была судьба большей части народов финских и кельтических.

Народ, завоеванный слишком поздно, порабощенный тогда, когда историческая идея его уже износилась, сохраняет еще иногда на долгое время - и под игом - свои особенности, но он уже не выступит снова никогда с силами истинно творческими на театре истории; для себя он будет только охранять свои особенности по мере сил своих; для нации же господствующей он будет являться только враждебной силой до тех пор, пока вполне не ассимилируется. Такова для нас Польша. (Вражда эта, впрочем, для господствующей нации иногда весьма полезна, ибо возбуждает ее деятельность.)

Народ же, завоеванный вовремя (т.е. вовремя для него самого, а не для завоевателя), - порабощенный тогда, когда особенности его уже окрепли, но еще не износились, - и под игом будет обнаруживать очень долго признаки культурной жизни своей и, даже сбросив иго, разовьет свои национальные дары с небывалой дотоле силой. Так случилось с нашими московскими предками после Димитрия Донского и обоих Иоаннов.

Так что и политическая самобытность не всегда одинаково нужна для развития нации. Нередко под временным игом происходит та благотворная приготовительная работа национальных сил, которая приводит позднее эти силы к самому пышному расцвету. Под влиянием общей скорби укрепляется в такой (вовремя порабощенной) нации то внутреннее единение умов и сердец, которое позднее, после свержения ига, после изгнания иноземцев (или иноверцев) - способствует установлению и внешнего государственного единства. (Так было у нас; так было во Франции, после изгнания англичан при Карле VII; так было в Испании, после очищения Пиренейского полуострова от мавров.)

Поэзия народная часто вдохновляется тяжкими условиями зависимости от чужеземцев; и эти стоны печали или восхваления борьбы не только оставляют неизгладимый след на всей позднейшей национальной литературе, но и сами по себе служат ее украшением.

Таковы героические (клефтские) песни новых греков; юнацкие - сербов и болгар.

Греки даже помолодели вторично под турецким игом и дали второй* цикл эпических стихотворений, полудикого, но все-таки христианского характера. Этому клефтскому, отрывочному эпосу далеко, конечно, до Илиады. Но характерности и свежести в нем много.

______________________

* Первый был гомерический.

______________________

Мицкевича считают лучшим поэтом Польши; а он развился под русской властью.

Некоторые народы, в религии особенно стойкие или способностью религиозного творчества весьма одаренные, под игом-то именно и выразили свои религиозные идеи с наибольшей силой и ясностью. Таковы - евреи. Значительная часть пророчеств принадлежит эпохе пленений и зависимости от вавилонян и персов. Первоначальное Христианство и талмуд суть одинаково продукты позднейшей зависимости от римлян.

Турецкое завоевание, быть может, прямо даже спасло Православие византийских греков и сохранило его в греческой нации до нашего времени в такой еще силе, что никто не решится, я думаю, сказать, что роль греков навсегда окончена в истории Восточного Христианства... Теперь евреи - слишком стары; к творчеству они не способны; они теперь перешли везде в то состояние (второе по моему разделению), когда нация для себя кой-как еще охраняет старое, но для других служит только враждебной, разрушающей, разлагающей силой.

Что касается до новогреков, то хотя под турецким игом они только охраняли Православие, но весьма возможно, что творчество (дальнейшее развитие Восточной Церкви) у них еще впереди (при теснейшем сближении с русскими). А если так, то надо же согласиться, что под этим турецким игом и без "национальной самобытности" (политической) они сохранили в своей религиозной культуре ту "жизнь", ту "форму" и ту "силу", - без которых не были бы возможны и надежды на это национальное развитие.

Итак, если даже и принять, что я искал "midi a quatorze heures", понявши сначала выражение г. Астафьева "национальная самобытность" за указание на какой-то таинственный, самотворческий эмбриональный центр в жизни наций, а он, напротив того, на этот именно раз говорил как все просто-напросто о независимости политической, - то и тогда я не могу согласиться с ним; не могу согласиться с тем, что политическая независимость - во все возрасты наций (или племен) - необходима для их развития.

Если же, наконец, я вспомню о том существенном вопросе, по поводу которого произошло между нами разногласие, - т.е. о "панславизме" и вообще о политике национальных освобождений и объединений (la politique des nationalites), - то тут я еще менее могу признать, что "национальная самобытность" (государственная независимость?) всех славянских наций (или славянского племени во всецелости) непременно будет "основой и руководящим началом особой славянской культуры, началом, дающим самой этой культуре жизнь, форму и силу".

Может быть, да; а, может быть, и нет. Вернее, что нет, судя по примеру других народов.

Г. Астафьев дорожит нашим русским "психическим строем"; он дорожит и русским "национальным самосознанием".

Но могу его уверить, что этому особому русскому "психическому строю" не поздоровится, если у правительственных наших лиц и у большинства влиятельных граждан России русское самосознание не дойдет до того, чтобы понимать, насколько по делу панславизма мы с г. Spectator’ом правее А.А. Киреева и, тем более, пламенных славянолюбцев "Благовеста", недавно с таким неуважительным ожесточением нападавших на этого самого г. Киреева за его благоразумие и умеренность.

Не поздоровится от необдуманного панславизма "русскому национальному психическому строю" потому, что у всех остальных славян этот "психический строй" совсем не схож с нашим и гораздо больше походит на тот западно-буржуазный строй, который сам г. Астафьев ненавидит от всей души.

(Если он не верит моим фактическим указаниям, так пусть поверит г. Spectator’y. Слухи ходят, будто под этим псевдонимом кроется достаточно известное у нас дипломатическое имя. Автор статей - в "Русском обозрении" не всегда был только Spectator’ом, он долго вел деятельную, практическую жизнь среди южных славян, а западных (австрийских) славян он знает гораздо ближе, чем я.) Только тогда панславизм станет для нас (да и для общеславянских культурных особенностей) не разрушительным, а производительным, когда наш русский психический строй еще гораздо больше нынешнего выяснится, окрепнет и освободится от европейского, прогрессивного "пленения"; когда наше "национальное самосознание" выразится с гораздо большей "силой", чем теперь, и в несравненно более резких "формах" - национальных особенностей.

Тогда - милости просим - в конфедерацию самую братскую... если угодно - даже и чехов (хотя они, кажется, больше всех "европейцы"...) Тогда будет действительно некоторое разнообразие в единстве (нашего духовного преобладания); а не разложение в отрицательной однородности; тогда будет "развитие", а не "прогресс" - в смысле ассимиляционной революции.

Но, впрочем, что я делаю? Что я говорю?!

Быть может, и это все напрасно!

Быть может, и так и этак я опять не понял г. Астафьева?

И философски не постиг, и политически не угадал.

Почувствовав себя на мгновение снова на знакомой и твердой почве восточной и славянской политики нашей, я ободрился и забыл свою робость перед мраком углублений г. Астафьева...

Но из углублений этих продолжает зиять на меня все тот же загадочный мрак, - и я еще раз с боязнью спрашиваю себя: не скрыто ли в самом деле там, за сплетением его слов, какое-то такое "начало", которого сила сокрушит в прах все мои давние убеждения?

Все это тем более жутко, что г. Астафьев и сам подозревает меня в затаенном на него гневе за то, что он самой основной мыслью своей брошюры "Национальность и общечеловеческие задачи" "пробивает в моих взглядах некоторую брешь" (это его слова из № 177 "Московских ведомостей").

Ничего не понимаю. И чем менее понимаю - тем более опасаюсь чего-то... Быть может, только призрака.

Если есть для "моих взглядов" действительная опасность во взглядах г. Астафьева, то прошу Вас, Владимир Сергеевич, как беспристрастного человека, - откройте мне глаза, в чем состоит эта опасность?

А если все это только призрак, - то потрудитесь рассеять его поскорее ярким светом Вашего ума и таланта.

Я подчинюсь, в случае необходимости даже и скрепя сердце, Вашему решению.

Ибо, с одной стороны, между Вашим "психическим строем" и таковым же строем г. Астафьева очень много разницы; а с другой - вы оба настолько сильнее меня в метафизике, что было бы смешно с моей стороны не признать истиной то, в чем вы оба по отношению ко мне, паче чаяния, совпадете.


Впервые опубликовано: Леонтьев К.Н. Собрание сочинений. Т. 1-9. М., 1912-1914. Т. 6, глава 7.

Константин Николаевич Леонтьев (1831-1891) - российский дипломат; мыслитель религиозно-консервативного направления: философ, писатель, литературный критик, публицист и дипломат, поздний славянофил.


На главную

Произведения К.Н. Леонтьева

Храмы Северо-запада России