К.Н. Леонтьев
Судьба Бисмарка и недомолвки Каткова
Из цикла «Записки отшельника» (1887 г.)

На главную

Произведения К.Н. Леонтьева



По моему мнению, если и была во всей политической истории истекшего тридцатилетия крупная и непоправимая ошибка, то эта ошибка была сделана гениальным Бисмарком, а никак не нашей, более скромной, но, видно, промыслительно ведомой свыше дипломатией.

Пока мы не свершили того, что нам в истории назначено свершить, у нас, как говорится, «и лапоть прорастать будет». А великие люди лично творят великие дела, но от своевременной гибели своего отечества не спасают.

Бисмарку нужно было после 66-го года, соединившись с Австрией и уступивши Франции то, что она пожелает, нас раздавить (если бы немцы смогли это сделать); а потом уже, обессилив нас и усилив Австрию на наш счет, обрушиться на Францию.

Неужели он этого не понимал? В 67-м году один пруссак, инженер, служивший в Турции, говорил мне самому, что война с Россией была бы в то время у них очень популярна. Если так, то как же Бисмарку было не понимать того, что я сказал выше. Я убежден, что он об этом думал, и будущая история, вероятно, покажет, какие соображения или какие неодолимые препятствия помешали ему это сделать. Теперь это уже невозможно. Теперь уже немцам со славянским движением не справиться, и все преграды, которые они будут ставить на пути нашем, будут только раздражать нас, не принося им существенной пользы.

Разумеется, и это князь Бисмарк понимает, — и оттого, вероятно, политика его, прежде столь прямая, ясная, в одно и то же время — и насильственная, и правдивая, теперь стала такой запутанной, изворотливой и, при всей сложной тонкости своей, — бесплодной. Что же ему делать? Пожертвовать Турцией, проливами, быть может, даже частью Австрии (Галицией, например) и утешить себя только 8-ю миллионами австрийских немцев? Дать вырасти во всеоружии всеславянскому федеративному колоссу? Добиваться для такой невыгодной цели соглашения с Россиею, почти вынуждать ее к совместной наступательной политике, которую по какому-то врожденному чутью русские государственные люди вообще не очень любят?

Трудно решиться на это!..

Пытаться создать две славянские сильные державы (т.е. отдать Австрии, если нельзя весь Балканский полуостров, то хоть всю его западную половину), дышать их антагонизмом, подливать масла в огонь их естественной и явной тогда вражды? Это еще лучше всего для будущего Германии... Бисмарк слегка и пытается это сделать... Но ведь он знает, что чем дальше протянется Австрия к югу, тем скорее тогда произойдет у нее борьба на жизнь и смерть с Россией и тем скорее (и против воли даже нашей) разрешится не только Восточный, но и всеславянский вопрос в нашу пользу.

В гибельном для Австрии исходе подобной борьбы возможно ли сомневаться?

К чему же ведут все эти, в сущности, слабые попытки? Только к тому, что раздражают русских, к тому, что удаляют правительство наше от германского; что верных политических друзей обращают в национальных врагов, во врагов страшных, ибо в самом деле долготерпеливый и уклончивый великоросс становится страшен, когда предел его терпению прейден.

Что же делать?

Воевать смело на оба фронта? Вызывать на это соседей? Но ведь это безумие!

Конечно, еще Россия может, если хочет, оставить Францию без помощи, но и то лишь один на один с Германией, а не против целой коалиции; но Франция не может, даже, и при величайшей ненависти к России, оставить ее один на один с Германией. Даже и при ненависти к нам другого подобного случая отомстить и возвратить утраченное ей едва ли найти. Если Франция и в минуту предполагаемого столкновения России с Германией не будет воевать, так ей останется только считать себя с того времени чем-то вроде Португалии, которую всякий может оскорблять, как предсказывал один из ее лучших публицистов Прево-Парадоль. Трудно предполагать, чтобы и теперь уже для этой державы приспело время подобного смирения! И неизбежное падение требует постепенности при подобном великом прошедшем, каково прошедшее Франции...

Я повторяю — даже при ненависти к нам — французы исторической необходимостью вынуждаются нам помочь.

Но об ненависти нынчедо поры, до времени) не только не слышно, но французы, эти исконные противники и вечные порицатели наши, воспылали теперь к нам симпатией, такой пламенной и такой ничуть не нужной ни для их действительных целей, ни для наших, что остается только с сожалением пожимать плечами!..

Итак, вот к какому тяжелому и чуть-чуть не безвыходному положению привели новую Германию и блестящие победы ее и... я не хочу сказать — сам предприимчивый гений великого канцлера... Нет! Личное величие во всяком случае останется за ним... Но привел Германию к такому положению ее исторический рок, в незримой руке которого и великие умы, и самые мощные души не что иное, как послушные и чуть-чуть не слепые орудия!..

Кто-то, чуть ли не Шопенгауэр, где-то уподобляет великих людей тем деревянным изваяниям, которыми в старину украшали носы кораблей. Когда дикие жители каких-нибудь дальних островов видели подходящий впервые к их берегам европейский корабль, то они принимали это деревянное изображение за божество, влекущее за собой судно своей собственной силой. Это уподобление, в простоте своей, слишком преувеличено. Изваяние на носу само ничего не делает. Замечательных деятелей вернее уподобить капитану или рулевому на том же корабле. Они действуют, они направляют корабль, и между ними встречаются люди разных врожденных способностей и разного полуневольного опыта; они, конечно, в основаниях своих действий не свободны; деятельность их обусловлена и ограничена как внешними обстоятельствами — погодой, течениями, свойствами воды и воздуха, законами гидростатики и т.п., так и оттенками собственного характера, законами личного духа — разными степенями смелости, навыка, ума, осторожности и т.д.

Уподобление, говорю я, верно по идее, но оно слишком уже просто и грубо. Великие люди остаются во всяком случае великими; замечательные во всяком случае замечательны; без исторической вменяемости невозможен исторический суд; нельзя же не заметить некоторой разницы между первым консулом Бонапарте и президентом Греви. Бонапарте более похож на капитана; а г. Греви более подходит к изваянию: но как тот, так и другой действительно произведения данной Свыше эпохи и среды, роковым ходом развития определившейся. При общем поднятии духа необходим был гений — он явился; понадобился человек, скромный и не опасный для народа усталого, изверившегося, в самом себе разочарованного — отыскался г. Греви.

Замечу, кстати, великие или вообще замечательные люди бывали всегда двух родов: одни из них довели успешно до конца жизни своей свое главное, сознаваемое ими дело: другие под конец жизни видели крушение своих надежд; но если они сознаваемой и главной цели своей не достигли или обманулись в ней, след их в истории все-таки не изгладился, и плоды их могучей деятельности все-таки вечны, хотя плоды эти вышли не совсем те или даже совсем не те, о которых эти замечательные деятели мечтали.

Август римский, святой Константин, Петр I, Фридрих II, Елизавета английская, оба Питты, Вашингтон, Ришелье — вот люди, которые скончались, не видя крушения своих надежд; Александр Македонский, умирая, сам раздробил свое великое, но эфемерное царство. Оба Наполеоны не только были низвергнуты сами, но и успели видеть ниспровержение тех порядков, которые они завели. Над усилиями Суллы, Брута и Помпея история насмеялась, и монархическая демократизация Рима, вопреки их подвигам и жертвам, продолжалась безостановочно.

Ни М. Аврелий, ни Диоклетиан уже не могли спасти старого Рима; нужен был Рим новый, христианский, и, с утверждением этого нового Рима, Константин благополучно соединил свое имя. Вот разница.

Недалеко уже то будущее, которое покажет всем, какого разряда человек князь Бисмарк; на кого он больше похож судьбой своей: на Фридриха II, который скончался, поладив и с Россией, и с Австрией, на лаврах, ничем не смятых; или на одного из Бонапартов, начавших деятельность победами и окончивших ее жестокими поражениями. На лорда Чатама, начавшего жизнь свою при возрастающем величии Англии и окончившего ее среди того же величия; или на Меттерниха, дожившего до печальной катастрофы 1848 года, после которой Австрия уже не та felix Austria1, что была прежде — и безвозвратно не та!

Для меня, похвалюсь, ясно даже и то, что может сохранить если не силу самой Германии очень надолго, то, по крайней мере, личную славу стареющего канцлера незапятнанной, и то, что может и эту славу мгновенно омрачить навеки, и самую силу Германии сокрушить надолго. Сохранить все это может явное содействие русским целям на Востоке (хотя бы и с ограничением); погубить все это может, конечно, не война с одной выдохшейся Францией, а вооруженное сопротивление славянскому развитию; ибо, повторяю, слишком трудно предположить, чтобы при подобном нападении на Россию французы остались бы нейтральными.

Так называемое «национальное», а, по-моему, племенное политическое движение по существу своему везде есть движение революционное, разрушительное и для побежденных, и для победителей одинаково; культурно к тому же в современных своих последствиях это движение совершенно бесплодно, ибо оно и освобождающихся и освобождающих, и побеждающих и побеждаемых одинаково демократизирует, одинаково опошляет и принижает, делая всех с каждым часом, с каждым годом друг на друга более похожими в нравах, учреждениях и вкусах, всех все более и более приближает к какому-то отрицательному общему типу среднего европейца.

Но как бы то ни было, как бы вредно не отзывалось на национальном характере несколько позднее это племенное движение, в отношении государственных собственно успехов и поражений мы ясно видим следующее: пострадали жестоко все те державы, которые хотели противиться этому племенному объединяющему и уравнивающему, демократизирующему, эмансипационному, пожалуй, даже опошляющему движению. Австрия хотела воспротивиться освобождению и объединению Италии — она была побеждена и обессилена; она же хотела помешать тому же всесливающему процессу в Германии — опять была поражена и еще сильнее; Франция, воюя против смешения немцев, Турция, препятствуя славянскому движению, тоже пострадали. И новая Германия, сколоченная наскоро железной рукою, разобьется вдребезги, если попытается преградить безусловно путь славянскому потоку...

Потворствуя России на Востоке, с некоторыми, конечно, ограждениями (напр., с таким условием, что Австрию позволительно победить, если нужно, но нельзя разрушать ее), князь Бисмарк, по крайней мере, может умереть со спокойной совестью и с непомраченной славой. Он мог бы в этом случае сказать себе, умирая: «Я сделал, что мог; а если Германия органически уже стара и бюргерское общество ее немногим только моложе французского истасканного либерального мещанства, — так это уже вина не моя, а всей прежней европейской истории!»

Иначе — горе ему! Даже и не доблесть наших войск, не таланты наших генералов, не русские подвиги решат тут дело, а множество роковых и неожиданных, а отчасти и ожидаемых, но неотвратимых в случае борьбы с Россией обстоятельств.

Одно из таких ужасных для Германии и неотвратимых обстоятельств — это жажда «отместки» на западной границе...

Неужели князь Бисмарк всего этого не знает и не понимает? Не может быть.

Не может быть, чтобы и Катков не понимал всего сказанного мною, несмотря на то что он в такой именно связи мыслей, как у меня и с подобными выводами, никогда этого не высказывал...

Если я это так ясно понимаю, как же было не понимать всего этого ему, Каткову, который был гораздо способнее меня?

Отчего же он не любил никогда настаивать на том, что возвышение новой Германии над прежней Францией для нас выгодно, выгодно в высшей степени, выгодно, несмотря на то что мелкие препятствия и требования и даже иной раз и оскорбления со стороны возросшего в силе соседа неизбежно умножатся, несмотря и на то даже, что случайность тяжкой войны с подобным соседом гораздо опаснее и страшнее, чем с прежней сильной и всепобеждающей, но удаленной от нас Францией или чем с прежней небольшой и осторожной Пруссией.

Отчего Катков этого не любил говорить? Отчего вообще он многого ясно не договаривал?

Оттого ли, что он не всегда писал то, что думал в самом деле?

Или оттого, что истине высшей, широчайшей он всегда почти предпочитал истину низшую, более близкую и более узкую; правде более общей и основной — правду завтрашнего дня и потребность немедленного приложения?

Не знаю.

Человек, в высшей степени страстный, он жаждал быстрого воплощения своей мысли в дело; человек, в то же время чрезвычайно хитрый и ловкий, он умел и не боялся притворяться, что будто бы даже и не понимает того, чему еще осуществиться по его практическому чутью не настала пора. Быть может, он думал так:

—Пусть лучше думают немногие, избранные, что я не понимаю, чем чтобы многие и влиятельные меня бы не поняли. А они не поймут, если срок не пришел!

К тому же он не мог же не сознавать, до чего он влиятелен; до чего сильно действуют его слова, и потому обращался со словами и мыслями своими разборчиво.

«Gloire oblige!» — скажу я, а он знал свою славу, возрастающую даже и за границей. Я, служа в Турции, видел сам, в какое бешенство приводили нередко, например, хоть бы английских консулов его статьи, переданные в иностранных газетах.

Вспомнив об этом, понимаешь, в каком смысле он однажды в частном разговоре сказал одному из наших известных ученых: «Нельзя писать все то, что думаешь... Они (читатели) Бог знает как еще все это поймут!»

Катков писал, мне думается, с разными целями: иногда, имея в виду одни лишь высокопоставленные в России лица, иногда собственно для русского общественного мнения, для его возбуждения; иногда преимущественно для иностранцев.

Так, напр., когда правительство наше потворствовало Германии, а он писал против немцев, мне все кажется, что он, возбуждая наше общество в духе, противном официальному духу, совсем не желал, чтобы в Петербурге его послушались, а желал только, чтобы покойный Государь, подавая одну руку германскому императору, мог другою всегда указывать на ту бурю народных русских страстей, которую он всегда может поднять на Германию, если ему это будет угодно!

Сам непосредственно не находясь у власти; надеясь, что там понимают дело, как следует, — он в таких случаях (мне все кажется) старался лишь побочными, но важными средствами облегчить это дело людям, стоящим у кормила правления.

Если это так; если он с подобной целью писал иногда не то, что думал, то эту ложь можно назвать благородной ложью и хитрость эту следует назвать патриотической, даже самоотверженной хитростью, ибо многие могли основательно сказать, что он совсем не дальновиден.

Если же нет, то в подобных случаях он был уж слишком страстен, упрям и часто непрозорлив.

Почему, например, он не употребил со своей стороны всех возможных усилий, чтобы помешать дарованию Болгарии конституции? Или он предвидел необходимость пережить современную анархию? Или он допускал в тайне души своей опыт над Болгарией? Как доктора: «in anima vili!»

Тогда еще это не слишком дурно, хотя все-таки опасно. Или (неужели?) у него в глубине души еще оставалась кое-какая вера в те самые европейские идеалы, которым он при начале деятельности своей так усердно служил и от которых позднее, шаг за шагом, опыт за опытом поочередно отказывался?

Кто знает! Он систематически и с полной ясностью ничего не любил выражать... Он что-то как будто всегда приберегал в себе на всякий случай...

Или, напротив того, он уж слишком исключительно заботился о злобе текущего дня — и воображал ошибочно, что все можно опять поправить заново, если и перейдешь через край.

И еще пример: почему он за последние года, такой твердый и формальный защитник Православия и прежде никогда явно против Церкви не враждовавший, почему он так упорно травил греческое духовенство? И травил иногда из-за пустяков.

Это может казаться загадкой для того, кто из личных с ним разговоров случайно не узнал (подобно тому, как узнал я) его задней и серьезной мысли.

Феофан Прокопович, повторяю, — вот кто в нем жил. А греческое духовенство — это Стефан Яворский в своем роде.

Государство — прежде; Церковь — после; видимо, думал Катков.

Дальше идеалов Петра I он не шел.

Как будто Русское государство может жить долго без постоянного возбуждения, или подогревания, так сказать, церковных чувств!..

Я подчеркиваю церковных именно, а не просто христианских... В наше время слово христианство стало очень сбивчивым. Зовет себя кощунственно христианином даже и Л.Н. Толстой, увлекшийся сантиментальным и мирным нигилизмом. «На старости лет открывший вдруг филантропию», как очень зло выразился про него тот же Катков.

Гуманитарное лжехристианство с одним бессмысленным всепрощением своим, со своим космополитизмом — без ясного догмата; с проповедью любви, без проповеди «страха Божия и веры»; без обрядов, живописующих нам самую суть правильного учения... («Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы». Для крепкого единения в вере прежде всего, а потом уже и для взаимного облегчения тягостей земной жизни и т.д.) — такое христинство есть все та же революция, сколько ни источай оно меду; при таком христианстве ни воевать нельзя, ни государством править; и Богу молиться незачем... «Бог — это сердце мое, это моя совесть, это моя вера в себя, — и я буду лишь этому гласу внимать!» (Да! И Желябов внимал своей совести!)

Такое христианство может лишь ускорить всеразрушение.

Оно и в кротости своей преступно; я не о нем (избави нас, Боже!) говорю; я говорю, что для Русского государства необходимо постоянное подогреванье, подвинчиванье церковности православной и поэтому, чем богаче будет запас этой церковности, чем сильнее будет самобытный заряд живых православных чувств где-нибудь во всей совокупности Церквей восточного исповедания, тем в общем смысле выгоднее и для государства Русского даже в том случае, если сила этого самобытного заряда и будет его в частных столкновениях обжигать иногда. Пусть обожжет, лишь бы сама не слабела!

Как часто, живя в Москве, я думал именно об этом, проезжая вечером мимо электрических фонарей у храма Спасителя. Меркнет, меркнет свет фонаря... чуть светится; и вдруг какая-то невидимая сила, где-то, я не знаю (там, конечно, где сосредоточен заряд электричества), что-то свершает мне непонятное, и свет опять начинает сиять все сильнее и сильнее, так сильно, что глазам тяжело...

Мы живем века в озарении этого света, не думая ничего об его источниках, но попробуйте ослабить эти источники... Что будет?

Восточные (греческие) местные Церкви привыкли издавна под турком к самобытности... Они бедны; они были по внешности унижены под мусульманским владычеством; особенно в старину; но в сфере своей собственной, специальной жизни, в среде христианской они были властны и независимы; иноверная светская власть требовала от них только политической покорности и на духовные дела не искала (до последнего времени) посягать. Со времени большей «европеизации» Турецкой империи, правда, началось противоположное движение: возрос внешний, видимый почет, оказываемый турецкими властями православному духовенству; но независимость власти и влияние в среде христианской начали слабеть.

Рассказывали мне, что в старину шейх-юль-ислам сидел на диване, а Вселенский Патриарх на коврике, на полу; а теперь они сидят рядом по-европейски. Но зато Порта не прочь (по-европейски же) забрать в свои руки и многие из атрибутов епископской и патриаршей власти, подобно тому, как светская власть забрала себе эти атрибуты в Сербии и свободной Греции. Прежде турки легче решались из-за политической причины повесить или заковать в цепи епископа, чем вмешаться в его духовные дела; теперь — наоборот. Православные государства (большие и малые) научили и Порту, как надо вежливо и почтительно ослаблять и расстраивать Православие. Оборот дел, конечно, невыгодный, и прежние условия внешнего угнетения и духовной властности были лучше; но, с другой стороны, ведь и дни Турции сочтены, и близко уже то время, когда тому, кому следует, будет поставлена дилемма: «Воздвигнуть рог христиан православных» или нет? Воспользоваться остатками силы и независимости Восточных Церквей и особенно Вселенской Цареградской — или не воспользоваться? Усилить их или ослабить еще больше?.. Вдохнуть в Православие новую жизнь, делая повсюду членов «учительствующей Церкви» более смелыми и предприимчивыми; иерархию более независимой и властной? Или оставить все по-прежнему? Сосредоточить, объединить в искусном и сложном устройстве всю Восточно-Православную Церковь или дать местным Православным Церквам таять понемногу в племенном разъединении и под влиянием разнообразных давлений, иногда прямо враждебных, а иногда и благонамеренно вредных в робком охранении существующего и только одного существующего? («J'у suis — j’y reste!» Мак-Магона.)

Вот что предстоит, вероятно, вскорости; и вот о чем думал, конечно, Катков, когда писал, как будто бы иногда и ни к селу, ни к городу, против Восточных Патриархов.

Я говорю ни к селу, ни к городу потому, что вспоминаю его, будто бы, чисто моральные негодования и разные эмансипационные выходки даже в пользу сирийских арабов... Ну, положим, болгары — так и быть... Тут важны не столько сами болгары, сколько местность, в которой они живут, на заветном пути нашего Drang’а. Хотя, по моему мнению, антиканоническая политика для русских деятелей не только грех, но и ошибка (грех — для людей, ошибка — для государства), а все-таки в этом антиканоническом болгаробесии был не один же эмансипационный (т.е. революционный) смысл; а был и некоторый расчет политического (обязательного для государства) своекорыстия... Политика, положим, слишком уж простая, грубая, топорная — освободить, мол, братьев-славян от «ига фанариотов»; вместе с тем весьма опасная, рискованная политика, которая еще благополучно сошла нам с рук (благодаря тому, что власти были осторожнее публицистов); и держаться, конечно, такого пути Каткову уже по тому одному не следовало, что в том же духе проповедовал и сам «Голос»... (Подозрительно и страшно!) Но все-таки поддержка болгарских претензий была хоть сколько-нибудь понятна. Однако Каткову болгар было недостаточно; ему занадобились даже и сирийские арабы с г. Муркосом во главе... Эти нам зачем?.. Чем они лучше или ближе греков? Неужели одна защита «угнетенных»?.. Едва ли... Ведь особой мягкости или сантиментальности в покойном льве нашей журналистики никто не замечал?.. Напротив... (И за это «напротив»... ему даже вечное спасибо в наши нелегкие времена!)

Итак, как же объяснить эти резкие выходки против Иерусалимской иерархии; эту веру на слово, хотя бы г. Елисееву, напр., эти корреспонденции и все эти крики, «фанариоты, фанариоты» вроде того, как в 77-м году — против турок — «орда, орды, орде, ордою, об орде...» (даже читать было стыдно; «воюй, побеждай, убивай, освобождай, и я тебе сочувствую»; но зачем же фраза и вздор гениальному человеку?)

Чем же объяснить эти излишние попечения об арабах сирийских, которые во всяком случае не славяне, не обитатели Балканского, столь нужного нам полуострова; об арабах, которые этнографически нам не ближе греков, а исторически сравнительно с греками для нас ничто?

Иначе нельзя все это объяснить, как желанием поколебать заблаговременно и всячески авторитет тех самых Восточных Церквей, от которых мы получили свет Православия и у которых, как я выше сказал, есть вековые привычки и предания независимости.

Какая-то неуместная боязнь за наше будущее влияние на Востоке; за нашу власть в случае скорого разрешения нами Восточного вопроса (он верил в это разрешение); какое-то опасение препятствий, вроде тех, которые оказывали на Западе папы римские светским властям... Церковь «не от мира сего»; пусть учит детей; пусть совершает таинства; пусть говорит проповеди, благословляет знамена и... довольно с нее! Пусть остается все так, как сложилось у нас со времен Петра и как сложилось позднее в Греции, Сербии, Румынии. Чувства православные надо поддерживать; уставы соблюдать; в догматы верить; молиться надо; надо духовенство почитать; надо Православие любить всем сердцем... Но переустроивать даже и в пределах, допускаемых прежними примерами, древними — не надо; не только не надо централизовать Восточную Церковь, не только не нужно созидать ничего дальнейшего (того, Что возможно без нарушения прежнего); но полезно даже заранее поколебать те древние опоры, которые могут, при благоприятных условиях, еще более вознестись и расшириться в основаниях.

Эти опоры, эти центры (эти, по-моему, места запасов, фокусы* православной силы) — Патриархаты Востока. Их поэтому надо компрометировать, ослабить, унизить, и одно из самых верных средств для подобной цели — это поддержка во всем и везде всех тех неважных племен православного исповедания, которые где-нибудь и как-нибудь сталкиваются с греками, (по праву!) преобладающими на Востоке, болгар, арабов, Муркоса, грузин на Афоне. По поводу дела грузинских монахов на Афоне я нынешним летом заметил в «Моск. вед.» даже такого рода стилистический оттенок: «грузинские иноки, теснимые греческими монахами». Это почему же? Почему не греки-иноки и не грузины-монахи? (Не помню, жив ли в то время был Мих. Никиф. или уже скончался; но это его дух, его метода.)

______________________

* (Для не знающих значения этого слова.) Фокусом, то есть очагом (focus foyer) в физике и др. науках называется точка сосредоточивания силы, огня, света, теплоты, электричества.

______________________

Ну а когда мы, русские, в чем-нибудь национальном грузинском начнем стеснять этих грузин, не во имя чистого Православия, а во имя только чего-нибудь русского — это не беда? Тогда мы будем иноки, а уж грузины станут, верно, монахами?

Мне даже мерещится, как будто не так уже давно «Моск. вед.» несколько сочувственно относились к самому султану в его последней борьбе с Вселенской Патриархией. Боюсь ошибиться... Кто знает: быть может, это только игра моего воображения, подозрительно с этой стороны настроенного; однако мне все кажется, что я, пораженный коварной заметкой, вырезал и спрятал ее, но так далеко, что не могу теперь ее найти... Неужели это какой-то сон? Очень трудно судить решительно о мнениях писателя, которого газетные статьи еще не собраны в книгу... А думать о Каткове хочется... Хочется самому себе уяснить его совершенно особую, исключительную роль в нашей новейшей истории. Забыть его нельзя; и свет, и тени были так резки в его духовном образе. И заслуги его, и неприятные качества, и доблести гражданские, и грубые ошибки — были так крупны, так велики, что долго, очень долго он будет невидимо жить во всех нас... Мы все ему неоплатно обязаны, но... Все-таки... Когда мы хотим идти по стопам великих людей, совсем не нужно «плевать и кашлять, как они!». И если моя «вырезка» не фантазия подозрительности, а факт, то разве это не вредный остаток какого-то революционного, западного недуга, находить, что султан есть представитель дикой «орды» тогда, когда против него незаконно бунтуют его вассалы и подданные (единокровные нам), а когда против него же отстаивает некоторые свои права единоверный (но не единокровный) нам Патриарх, — писать о том же султане сочувственно и поучительно, как о лице не только царственном, но и в этом деле вполне правом?

Вот то-то и дело, что тут вовсе не чувствительность в политике, Каткову не свойственная, не защита «угнетенных», а нечто гораздо более государственное по скрытой идее; хотя по существу своему ошибочное и даже в ошибочности своей очень вредное и опасное.

Вообще Катков был великий практик, но что касается до теории, то нужно быть действительно французом, чтобы озаглавить свою статью, как «Фигаро» — «Теории Каткова».

Покойный, как человек высокого философского образования, бывший даже и сам философ по профессии, уважал (хотя и довольно холодно) теории других; допускал, что могут быть полезные и блестящие гипотезы и глубокие обобщения, но сам не имел уже ни времени, ни охоты ими заниматься. Вырастая на рубеже огромного переворота в нашей общественной жизни, принимая с 56-го года и до кончины своей во всех движениях и колебаниях русской жизни и русской мысли по временам истинно исполинское участие, ему было вообще не до теорий. Сначала он думал, что для государства полезно почти все старое ломать по западным образцам, лишь бы ломка шла не снизу, а сверху, — и тогда на этот рубеж исторический он выходил с топором и ломом. Потом он с ужасом понял, что славянофилы, которых он звал «доктринерами», а доктрину их даже «гримасой»,—оказываются почти что правыми; что «Запад, кажется, и в самом деле гниет»,—и, спохватившись вовремя, бросил лом и топор и, схвативши смелой и сильной рукой своей молот и доски, и гвозди, и все, что попало под эту руку, начал, не стесняясь своим прошлым, чинить и приколачивать то, что прежде ломал.

Ему было не до систем, не до теорий...

Нечто подобное теории у него образовалось, видимо, только в последние года. Это именно та смутная несколько и нигде ясно не выраженная теория преобладания Русского государства над Восточной Церковью.

Он отчасти высказывал ее на словах и мне, но печатно не успел, не хотел или не умел ее выразить, ограничиваясь только от времени до времени непонятными в нем без этой задней мысли нападками на «фанариотов».

И если не хотел, то почему?

Полезна ли была и эта недомолвка его—или вредна?

Не лучше ли было (хоть в «Русском вестнике») выяснить эту теорию, чем зря чернить православную иерархию, духовным обменом с которой мы дышали века? Или опять то же: «Не время; теперь не так поймут... Выясню позднее?»

Не берусь сейчас это решить, не подумавши еще много об этом деле, столь важном для всей нашей будущности... Склоняюсь, впрочем, к тому мнению, что эта неясность, эта скрытность, эти недомолвки его принесли на этот раз больше пользы, чем вреда.

Дерзаю даже предполагать, что, ввиду грядущих событий, великий «оппортунист» наш вовремя умер, что он и в самой кончине своей оказался невольным «оппортунистом».

В случае водружения креста в храме св. Софии он мог бы стать страшно вреден своим влиянием и своим личным счастьем в делах.

Впрочем, ведь все умирают вовремя, хотя у одних эта телеологическая своевременность заметнее, чем у других. Можно бы целую книгу написать об этом: почему Пушкин и Лермонтов убиты были вовремя? Зачем Скобелеву нужно было так рано погибнуть? Почему Наполеон I прожил достаточно, а самый даровитый из его сверстников и соперников, более его благородный, более его добросовестный и более умеренный, Hoche (Гош) — умер так рано и случайно от какой-то горячки? Гош не пошел бы в Москву и на острове св. Елены не умер бы!

А это было нужно!


Впервые опубликовано: Гражданин. 1887. № 61, 64, 67.

Константин Николаевич Леонтьев (1831-1891) - российский дипломат; мыслитель религиозно-консервативного направления: философ, писатель, литературный критик, публицист и дипломат, поздний славянофил.


На главную

Произведения К.Н. Леонтьева

Храмы Северо-запада России