Н.С. Лесков
Некуда
Роман в трех книжках
Книга вторая. В Москве

Вернуться в библиотеку

На главную


СОДЕРЖАНИЕ


ГЛАВА ПЕРВАЯ
ДАЛЬНЕЕ МЕСТО

Даже в такие зимы, когда овес в Москве бывал по два с полтиной за куль, наверно никому не удавалось нанять извозчика в Лефортово дешевле, как за тридцать копеек. В Москве уж как-то укрепилось такое убеждение, что Лефортово есть самое дальнее место отовсюду.

Автор "Капризов и Раздумья" позволяет себе настаивать на том, что на земле нет ни одного далекого места, которое не было бы откуда-нибудь близко. Можно полагать, что вывод этот не лишен своей доли основательности, потому что если бы его можно было опровергнуть на основании общих данных, то уж это давно не преминули бы сделать наши ученые. Но в рассуждении Лефортова вывод этот перестает иметь общее значение. По крайней мере он не может иметь этого значения для непосредственной Москвы, в которой до Лефортова решительно отовсюду далеко.

В одно погожее августовское утро по улицам, прилегающим к самому Лефортовскому дворцу, шел наш знакомый доктор Розанов. По медленности, с которою он рассматривал оригинальный фасад старого дворца и читал некоторые надписи на воротах домов, можно бы подумать, что он гуляет от нечего делать или ищет квартиры.

Постояв перед дворцом, он повернул в длинную улицу налево и опять стал читать приклеенные у ворот бумажки. Одною из них объявлялось, что "сдесь отдаюца чистые, сухие углы с жильцами", другою, что "отдаеца большая кухня в виде комнаты у Авдотьи Аликсевны, спросить у прачку" и т.п. Наконец над одною калиткой доктор прочел: "Следственный пристав".

Доктор вынул из кармана записную книжку, взглянул на сделанную там заметку, потом посмотрел на дом, на табличку и вошел во двор.

Дом этот был похож на многие домы Лефортовской части. Он был деревянный, на каменном полуэтаже. По улице он выходил в пять окон, во двор в четыре, с подъездом сбоку. Каменный полуэтаж был густо выбелен мелом, а деревянный верх выкрашен грязновато-желтою охрой.

Над дверью деревянного подъезда опять была дощечка с надписью: "Следственный пристав"; в нижний этаж вело особое крылечко, устроенное посредине задней части фасада. Налево был низенький флигелек в три окна, но с двумя крыльцами. По ушатам, стоявшим на этих крыльцах, можно было догадаться, что это кухни. Далее шел длинный дровяной сарайчик, примкнутый к соседскому забору, и собачья конура с круглым лазом.

Тощая цепная собака, завидя Розанова, громыхнула цепью, выскочила и залаяла.

Доктор дернул за веревочку у подъезда с надписью: "Следственный пристав".

Через минуту крючок упал, и в растворенной двери Розанов увидел очень хорошенькую и очень чисто одетую семилетнюю девочку с кудрявой русой головкой и с ямками на розовых щечках.

- Что вам надо? - шепелявя, спросил ребенок.

- Пристава мне нужно видеть, - отвечал доктор.

- Папа одеваются.

- Пожалуйте, пожалуйте, Евграф Федорович сейчас выйдут, - крикнул сверху веселый женский голос из разряда свойственных молодым москвичкам приятных, хотя и довольно резких контральтов.

Доктор взглянул наверх. Над лестницею, в светлой стеклянной галерее, стояла довольно миловидная молодая белокурая женщина, одетая в голубую холстинковую блузу. Перед нею на гвоздике висел форменный вицмундир, а в руках она держала тонкий широким веник из зеленого клоповника.

"Что бы это за особа такая"? - подумал Розанов, но женщина тотчас же помогла его раздумью.

- Муж сейчас выйдет, пожалуйте пока в залу, - сказала она своим звонким контральтом, указывая веником на двери, выкрашенные серою масляною краскою.

"А ничего, миленькая", - подумал Розанов и, поклонясь хозяйке, вошел в довольно темную переднюю, из которой были открыты двери в светленькую зальцу.

В зале было довольно чисто. В углу стояло фортепьяно, по стенам ясеневые стулья с плетенками, вязаные занавески на окнах и две клетки с веселыми канарейками.

Доктор не успел осмотреться, как в одну из боковых дверей мужской голос крикнул:

- Даша! что ж вицмундир-то?

- Сейчас, Евграф Федорович, сейчас, - ответил контральт из галереи.

- Да где твоя Устинья?

- В лавку побежала. Все мурашки у соловья вышли: послала мурашек купить.

Дверь приотворилась, и на пороге в залу показался еще довольно молодой человек с южнорусским лицом. Он был в одном жилете и, выглянув, тотчас спрятался назад и проговорил:

- Извините.

- Ничего, ничего, Евграф, выходи, пожалуйста, поскорее, - произнес Розанов, направляясь к двери.

Пристав выглянул, посмотрел несколько мгновений на доктора и, крикнув:

- Розанов! дружище! ты ли это? - бросился ему на шею.

Следственный пристав, Евграф Федорович Нечай, был университетский товарищ Розанова. Хотя они шли по разным факультетам, но жили вместе и были большие приятели.

- Откуда ты взявся? - спрашивал Нечай, вводя Розанова в свой незатейливый кабинет.

- Места приехал искать, - отвечал Розанов, чувствуя самую неприятную боль в сердце.

- Ох, эти места, места! - проговорил Нечай, почесывая в затылке.

- И не говори.

- А протэкцыи маешь?

Нечай имел общую многим малороссам черту. Несмотря на долгое пребывание в Москве, он любил мешать свою русскую речь с малороссийскою, а если с кем мог, то и совсем говорил по-малороссийски. Доктор же свободно понимал это наречие и кое-как мог на нем объясняться по нужде или шутки ради.

- Ни, братику, жадной не маю, - отвечал доктор.

- Это кепсько.

- Ну, як зауважишь.

- А со всей фамилией придрапав?

- Нет, семья дома осталась.

- Ну, это еще байдуже; а вот як бы у кули, то вай, вай, вай.. лягай, та и помри, то шкоды только ж.

- Нет, я один здесь, - невесело проронил доктор.

- И давно?

- Вот уж другая неделя.

- Что ж ты дося ховався?

- Да так. То в университет ходил, то адреса твоего не знал. Да и вообще как-то...

- Ты, коллежка, не спеши нос-то вешать: живы будем и хлиба добудем. А ты с моей бабой ведь незнаком?

- Нет; когда ж я тебя видел? Я даже не знал, что ты и женился.

- Даша! - крикнул Нечай.

Вошла молодая женщина, встретившая Розанова на лестнице.

- Вот тебе моя московка: баба добрая, жалеет меня: поздоров ее Боже за это. Это мой старый товарищ, Даша, - отнесся Нечай к жене.

- Очень рада, - произнесла приветливо жена Нечая. - Вы где остановились?

- Я у Челышева.

- Это возле театра, знаю; дорого там?

- Да... так себе.

- Ты что платишь?

- Да по рублю в сутки.

- Фю, фю, фю! Этак, брат, тебе накладно будет.

- Вы бы искали квартирку постоянную.

- Да не знаю еще, зачем искать-то? - ответил доктор. - Может быть, в Петербург придется ехать.

- А вы как тут: по делам?

Розанов рассказал в коротких словах цель своего появления в Москве.

- Да, так, конечно, пока что будет, устроиваться нельзя, - заметила жена Нечая и сейчас же добавила: - Евграф Федорович! да что вы к нам-то их, пока что будет, не пригласите? Пока что будет, пожили бы у нас, - обратилась она приветливо к Розанову.

Такой это был простой и искренний привет, что не смешал он доктора и не сконфузил, а только с самого его приезда в Москву от этих слов ему впервые сделалось веселее и отраднее.

- И до правда! Ай да Дарья Афанасьевна, что ты у меня за умница. Чего в самом деле: переезжай, Розанов; часом с тобою в шахи заграем, часом старину вспомним.

Доктор отговаривался, а потом согласился, выговорил себе только, однако, право платить за стол.

В существе, он плохо и отговаривался. Простая теплота этих людей манила его в их тихий уголок из грязного челышевского номера.

- А вот тебе мое потомство, - рекомендовал Нечай, подводя к Розанову кудрявую девочку и коротко остриженного мальчика лет пяти. - Это Милочка, первая наследница, а это Грицко Голопупенко, второй экземпляр, а там, в спальне, есть третий, а четвертого Дарья Афанасьевна еще не показывает.

- Ого, брат! - проговорил Розанов.

- Да, братику, господь памятует, - отвечал Нечай, крякнув и отпуская детей.

- А гроши есть?

- Черт ма. Ничего нет.

- Как же живешь?

- А от и живу, як горох при дорози.

- И место у тебя неприятное такое.

- И не кажи лучше. Сказываю тебе: живу, як горох при дорози: кто йда, то и скубне. Э! Бодай она неладна була, ся жисть проклятая, як о ней думать. От пожалел еще господь, что жену дал добрую; а то бы просто хоть повеситься.

- Доходов нет?

- Бывает иной раз, да что это!..

- Погано, брат, знаю, что погано.

- А нельзя и без того.

- Знаю.

Приятели оба вздохнули.

- У тебя жена здешняя? - спросил Розанов.

- Здешняя; дьяконская дочь с Арбата. А ты, Дмитрий, счастлив в семье?

- Да, ничего, - отвечал доктор, стараясь смотреть в сторону.

В тот же день Розанов перед вечером переехал из челышевских номеров к Нечаю и поселился в его кабинете, где Дарья Афанасьевна поставила железную кровать, ширмы и маленький комодец.

Доктор был очень тронут этим теплым вниманием и, прощаясь после ужина, крепко пожал хозяевам руку.

- А этот ваш приятель, Евграф Федорович, очень несчастлив чем-то, - говорила, раздеваясь, Дарья Афанасьевна.

- Почему ты так думаешь, Даша?

- Да так, я уж это вижу. Как он вечером стал ласкать нашу Милочку, я сейчас увидала, что у него в жизни есть большое несчастье.

ГЛАВА ВТОРАЯ
ПЕРВЫЕ ДНИ И ПЕРВЫЕ ЗНАКОМСТВА

Нечай только напрасно рассчитывал вспоминать с Розановым на свободе старину или играть с ним в шахи. Ни для того, ни для другого у него не было свободного времени. Утро выгоняло его из дома, и поздний вечер не всегда заставал его дома.

Тяжелая, неблагодарная, беспокойная и многоответственная служба поглощала все время пристава. Она не дозволяла ему даже налюбоваться семьею, для которой он был и слугой и кормильцем. Даже, возвратясь домой, он не имел свободного времени. Все корпел он над своими запутанными и перепутанными следственными делами.

Дарью Афанасьевну очень огорчала такая каторжная жизнь мужа. Она часто любила помечтать, как бы им выбиться из этой проклятой должности, а сам Нечай даже ни о чем не мечтал. Он вез как ломовая лошадь, которая, шатаясь и дрожа, вытягивает воз из одного весеннего зажора, для того чтобы попасть с ним в другой, потому что свернуть в сторону некуда.

Благодаря строгой бережливости Дарьи Афанасьевны в доме Нечая не было видно грязной, неряшливой нужды, но концы едва-едва сходились с концами, и чистенькая бедность была видна каждому, кто умел бы повсмотреться в детские платьица и перештопанные холстинковые капотики самой Дарьи Афанасьевны.

Сравнивая по временам здешнюю жизнь с своею уездною, Розанов находил, что тут живется гораздо потруднее, и переполнялся еще большим почтением и благодарностью к Нечаю и особенно к его простодушной жене. С ней они с первого же дня стали совершенно своими людьми и доверчиво болтали друг с другом обо всем, что брело на ум.

В конце второй недели после переезда к Нечаям доктор, рывшийся каждый день в своих книгах и записках, сшил из бумаги большую тетрадь и стал писать психиатрическую диссертацию. Наверху, под заглавием, Розанов выставил очень красивое место из апофтегм Гиппократа: "Quod medicamenta non sanat ignis sanat, quod ignis non sanat ferrum sanat, quod ferrum non sanat mors sanat". Hippocrates: Apophthegmata. To есть: "Чего не вылечивают лекарства - вылечивает огонь; чего не вылечивает огонь - вылечивает железо; чего не вылечивает железо - вылечивает смерть".

Но на этом и стала докторская диссертация лекаря cum euximia laude Дмитрия Розанова. Скоро ему стало не до диссертации.

В том каменном полуэтаже, над которым находилась квартира Нечая, было также пять жилых комнат. Три из них занимала хозяйка дома, штабс-капитанша Давыдовская, а две нанимал корректор одной большой московской типографии, Ардалион Михайлович Арапов.

Давыдовская была дородная, белокурая барыня с пробором на боку, с победоносным взором, веселым лицом, полным подбородком и обилием всяких телес. Она была природная дедичка своего дома и распоряжалась им полновластною госпожою.

Все знали, что у Давыдовской был некогда муж, маленький черненький человечек, ходивший по праздникам в мундире с узенькими фалдочками и в треугольной шляпе с черным пером. Но с давних пор это маленькое существо перестало показываться в своем мундирчике со шляпою на голове, и о нем все позабыли. Никуда не уезжал муж Давыдовской, и не выносили его на кладбище, а так не стало его видно, да и только. И никто о нем не толковал. Если, бывало, кому-нибудь из соседок доводилось, проходя мимо дома Давыдовской, увидать, как она стоит с длинным чубуком в одной руке, а другою рукою обирает сухие листья с волкомерии, то соседка только замечала: "а ведь Давыдовчихин муж-то, должно что, еще жив", и всякая совершенно довольствовалась этим положением. А дело было в том, что всеми позабытый штабс-капитан Давыдовский восьмой год преспокойно валялся без рук и ног в параличе и любовался, как полнела и добрела во всю мочь его грозная половина, с утра до ночи курившая трубку с длинным черешневым чубуком и кропотавшаяся на семнадцатилетнюю девочку Липку, имевшую нарочитую склонность к истреблению зажигательных спичек, которые вдова Давыдовская имела другую слабость тщательно хранить на своем образнике как некую особенную драгоценность или святыню.

Кроме этой слабости, штабс-капитанша имела две другие: она терпеть не могла всякое начальство в огуле и рабски обожала всех молодых людей. Начальство она ненавидела искони: всех начальствующих лиц, какого бы они сана и возраста ни были, называла почему-то "Моркобрунами" и готова была всегда устроить им какую-нибудь пакость. Эта ненависть штабс-капитанши особенно проявлялась в разговорах о пенсиях и в сопротивлении всяким объявлениям, доходящим до нее через полицейского хожалого. Она, например, не позволяла дворнику мести тротуаров, когда это требовалось полициею; не зажигала в положенные дни плошек; не красила труб и вообще демонстрировала. Причина такого озлобления штабс-капитанши против начальства лежала в отказе, полученном на ее просьбу о полном пенсионе за службу мужа. Раболепная же любовь к молодежи имела, разумеется, другие причины, до которых нам столько же дела, сколько разбитому параличом и недвижимому капитану. Люди толковали разное; но люди, как известно, бывают иногда чересчур подозрительны. Дворник Антроп Иванович, и Липка, и нечаевская кухарка Устинья даже порешили себе кое-что насчет тесной приязни Давыдовчихи с ее жильцом Араповым, но достоверно, что в этом случае они совершенно ошибались. Тут дело было совершенно чистое. Давыдовская любила Арапова просто потому, что он молод, что с ним можно врать всякую скоромь и, сидя у него, можно встречаться с разными молодыми людьми.

Арапов нанимал у Давыдовской две комнаты, в которые вход был, однако, из общей передней. В первой комнате с диваном и двумя большими зеркалами у него был гостиный покой, а во второй он устроил себе кабинет и спальню.

Кроме того, при этой задней, совершенно удаленной от всякого соседства комнатке, в стене, была маленькая дверь в небольшой чуланчик с каменным погребом, в котором у Арапова сидел на цепи злющий барсук.

Арапову было лет тридцать от роду. Это был плотный, довольно сильный человек с сверкающими черными глазами во впалых орбитах, с черными как смоль волосами, густою окладистою бородою и смуглым цыганским лицом. Он был неглуп, очень легкомыслен, по началу предприимчив, упрям и падок на риск. Воспитывался он в одной из гимназий серединной губернии, приехал в Москву искать счастья и, добыв после долгих скитальчеств место корректора, доставлявшее ему около шестидесяти рублей в месяц, проводил жизнь довольно беспечную и о будущем нимало не заботился.

По своим средствам он давно бы мог перенестись из Лефортова в другую, более удобную часть Москвы, но ему никогда и в голову не приходило расстаться с Давыдовскою и вытаскивать из погреба прикованного там барсука.

Кроме того, у Арапова в окрестностях Лефортовского дворца и в самом дворце было очень большое знакомство. В других частях города у него тоже было очень много знакомых. По должности корректора он знал многих московских литераторов, особенно второй руки; водился с музыкантами и вообще с самою разнородною московскою публикою.

У некоторых дам он слыл за очень умного человека и перед ними обыкновенно печоринствовал.

И Давыдовская и ее постоялец были ежедневными посетителями Нечаев. Даже мало сказать, что они были ежедневными посетителями, - они вертелись там постоянно, когда им некуда было деться, когда у себя им было скучно или когда никуда не хотелось идти из дома.

Таким образом Розанову пришлось познакомиться с этими лицами в первый же день своего переезда к Нечаю, потом он стал встречаться с ними по нескольку раз каждый день, и они-то серьезно помешали ему приняться вплотную за свою диссертацию.

Не успеет Розанов усесться и вчитаться, вдуматься, как по лестнице идет Давыдовская, то будто бы покричать на нечаевских детей, рискующих сломать себе на дворе шею, то поругать местного квартального надзирателя или квартирную комиссию, то сообщить Дарье Афанасьевне новую сплетню на ее мужа. Придет, да и сядет, и курит трубку за трубкою.

После двух часов возвращался домой Арапов. Он с первого же своего знакомства с доктором удостоивал его своего особенного внимания и, с своей стороны, успел очень сильно заинтересовать Розанова собою.

Розанов хотя был человек достаточно умный и достаточно опытный для того, чтобы не поддаваться излишним увлечениям, но все-таки он был провинциал. Арапов стоял перед ним как новый тип и казался ему существом в высшей степени загадочным. То Арапов ругает на чем свет стоит все существующее, но ругает не так, как ругал иногда Зарницын, по-фатски, и не так, как ругал сам Розанов, с сознанием какой-то неотразимой необходимости оставаться весь век в пассивной роли, - Арапов ругался яростно, с пеною у рта, с сжатыми кулаками и с искрами неумолимой мести в глазах, наливавшихся кровью; то он ходит по целым дням, понурив голову, и только по временам у него вырываются бессвязные, но грозные слова, за которыми слышатся таинственные планы мировых переворотов; то он начнет расспрашивать Розанова о провинции, о духе народа, о настроении высшего общества, и расспрашивает придирчиво, до мельчайших подробностей, внимательно вслушиваясь в каждое слово и стараясь всему придать смысл и значение.

А то отправятся доктор с Араповым гулять ночью и долго бродят Бог знает где, по пустынным улицам, не боясь ни ночных воров, ни усталости. Арапов все идет тихо и вдруг, ни с того ни с сего, сделает доктору такой вопрос, что тот не знает, что и ответить, и еще более убеждается, что правленье корректур не составляет главной заботы Арапова.

В одну прелестную лунную ночь, так в конце августа или в начале сентября, они вышли из дома погулять и шаг за шагом, молча дошли до Театральной площади. Кто знает Москву, тот может себе представить, какой это был сломан путь.

Доктор не заметил, как он прошел это расстояние, на котором могла утомиться добрая почтовая лошадь. Он был далеко; ему рисовался покинутый им ребенок, рисовалось нерадостное будущее дитяти с полусумасшедшею от природы матерью. Не заметил он, как чрез Никольские ворота вступили они в Кремль, обошли Ивана Великого и остановились над кремлевским рвом, где тонула в тени маленькая церковь, а вокруг извивалась зубчатая стена с оригинальными азиатскими башнями, а там тихая Москва-река с перекинутым через нее Москворецким мостом, а еще дальше облитое лунным светом Замоскворечье и сияющий купол Симонова монастыря.

О чем думал Арапов - неизвестно, но, остановись здесь, он вздохнул, окинул взором широкую картину и, взяв Розанова за руку, сказал:

- Нравится вам этот видик?

Доктор, выйдя из своего забытья, молча взглянул кругом и отвечал:

- Да, очень хорошо...

- А что, - начал тихо Арапов, крепко сжимая руку Розанова, - что, если бы все это осветить другим светом? Если бы все это в темную ночь залить огнем? Набат, кровь, зарево!..

- Было б ужасно!

- Пришла пора!..

Во весь обратный путь они не сказали друг с другом ни слова.

Доктор никак не мог сообразить, для каких целей необходимо залить Москву кровью и заревом пожара, но страшное выражение лица Арапова, когда он высказывал мысль, и его загадочная таинственность в эту ночь еще более усилили обаятельное влияние корректора на Розанова.

"Что это за человек?" - думал, засыпая на зорьке, доктор, и ему снилось Бог знает что. То по кремлевским стенам гуляли молодцы Стеньки Разина, то в огне стонали какие-то слабые голоса, гудел царь-колокол, стреляла царь-пушка, где-то пели по-французски марсельезу. Все это был какой-то хаос. "Зачем это все?" - обращался доктор к проходившим людям, и люди ему ничего не отвечали. Они останавливались, снимали шапки, крестились перед Спасскими воротами, и над Кремлем по-прежнему сияло солнце, башенные часы играли "Коль славен наш Господь в Сионе", бронзовый Минин поднимал под руку бронзового Пожарского, купцы Ножевой линии, поспешно крестясь, отпирали лавки. Все было тихо; все жило тою жизнью, которою оно умело жить и которою хотело жить. Розанов спал спокойно до полудня. Его разбудила через дверь Дарья Афанасьевна.

- Вставайте, доктор! - кричала ему она, стуча рукою, - стыдно валяться. Кофейку напьемтесь. У меня что-то маленькая куксится; натерла ей животик бабковою мазью, все не помогает, опять куксится. Вставайте, посмотрите ее, пожалуйста: может быть, лекарства какого-нибудь нужно.

- Сейчас, Дарья Афанасьевна, - ответил доктор и через пять минут, совсем одетый, пришел в спальню, где куксилась маленькая.

- Что с нею?

- Ничего; дайте ревеньку, и ничего больше не надо.

- Где это вы всю ночь проходили, Дмитрий Петрович? А! Вот жене-то написать надо! - шутливо и ласково проговорила Дарья Афанасьевна.

- Мы так с Араповым проходили, - отвечал доктор.

Дарья Афанасьевна покачала головкою.

- Что вы? - спросил, улыбаясь, Розанов.

- Да охота вам с ним возиться.

- А что?

- Да так.

- Разве он нехороший человек?

- Н... нет, я о нем ничего дурного не знаю, только не люблю я его.

- Не любите! А мне казалось, что вы с ним всегда так ласковы.

- Да я ничего, только...

- Только не любите? - смеясь, договорил Розанов.

- Да, - коротко ответила Дарья Афанасьевна.

- За что ж вы его не любите-то?

- Так, - актер он большой. Все только комедии из себя представляет.


Прошло два дня. Арапов несколько раз заходил к доктору мрачный и таинственный, но не заводил никаких загадочных речей, а только держался как-то трагически.

- Что ты думаешь об Арапове? - спросил однажды Розанов Нечая, перебиравшего на своем столе бумаги.

- О ком? - наморщив брови, переспросил пристав.

- Об Арапове? - повторил доктор.

- А бодай уси воны поиздыхали, - с нетерпением отозвался Нечай.

- Нет, серьезно?

- Так соби ледащица, як и уси.

- Ну, врешь, брат, он парень серьезный, - возразил доктор.

Нечай посмотрел на него и, засмеявшись, спросил:

- Это он тебе не про революцию ли про свою нагородыв? Слухай его! Ему только и дела, что побрехеньки свои распускать. Знаю я сию революцию-то с московьскими панычами: пугу покажи им, так геть, геть - наче зайцы драпнут. Ты, можэ, чому и справди повирив? Плюнь да перекрестысь. Се мара. Нехай воны на сели дурят, где люди просты, а мы бачимо на чем свинья хвост носит. Это, можэ, у вас там на провинцыи так зараз и виру дают...

- Ну нет, брат, у нас-то не очень. Поговорить - так, а что другое, так нет...

- Ну, о то ж само и тут. А ты думаешь, что як воны що скажут, так и вже и Бог зна що поробыться! Черт ма! Ничого не буде з московьскими панычами. Як ту письню спивают у них: "Ножки тонки, бочка звонки, хвостик закорючкой". Хиба ты их за людей зважаешь? Хиба от цэ люди? Цэ крученые панычи, та й годи.

Доктор имел в своей жизни много доводов в пользу практического смысла Нечая и взял его слова, как говорят в Малороссии, "в думку", но не усвоил себе нечаевского взгляда на дела и на личность Арапова, а продолжал в него всматриваться внимательнее.

На той же неделе Розанов перед вечером зашел к Арапову. День был жаркий, и Арапов в одних панталонах валялся в своей спальне на клеенчатом диване.

Напротив его сидела Давыдовская в широчайшей холстинковой блузе, с волосами, зачесанными по-детски, сбоку, и курила свою неизменную трубку.

И хозяйка и жилец были в духе и вели оживленную беседу. Давыдовская повторяла свой любимый рассказ, как один важный московский генерал приезжал к ней несколько раз в гости и по три графина холодной воды выпивал, да так ни с чем и отошел.

- Ну ты! Зачем ты сюда пришел? - смеясь, спросила Розанова штабс-капитанша.

Нужно заметить, что она всем мужчинам после самого непродолжительного знакомства говорила ты и звала их полуименем.

- А что? помешал, что ли, чему? - спросил Розанов.

- Да нечего тебе здесь делать: ты ведь женатый, - отвечала, смеясь, Давыдовская.

- Ничего, Прасковья Ивановна: он ведь уж три реки переехал, - примирительно заметил Арапов.

- О! В самом деле переехал! Ну так ты, Митька, теперь холостой, - садись, брат. Наш еси, воспляшем с нами.

- О чем дело-то? - спросил, садяся, доктор.

- Да вот про людей говорим, - отвечал Арапов.

- Ничего не понимаю, - отвечал доктор.

- О, толкушка бестолковая! Ты, Арапка, куда его по ночам водишь? - перебила хозяйка.

- Куда знаю, туда и вожу.

- Кто-то там без него к его жене ходит? - спросила Давыдовская, смеясь и подмаргивая Арапову.

Доктора неприятно кольнула эта наглая шутка: в нем шевельнулись и сожаление о жене, и оскорбленная гордость, и унизительное чувство ревности, пережившей любовь.

Дорого дал бы доктор, чтобы видеть в эту минуту горько досадившую ему жену и избавить ее от малейшей возможности подобного намека.

- Моя жена не таковская, - проговорил он, чтобы сказать что-нибудь и скрыть чувство едкой боли, произведенное в нем наглым намеком.

- А ты почем знаешь? Ребята, что ли, говорили? - смеясь, продолжала Давыдовская. - Нет, брат Митюша, люди говорят: кто верит жене в доме, а лошади в поле, тот дурак.

- Мало ли сколько глупостей говорят люди!

- Да, люди глупы...

Доктора совсем передернуло, но он сохранил все наружное спокойствие и, чтобы переменить разговор, сказал:

- Не пройдемтесь ли немножко, Арапов?

- Пожалуй, - отвечал корректор и стал одеваться.

Давыдовская вышла, размахивая трубкой, которая у нее неудачно закурилась с одной стороны.

Розанов с Араповым пошли за Лефортовский дворец, в поле. Вечер стоял тихий, безоблачный, по мостовой от Сокольников изредка трещали дрожки, а то все было невозмутимо кругом.

Доктор лег на землю, Арапов последовал его примеру и, опустясь, запел из "Руслана":

Поле, поле! кто тебя усеял мертвыми костями?

- Какая у вас всегда мрачная фантазия, Арапов, - заметил сквозь зубы доктор.

- Каково, батюшка, на сердце, такова и песня.

- Да что у вас такое на сердце?

- Горе людское, неправда человеческая - вот что! Проклят человек, который спокойно смотрит на все, что происходит вокруг нас в наше время. Надо помогать, а не сидеть сложа руки. Настает грозный час кровавого расчета.

- Зачем же кровавого?

- Нет-с, дудки! Кровавого-с, кровавого...

- Не понимаю я, чего вы хотите.

- Правды хотим.

- Какая это правда, - кровью! В силе нет правды.

- Клин клином-с выбивают, - пожав плечами, отвечал Арапов.

- Да какой же клин-то вы будете выбивать?

- Враждебную нам силу, силу, давящую свободные стремления лучших людей страны.

- Эх, Арапов! Это все мечтания.

- Нет-с, не мечтания.

- Нет, мечтания. Я знаю Русь не по-писаному. Она живет сама по себе, и ничего вы с нею не поделаете. Если что делать еще, так надо ладом делать, а не на грудцы лезть. Никто с вами не пойдет, и что вы мне ни говорите, у вас у самих-то нет людей.

- А может быть, и есть! Почем вы это знаете?

- Так, знаю, что нет. Я в этом случае Фома неверный.

- А если вам покажут людей?

- Что ж покажут! Покажут словесников, так я их и дома видывал.

- Нет, вы таких дома не видали...

- Ну, это будет новость, а я себе такого современного русского человека как-то не могу представить.

- Какие вы все, господа, странные, - воскликнул Арапов. - Зачем же вам непременно русского?

- Как же? Кому же до нас дело, как не нам самим?

- Отечество человеческое безгранично.

Доктору вдруг почему-то припомнился Райнер.

- Кто ж это будет нашим спасителем? Чужой человек, стало быть?

- Да, если хотите смотреть с своей узкой, патриотической точки зрения, это будет, может статься, чужой человек.

- И вы его знаете?

- И я его знаю, - самодовольно ответил Арапов.

"Языня ты, брат, в самом деле", - подумал доктор.

- И вы его можете узнать, - продолжал Арапов, если только захотите и дадите слово быть скромным.

- Я болтлив никогда не был, - отвечал доктор.

- Ну, так вы его увидите. В следующий четверг вечером пойдемте, я вас введу в одно общество, где будут все свои.

- И там будет этот чужой человек?

- И там будет этот чужой человек, - отвечал с ударением Арапов.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ЧУЖОЙ ЧЕЛОВЕК

В одну темную и чрезвычайно бурную ночь 1800 года через озеро Четырех Кантонов переплыла небольшая черная лодка. Отчаянный гребец держался направления от кантона Швица к Люцерну. Казалось, что в такую пору ни один смертный не решился бы переплыть обыкновенно спокойное озеро Четырех Кантонов, но оно было переплыто. Швицкий смельчак за полночь причалил к одной деревушке кантона Ури, привязал к дереву наполненный до половины водою челнок и постучал в двери небольшого скромного домика. В одном окне домика мелькнул огонь, и к стеклу прислонилось испуганное женское лицо. Приезжий из Швица постучал еще раз. Смелый мужской голос из-за двери спросил:

- Кто там?

- Из Швица, от ландсмана, - отвечал приезжий.

Ему отперли дверь и вслед за тем снова тщательно заперли ее крепким засовом. Республика была полна французов, и в окрестностях стояли гренадеры Серрюрье.

Посланец вынул из-за пазухи довольно большой конверт с огромною официальною печатью и подал хозяину.

Конверт был весь мокрый, как и одежда человека, который его доставил, но расплывшиеся чернила еще позволяли прочесть содержание сложенного вчетверо квадратного листа толстой бумаги.

На нем было написано:


"Любезный союзник!

Утеснители швейцарской свободы не знают пределов своей дерзости. Ко всем оскорблениям, принесенным ими па нашу родину, они придумали еще новое. Они покрывают нас бесчестием и требуют выдачи нашего незапятнанного штандарта. В ту минуту, как я пишу к тебе, союзник, пастор Фриц уезжает в Берн, чтобы отклонить врагов республики от унизительного для нас требования; но если он не успеет в своем предприятии до полудня, то нам, как и другим нашим союзникам, остается умереть, отстаивая наши штандарты.

Во имя республики призываю тебя, союзник, соверши молитву в нашей церкви вместо пастора Фрица и укрепи народ твоею проповедью".

- Где моя библия? - спросил пастор, сожигая на свече записку.

- Ты едешь? - отчаянно проговорила слабая женщина по-французски.

- Где моя библия? - переспросил пастор.

- Боже Всемогущий! Но твое дитя, Губерт! Пощади нас! - опять проговорила пасторша.

- Ульрих! - крикнул пастор, слегка толкая спавшего на кровати пятилетнего ребенка.

- Боже мой! Что ты хочешь, Губерт?

- Я хочу взять моего сына.

- Губерт! Куда? Пощади его! Я его не дам тебе: ты его не возьмешь; я мать, я не дам! - повторяла жена.

- Я отец, и возьму его, - отвечал спокойно пастор, бросая ребенку его штаны и камзольчик.

- Мама, не плачь, я сам хочу ехать, - утешал ребенок, выходя за двери с своим отцом и швицким посланным.

Пастор молча поцеловал жену в голову.

- Зачем ты везешь с собою ребенка? - спросил гребец, усаживаясь в лодку.

- Лодочники не спрашивали рыбака Теля, зачем он ведет с собою своего сына, - сурово отвечал пастор, и лодка отчалила от Люцерна к Швицу.

Еще задолго до рассвета лодка причалила к кантону Швиц.

Высокий суровый пастор, высокий, гибкий швейцарец и среди их маленький карапузик встали из лодки и пешком пошли к дому швицкого ландсмана.

Ребенок дрожал в платье, насквозь пробитом озерными волнами, но глядел бодро.

Ландсман погладил его по голове, а жена ландсмана напоила его теплым вином и уложила в постель своего мужа.

Она знала, что муж ее не ляжет спать в эту ночь.

Людернокий пастор говорил удивительную проповедь. Честь четырех кантонов для слушателей этой проповеди была воплощена в куске белого полотна с красным крестом. Люди дрожали от ненависти к французам.

Шайноха говорит, что современники видят только факты и не презирают на результаты.

Ни ландсман, ни пастор, ни прихожане Люцерна не видели, что консульские войска Франции в существе несли более свободы, чем хранили ее консерваторы старой швейцарской республики.

На сцене были французские штыки, пьяные офицеры и распущенные солдаты, помнящие времена либерального конвента.

В роковой час полудня взвод французских гренадер вынес из дома ландсмана шест с куском белого полотна, на котором был нашит красный крест*.

______________________

* Автор надеется, что для него не обязательно следовать неотступно свидетельствам Тьера.

______________________

Это был штандарт четырех кантонов, взятый силою, несмотря на геройское сопротивление люцернцев.

За штандартом четыре гренадера несли высокого человека с круглою рыжею головою английского склада. По его обуви струилась кровь.

За раненым вели ребенка, с руками, связанными назади очень тонким шнурочком.

- Ну, что, bourgre allemand [немецкий плут (фр.)], попался? - шутил с ребенком гренадер.

- Я иду с моим отцом, - отвечал на чистом французском языке ребенок.

- Tien [вот как! (фр.)]! Ты говоришь по-французски?

- Да, моя мать не умеет говорить иначе, - отвечало дитя.

Через два дня после этого происшествия из дома, в котором квартировал sous-lieutenant [младший лейтенант (фр.)], вынесли длинную тростниковую корзину, в каких обыкновенно возят уголья. Это грубая корзина в три аршина длины и полтора глубины, сверху довольно широкая, книзу совсем почти сходила на нет.

За такой корзиной, покрытой сверху зеленым полотном с походной фуры, шли девять гренадер с карабинами; затем в трех шагах следовал полувзвод, предводимый sous-lieutenant'oм.

В хвосте этого взвода старый гренадер нес на руках пятилетнего ребенка.

Дитя расспрашивало конвентинца, скоро ли оно увидит своего отца, и беспечно перебирало пухлою ручкою узорчатую плетенку кутаса и красивую шишку помпона.

Процессия остановилась у деревни, на берегу, с которого видна была гигантская гора, царственно возвышающаяся над четырьмя кантонами своею блестящею белоснежною короною, а влево за нею зеленая Рютли.

Здесь, у извилистой горной дорожки, был врыт тонкий белый столб и возле него выкопана могила.

Это было очень хорошее место для всех, кроме того, кого теперь принесли сюда в угольной корзине.

Гренадеры опустили корзину и вынули из нее пастора с проколотыми ногами.

Он жестоко страдал от ран, и испачканное угольною пылью лицо его судорожно подергивалось, но глаза смотрели смело и гордо.

Пастор одною рукою оперся о плечо гренадера, а другою взял за руку сына.

Sous-lieutenant достал из кармана четвертушку бумаги и прочел приговор, по которому пастор Губерт Райнер за возмутительное неповиновение был осужден на расстреляние, - "а в пример прочим, - добавил sous-lieutenant своим французско-страсбургским наречием, - с этим горным козлом мы расстреляем и его козленка. Капрал! привяжите их к столбу".

Обстоятельства делали sous-lieutenant'a владыкою жизни и смерти в местности, занятой его отрядом. Он сам составил и сам конфирмовал смертный приговор пастора Райнера и мог в один день безответственно расстрелять без всякого приговора еще двадцать человек с тою короткою формальностью, с которою осудил на смерть молодого козленка.

Пастор твердо, насколько ему позволяли раненые ноги, подошел и стал у столба.

- Вы имеете предсмертную просьбу? - спросил пастора капрал.

- Имею.

- Что вы хотите?

- Чтоб мне не завязывали рук и глаз и чтоб меня расстреляли на той стороне озера: я хочу лежать ближе к Рютли.

Капрал передал просьбу sous-licutenant'y и через минуту сообщил осужденному, что первая половина его просьбы будет исполнена, а на Рютли он может смотреть отсюда.

Пастор взглянул на блестящую, алмазную митру горы, сжал ручонку сына и, опершись другою рукою о плечо гренадера, спокойно стал у столба над выкопанною у него ямою.

- Подвяжите меня только под плечи: этого совершенно довольно, - сказал он капралу.

Просьбу его исполнили.

- Теперь хорошо, - сказал пастор, поддерживаемый веревкой. - Теперь подайте мне сына.

Ему подали ребенка.

Пастор взял сына на руки, прижал его к своей груди и, обернув дитя задом к выступившим из полувзвода вперед десяти гренадерам, сказал:

- Смотри, Ульрих, на Рютли. Ты видишь, вон она там, наша гордая Рютли, вон там - за этою белою горою. Там, в той долине, давно-давно, сошлись наши рыбаки и поклялись умереть за свободу...

До ушей пастора долетел неистовый вопль.

Он ждал выстрела, но не этих раздирающих звуков знакомого голоса.

Пастор боялся, что ребенок также вслушается в этот голос и заплачет. Пастор этого очень боялся и, чтобы отвлечь детское внимание от материнских стонов, говорил:

- Они поклялись умереть за то... чтобы по чистой Рютли не ходили подлые ноги имперских фогтов.

- Пали! - послышался пастору сердитый крик sous-lieutenant'a.

- Смотри на Рютли, - шепнул сыну пастор.

Дитя было спокойно, но выстрела не раздавалось.

"Боже, подкрепи меня!" - молился в душе пастор.

А в четырнадцати шагах перед ним происходила другая драма.

- Мы не будем стрелять в ребенка: эта женщина - француженка. Мы не будем убивать французское дитя! - вполголоса произнесли плохо державшие дисциплину солдаты консульской республики.

- Что это! бунт! - крикнул sous-lieutenant и, толкнув замершую у его ног женщину, громко крикнул то самое "пали", которое заставило пастора указать сыну в последний раз на Рютли.

Солдаты молча опустили к ноге заряженные ружья.

- Der Teufel! - произнес страсбургский sous-lieutenant и велел взять ребенка.

- Прощай! - сказал пастор, отдавая капралу сына. - Будь честен и люби мать.

Через пять минут в деревне всем послышалось, как будто на стол их была брошена горсть орехов, и тот же звук, хотя гораздо слабее, пронесся по озеру и тихо отозвался стонущим эхом на Рютли.

Пастора Губерта Райнера не стало.

Его жена пришла в себя, когда все уже было кончено.

Увидев маленького Райнера в живых, она думала, что видит привидение: она ничего не слыхала после сердитого крика: "пали".

Вдова Райнера покинула прелестную Рютли и переехала с сыном из Швица в Женеву. Здесь, отказывая себе в самом необходимом, она старалась дать Ульриху Райнеру возможно лучшее воспитание.

В двадцать один год Ульрих Райнер стал платить матери свой денежный долг. Он давал уроки и переменил с матерью мансарду на довольно чистую комнату, и у них всякий день кипела кастрюлька вкусного бульона.

Но Ульрих Райнер не был доволен этим.

Ему было мало одного бульона, и тесна ему казалась Женева.

Одни и те же виды, несмотря на все свое великолепие, приглядываются, как женина красота, и подстрекают любопытное влечение приподнять завесу других красот, отдохнуть на другой груди, послушать, как бьется иное сердце.

В это время Европа поклонялась пред могуществом России и полна была рассказов о славе, великодушии и просвещении Александра I.

Ульрих Райнер с великим трудом скопил небольшую сумму денег, обеспечил на год мать и, оплаканный ею, уехал в Россию. Это было в 1816 году.

Ульрих Райнер приехал в Россию статным, прекрасным юношею. Он был похож на своего могучего отца, но выражение его лица смягчилось некоторыми тонкими чертами матери. С этого лица постоянно не сходило серьезное выражение Губерта Райнера, но на нем не было Губертовой холодности и спокойной флегмы: вместо них лицо это дышало французскою живостью характера. Оно было вместе и серьезно и живо.

В то время иностранцам было много хода в России, и Ульрих Райнер не остался долго без места и без дела. Тотчас же после приезда в Москву он поступил гувернером в один пансион, а оттуда через два года уехал в Калужскую губернию наставником к детям богатого князя Тотемского.

Здесь Ульрих Райнер провел семь лет, скопил малую толику капитальца и в исходе седьмого года женился на русской девушке, служившей вместе с ним около трех лет гувернанткой в том же доме князей Тотемских.

Жена Ульриха Райнера была прелестное создание. В ней могло пленять человека все, начиная с ее ангельской русой головки до ангельской души, смотревшей сквозь кроткие голубые глаза.

Это была русская женщина, поэтически восполняющая прелестные типы женщин Бертольда Ауэрбаха. Она не была второю Женни, и здесь не место говорить о ней много; но автор, находясь под неотразимым влиянием этого типа, будет очень жалеть, если у него не достанет сил и уменья когда-нибудь в другом месте рассказать, что за лицо была Марья Михайловна Райнер, и напомнить ею один из наших улетающих и всеми позабываемых женских типов.

Женясь на Марье Михайловне, Ульрих Райнер переехал в Петербург и открыл с женою частный пансион, в котором сам был и начальником и учил языкам воспитанников старших классов.

Затрудняясь говорить по-русски, Райнер довольствовался скромным званием учителя языков и в истории литературы читал своим ученикам историю народов.

Дела Райнера шли отлично. Капитал его рос, здоровье служило, врожденной энергии было много, женою был счастлив без меры, - чего же более?

Но Райнер не был из числа людей, довольных одним материальным благосостоянием.

Через два года после его женитьбы у него родился сын, опять представивший в себе самое счастливое и гармоническое сочетание наружных черт своего твердого отца с женственными чертами матери.

Рождение этого мальчика было поводом к тяжелым семейным сценам, дорого обошедшимся и Райнеру, и его жене, и самому ребенку.

Ульрих Райнер хотел, чтобы сын его был назван Робертом, в честь его старого университетского друга, кельнского пивовара Блюма, отца прославившегося в 1848 году немецкого демократа Роберта Блюма.

Этого нельзя было сделать: сын швейцарца Райнера и его русской жены не мог быть лютеранином.

Ульрих Райнер решил никак не крестить сына, и ему это удалось.

Ребенок, пососав несколько дней материнское молоко, отравленное материнским горем, зачах, покорчился и умер.

Мария Райнер целые годы неутешно горевала о своем некрещеном ребенке и оставалась бездетною. Только весною 1840 года она сказала мужу: "Бог услышал мою молитву: я не одна".

Четвертого ноября 1840 года у Райнера родился второй сын.

Ульрих Райнер был теперь гораздо старше, чем при рождении первого ребенка, и не сумасшествовал.

Ребенка при св. крещении назвали Васильем.

Отец звал его Вильгельм-Роберт. Мать, лаская дитя у своей груди, звала его Васей, а прислуга Вильгельмом Ивановичем, так как Ульрих Райнер в России именовался, для простоты речи, Иваном Ивановичем. Вскоре после похорон первого сына, в декабре 1825 года, Ульрих Райнер решительно объявил, что он ни за что не останется в России и совсем переселится в Швейцарию.

Этот план очень огорчал Марью Михайловну Райнер и, несмотря на то, что крутой Ульрих, видя страдания жены, год от году откладывал свое переселение, но тем не менее все это терзало Марью Михайловну. Она была далеко не прочь съездить в Швейцарию и познакомиться с родными мужа, но совсем туда переселиться, с тем чтобы уже никогда более не видать России, она ни за что не хотела. Одна мысль об этом повергала ее в отчаяние. Марья Михайловна любила родину так горячо и просто.

В таком состоянии была душа Марьи Михайловны Райнер, когда она дождалась второго сына, по ее словам, "вымоленного и выпрошенного у неба".

Марья Михайловна вся отдалась сыну. Она пользовалась первыми проявлениями умственных способностей ребенка, - старалась выучить его молиться по-русски Богу, спешила выучить его читать и писать по-русски и никогда не говорила с ним ни на каком другом языке. Предчувствуя, что рано или поздно ее Вася очутится в среде иного народа, она всеми силами старалась как можно более посеять и взрастить в его душе русских семян и укоренить в нем любовь к материнской родине. Одна мысль, что ее Вася будет иностранцем в России, заставляла ее млеть от ужаса, и, падая ночью у детской кровати перед освященным образом спасителя, она шептала: "Господи! ими же веси путями спаси его; но пусть не моя совершится воля, а Твоя".

Отец не мешал матери воспитывать сына в духе ее симпатий, но не оставлял его вне всякого знакомства и с своими симпатиями.

Пламенно восторгаясь, он читал ему Вильгельма Телля, избранные места из Орлеанской Девы и заставлял наизусть заучивать огненные стихи Фрейлиграта, подготовлявшего германские умы к великому пожару 1848 года.

Мать Василья Райнера это ужасно пугало, но она не смела противоречить мужу и только старалась усилить на сына свое кроткое влияние.

Так рос ребенок до своего семилетнего возраста в Петербурге. Он безмерно горячо любил мать, но питал глубокое уважение к каждому слову отца и благоговел перед его строгим взглядом.

Ребенок был очень благонравен, добр и искренен. Он с почтением стоял возле матери за долгими всенощными в церкви Всех Скорбящих; молча и со страхом вслушивался в громовые проклятия, которые его отец в кругу приятелей слал Наполеону Первому и всем роялистам; каждый вечер повторял перед образом: "но не моя, а твоя да совершится воля", и засыпал, носясь в нарисованном ему мире швейцарских рыбаков и пастухов, сломавших несокрушимою волею железные цепи несносного рабства.

Собою осьмилетний Райнер был очаровательно хорош. Он был высок не по летам, крепко сложен, имел русые кудри, тонкий, правильный нос, с кроткими синими глазами матери и решительным подбородком отца. Лучшего мальчика вообразить было трудно.

Приближался 1847 год. В Европе становилось неспокойно: опытные люди предвидели бурю, которая и не замедлила разразиться.

В конце 1847 года Ульрих Райнер имел несколько неприятностей по пансиону. Это его меньше огорчало, чем сердило.

Наконец, возвратясь в один день с довольно долгого объяснения, он громко запретил детям играть в "республику" и объявил, что более не будет держать пансиона.

Марья Михайловна, бледная и трепещущая, выслушала мужа, запершись в его кабинете, и уже не плакала, а тихо объявила: "Мы, Васенька, должны ехать с отцом в Швейцарию".

Пансион был распущен, деньги собраны, Марья Михайловна съездила с сыном в Москву поклониться русским святыням, и Райнеры оставили Россию.

На границе Марья Михайловна с сыном стали на колени, поклонились до земли востоку и заплакали; а старый Райнер сжал губы и сделал нетерпеливое движение. Он стыдился уронить слезу.

Они ехали на Кельн.

Ульрих Райнер, как молодой, нетерпеливый любовник, считал минуты, когда он увидит старика Блюма.

Наконец предстал и Блюм, и его пивной завод, и его сын Роберт Блюм.

Это было очень хорошее свидание. Я таких свиданий не умею описывать.

В доме старого пивовара всем было хорошо. Даже Марья Михайловна вошла в очень хорошее состояние духа и была очень благодарна молодому Роберту Блюму, который водил ее сына по историческому Кельну, объяснял ему каждую достопримечательность города и напоминал его историю. Марья Михайловна и сама сходила в неподражаемую кафедру, но для ее религиозного настроения здесь было тяжело. Причудливость и грандиозность стиля только напоминали ей об удалении от темного уголка в Чудовом монастыре и боковом приделе Всех Скорбящих.

Зато с сыном ее было совсем другое.

По целым часам он стоял перед "Снятием со креста", вглядываясь в каждую черту гениальной картины, а Роберт Блюм тихим, симпатичным голосом рассказывал ему историю этой картины и рядом с нею историю самого гениального Рубенса, его безалаберность, пьянство, его унижение и возвышение. Ребенок стоит, пораженный величием общей картины кельнского Дома, а Роберт Блюм опять говорит ему хватающие за душу речи по поводу недоконченного собора.

Ульрих Райнер оставил семью у Блюма и уехал в Швейцарию. С помощью старых приятелей он скоро нашел очень хорошенькую ферму под одною из гор, вблизи боготворимой им долины Рютли, и перевез сюда жену и сына.

Домик Райнера, как и все почти швейцарские домики, был построен в два этажа и местился у самого подножия высокой горы, на небольшом зеленом уступе, выходившем плоскою косою в один из неглубоких заливцев Фирвальдштетского озера. Нижний этаж, сложенный из серого камня, был занят службами, и тут же было помещение для скота; во втором этаже, обшитом вычурною тесовою резьбою, были жилые комнаты, и наверху мостился еще небольшой мезонин в два окна, обнесенный узорчатою галереею.

Марья Михайловна поселилась с сыном в этом мезонине, и по этой галерее бегал кроткий, но резвый Вильгельм-Роберт Райнер, засматриваясь то на блестящие снеговые шапки гор, окружающих со всех сторон долину, то следя за тихим, медлительным шагом коров, переходивших вброд озерной заливец. Иногда ребенок взбирался с галереи на заросшую травою крышу и, усевшись на одном из лежащих здесь камней, целые вечера смотрел на картины, согреваемые красным, горячим закатом солнца. Теплы, сильны и своеобычны эти вечерние швейцарские картины. По мере того как одна сторона зеленого дуба темнеет и впадает в коричневый тон, другая согревается, краснеет; иглистые ели и сосны становятся синими, в воде вырастает другой, опрокинутый лес; босые мальчики загоняют дойных коров с мелодическими звонками на шеях; пробегают крестьянки в черных спензерах и яркоцветных юбочках, а на решетчатой скамейке в высокой швейцарской шляпе и серой куртке сидит отец и ведет горячие споры с соседом или заезжим гостем из Люцерна или Женевы.

Германская революция была во всем разгаре. Старик Райнер оставался дома и не принимал в ней, по-видимому, никакого непосредственного участия, но к нему беспрестанно заезжали какие-то новые люди. Он всегда говорил с этими людьми, запершись в своем кабинете, давал им проводников, лошадей и денег и сам находился в постоянном волнении.

Пришло известие, что Роберт Блюм расстрелян. Семья Райнеров впала в ужас. Старушка мать Ульриха Райнера, переехавшая было к сыну, отпросилась у него опять в тихую иезуитскую Женеву. Старая француженка везде ждала гренадеров Серрюрье и просила отпустить с нею и внука в ее безмятежно-молитвенный город.

Отцу было не до сына в это время, и он согласился, а мать была рада, что бабушка увезет ее сокровище из дома, который с часу на час более и более наполнялся революционерами.

Бабушка определила молодого Райнера в женевскую гимназию и водила его по воскресеньям в дом к Джемсу Фази, но, несмотря на то, он через год вернулся к отцу ультраклерикальным ребенком.

А между тем революция кончилась; Марис и Фрейлиграт сидели за конторками у лондонских банкиров; Роберта Блюма уже не было на свете, и старческие трепетания одряхлевшей немецкой Европы успокоились под усмиряющие песни публицистов и философов 1850 года. Все было тихо, и германские владельцы думали, что сделать с скудной складчиной, собранной на отстройку кельнской кафедры?

Предсказания Роберта Блюма исполнились: недостало цемента, чтобы спаять им со стеною церкви камень, оставленный без заливки подневольным каменщиком старой империи.

Старик Райнер, разбитый в своих упованиях, сидел один, гнулся и, как ощипанный петух, прятал свой обдерганный хвост.

- Эге, любезный сынок; да ты совсем женевский пиэтист стал у меня! - воскликнул, наконец, ощипанный старик и, решив схоронить в глубине души свои разбитые надежды, взялся сам за воспитание сына.

Это воспитание продолжалось более шести лет. Добрый германский народ, пошумев о единой Германии, спокойно спал, пробуждаясь только для юристен-вальса, отвлеченных словопрений и вполне достигнутого права на единое дешевое пиво. За ледяными горами Швейцарии не так жарки казались вести, долетавшие из Франции, и старик Райнер оставался при своем деле. Он учил сына, пел гортанные рулады к республиканским песням, насвистывая арии из Телля, и, к ужасу своей жены, каждый обед разражался адскими ругательствами над наполеонистами, ожидая от них всеобщего зла повсюду.

А время все шло.

На пятнадцатом году молодой Райнер лишился своей матери. Это был ужасный удар для юноши. Он вообще не видал своей матери счастливою и веселою со дня переселения на озеро Четырех Кантонов. Марья Михайловна постоянно грустила между чужими людьми, рвалась на родину и, покоряясь необходимости, смирялась и молилась перед образом в русской золоченой ризе. Она только один раз была весела и счастлива. Это было вскоре после сорок осьмого года, по случаю приезда к Райнеру одного русского, с которым бедная женщина ожила, припоминая то белокаменную Москву, то калужские леса, живописные чащобы и волнообразные нивы с ленивой Окой. Этот русский был очень чуткий, мягкий и талантливый человек. Он не превосходил себя в дарованиях, будя в душе Марии Райнер томительно сладкие воспоминания. Уйдя с Ульрихом Райнёром после ужина в его комнату, он еще убедительнее и жарче говорил с ним о других сторонах русской жизни, далеко забрасывал за уши свою буйную гриву, дрожащим, нервным голосом, с искрящимися глазами развивал старику свои молодые думы и жаркие упования.

Старик Райнер все слушал молча, положив на руки свою серебристую голову. Кончилась огненная, живая речь, приправленная всеми едкими остротами красивого и горячего ума. Рассказчик сел в сильном волнении и опустил голову. Старый Райнер все не сводил с него глаз, и оба они долго молчали. Из-за гор показался серый утренний свет и стал наполнять незатейливый кабинет Райнера, а собеседники все сидели молча и далеко носились своими думами. Наконец Райнер приподнялся, вздохнул и сказал ломаным русским языком:

- Ню, а слюшайте, што я вам будет сказать: это, што вы мне сказал, никогда будет.

- Это будет! - крикнул русский.

- Поверьте, мой друк, как это никогда будет.

- Вы не знаете России.

- О, о-о! Я ошень карашо знает Россия. Вы это никогда говорить. Я ошень карашо... Moi, je connais la Russie parfaitement [Я-то знаю Россию в совершенстве (фр.)]. Это совсем не приходило время. Для России... C'est trop tot pour la Russie; cela n'est pas dans son esprit national. Cela ne lui porterait pas de bonheur. Oh! je la connais bien, la Russie... [Это слишком рано для России; это не в ее национальном духе. Это не принесет ей счастья. О! Я очень хорошо знаю Россию... (фр.).] Я никому буду верил, как этот план рекомендовать, я знаю, как он не придать теперь.

- Я это доказал в моей брошюре.

- И ви это никогда будете доказать на практика. Vous ne saurez jamais appliquer! jamais! [Вы никогда не сможете это осуществить! никогда! (фр.)]

- У нас der binen mus.

- Bravo!

- Увидим!

- Eh bien! qui vivra, verra! [Что ж, поживем - увидим! (фр.)]

Жена Райнера, разумеется, не слыхала этого разговора.

- Как странно, - сказала она мужу, проводив гостя, - мне этот человек всегда представлялся таким желчным, насмешливым и сердитым, а он такой милый и простой.

- Это всего чаще случается, - отвечал Райнер.

- Право, я желала бы, чтобы мой Вася походил на него, - проговорила Марья Михайловна, глядя с нежностью на сына.

- А я не желал бы этого, - отвечал муж.

- Отчего же? Такой ум, такая задушевность, прямота...

- Очень много говорит. Очень большие планы задумывает, фантазер и поэт.

- Не понимаю, что ты говоришь.

- Говорю, что Вильгельм должен быть похож прежде всего сам на себя.

Мать опять взглянула на сына, который молча стоял у окна, глядя своим взором на пастуха, прыгавшего по обрывистой тропинке скалы. Она любовалась стройною фигурой сына и чувствовала, что он скоро будет хорош тою прелестною красотою, которая долго остается в памяти.

Это, как сказано, был лучший день в швейцарской жизни Марьи Михайловны.

К гробу она сходила тихо и кротко, как жила на свете. Не болела, не горела, как говорит народ, а таяла, таяла и умерла. За три дня до смерти муж привез ей русского священника из посольства. Она была чрезвычайно рада этому, благодарила мужа, причастилась и три последние дня жизни все говорила с сыном. Много она говорила ему обо всем, стараясь прозреть в его будущность. Благодарила его за почтение к ней, говорила об обязанностях человека к Богу, к обществу, к семье и к женщине. Последний пункт особенно занимал умирающую.

- От жены зависит все твое счастие, Вася. Выбирай жену осмотрительно. Слушай отцовского совета. Он опытен и умен, - заключила она долгий разговор и потом, подумав и взяв сына за руку, добавила:

- И вот еще что, Вася. Ты уж не маленький, все понимаешь. Исполни еще одну мою предсмертную просьбу; я из-за могилы буду тебя благодарить и буду тобой гордиться. Храни ты, Вася, себя чистым. Это не так трудно, как говорят. Подумай, какая обида женщине... когда ее не ждали. Подумай опять, как это гадко... и как честно, как приятно сберечь себя. Берегись, друг мой, и чистым веди к алтарю женщину в союз, определенный Богом. Я не хочу тебя обязывать словом, но мне было бы очень отрадно умирать, надеясь, что ты, Вася, не забудешь моей просьбы.

- Я ее исполню, матушка, - отвечал молодой Райнер, становясь на колени и целуя материну руку.

Так умерла madame Райнер вдалеке от нежно любимой родины и схоронена на приходском кладбище близ долины Рютли.

Был опять русский священник с дьячком, который пел над гробом Марьи Михайловны о мире, где нет печали и воздыхания, но жизнь бесконечная.

Оба Райнера плакали, слушая эту поэтическую песнь о бесконечной жизни, в которую так крепко и так тепло верила незлобивая покойница.

После этих похорон в жизни Райнеров произошла большая перемена. Старик как-то осунулся и неохотно занимался с сыном. В дом переехала старушка бабушка, забывшая счет своим годам, но отсутствие Марьи Михайловны чувствовалось на каждом шагу. Более всех отдавалось оно в сердце молодого Райнера.

Он был очень тщательно обучен многому, между прочим, и был замечательный лингвист. Теперь он уже мог и сам продолжать свое домашнее образование без руководителя! Он мог даже и так поступить в любой университет, но разбитый старик об этом пока не думал.

Молодому Райнеру после смерти матери часто тяжел был вид опустевшего дома, и он нередко уходил из него на целые дни. С книгою в руках ложился он на живописный обрыв какой-нибудь скалы и читал, читал или думал, пока усталость сжимала его глаза.

Молодой человек засыпал, начитавшись Тацита или биографий Плутарха, и горячо настроенное воображение принималось рисовать перед ним могучие образы, высокие, вдохновляющие картины. То видит он перепуганное лицо, которое молит рыбака перевезть его через озеро из Люцерна в Швиц. "Я убил цезарского фогта за то, что он хотел оскорбить мою жену", - говорит испуганный человек, бледнея и озираясь во все стороны. А озеро бушует, высокие черные валы ходят и воют. "Никто не поедет теперь через озеро", - говорит рыбак испуганному человеку. "Спасите, умоляю вас, за мною гонятся, спасите, у меня есть жена и дети", - молит убийца фогта. "Что делать! Мы оба погибнем, - отвечает рыбак, - а у меня тоже есть жена и дети". Райнер слышит отчаянные мольбы и видит сердитое озеро, грозящее смертью за дерзкие покушения переехать его в такую пору. Сердце его замирает от жалости и негодования, а он не знает, что делать. Но вот из-за горы выходит рослый человек самого кроткого вида. За спиною у него сильный охотничий лук. Стрелок строго расспрашивает убийцу о всех обстоятельствах убийства и потом вскакивает в лодку. "Посмотри на озеро, Телль, - говорит ему рыбак. - Сегодня день Симеона и Иуды, и Фирвальдштет требует своей жертвы. Не искушай Бога безумством; у тебя жена и дети". - "Честный человек после всего думает о себе: уповай на Бога твоего и спасай твоего брата", - отвечает стрелок, отвязывая лодку. "Телль, не искушай Бога безумством, - говорит ему рыбак. - Посмотри на озеро и вспомни, что сегодня день Симеона и день Иуды, в который непременно кто-нибудь должен погибнуть в этих волнах". - "Озеро еще может смилостивиться, а цезарский фогт никогда не смилуется", - отвечает охотник, отталкивая лодку, и челнок с двумя седоками то нырнет на свинцовых волнах озера, то снова мелькнет на белом гребне. Райнер узнает в гребце лучшего стрелка из Бюрглена в кантоне Ури; он всматривается в его одушевленное лицо, и в ушах его звучат простые, евангельские слова Вильгельма Телля: "Честный человек после всего думает сам о себе". После всего сам о себе думает в эти минуты сонный Райнер и находит, что именно так только и можно думать человеку, который хочет называться честным. А воображение рисует новую картину. За неумолимыми волнами озера показываются грозные всадники еще более неумолимого фогта, слышны их проклятия и тяжелые удары по оставшимся на берегу беззащитным людям. Потом виднеется площадь в Альторфе. Люди работают себе темницу и постыдно шутят над своей неволей. "Кто поселится в этом подземелье, о том и петух не запоет", - говорит каменщик, сгибаясь под тяжелой ношей. "Что руками состроено, то руки и разобрать могут", - отвечал прохожий. Этот прохожий опять Телль. Вот с кровли тюрьмы падает человек и убивается на месте; кто-то рассказывает, что у него отняли волов цезарские солдаты; кто-то говорит о старике, ослепленном пытальщиками. "Смерть фогтам за ослепление моего отца. Пора положить конец нашим угнетениям!" - восклицает молодой голос. "Фогт живет в недоступном Заринге", - говорит другой голос. "Хоть бы он жил выше того места, где вечная Юнгфрау сидит в своем туманном покрывале, - я найду его", - отвечает молодой голос.

И все опять тихо; шепот совсем не слышен, и Райнер только отличает тихий голос Телля: "Я не пойду на Рютли. Рассуждайте сами, а если вам понадобится дело, тогда зовите меня".

Райнеру видится его дед, стоящий у столба над выкопанной могилой. "Смотри, там Рютли", - говорит он ребенку, заслоняя с одной стороны его детские глаза. "Я не люблю много слов. Пусть Вильгельм будет похож сам на себя", - звучит ему отцовский голос. "Что я сделаю, чтоб походить самому на себя? - спрашивает сонный юноша. - Они сделали уже все, что им нужно было сделать для этих гор".

"Рютли! прекрасная Рютли! Было время, когда ты была так же прекрасна и трава твоя щедро поливалась слезами", - думает Райнер, забываясь новым сном. И другое время встает перед ним. Стоит знойный полдень. По зеленой долине и по горным откосам шныряют фогтские сыщики. По лестницам, скользя и обрываясь, торопливо взбираются на скалы испуганные люди, и слышатся свистящие удары ремней. Потом ночь, темная швейцарская ночь. Озеро спит спокойным зеркалом, отражая редкие звезды, взошедшие на небо. По скалам, со стороны Унтервальдена, осторожно, без малейшего звука, опускаются десять человек и становятся в темной Рютли. Стража прокричала два, из Швица слышен тонкий, замирающий звук монастырского колокола. "Зажгите кучу хвороста, а то они не найдут нас", - говорит молодой голос. Красным пламенем вспыхивает хворост и освещает еще десять человек, идущих со стороны Швица. Из-за гор, над озером, восходят две луны. Это старая пора, это тысяча триста шестой год. Только в этот год над озером Четырех Кантонов всходила двойная луна. "Где же люди из Ури?" - спрашивают, оглядываясь, швиццы. Кто-то отвечает, что "им нужно обходить собак фогта". Со стороны Ури пробираются тридцать три человека. Урийцы отыскали верных людей более, чем было условлено. Мелихталь рассказывает. Его рассказ ужасен. "Я был везде, - говорит он, - я видел моего слепого отца, лежащего на чужой соломе и... я не заплакал. Любовь отворила мне двери фогта, и я его видел, и я... его не убил. Но я высосал из кровавых глаз моего отца месть и отмщу нашим злодеям". - "Мы не должны мстить за старое, - мы имеет право только не допускать зла в будущем", - произнес симпатичный голос.

И Райнер видит два воткнутые в землю меча и слышит взаимные клятвы не храбриться напрасно, не гибнуть бесследно порознь. Слышит рассказы о равнодушии германского императора к жалобам швейцарцев и грозный обет собирать людей и отстоять свою свободу. Все предписывает осторожность. "Даже излишняя ревность к делу будет преступлением, ибо кто осмелится самовольно вступаться в общее дело, тот грабит общее достояние", - решает ночное рютлийское собрание, расходясь в виду зари, заигравшей на девственном снегу окружных гор...

- "Кто осмелится самовластно вступиться в общее дело, тот грабит чужое достояние", - пробудясь, повторяет Райнер.

И еще раз засыпает Райнер и видит шест, а на шесте пустая шляпа, и возле нее стоят два часовых. Издали идет Телль с сыном. Они не замечают шляпы и разговаривают. "Отец! правда ли, что тот лес заколдован и из его листьев сочится кровь?" - спрашивает ребенок. "Да, - говорит Телль, - лес заколдован, чтоб сдерживать лавины; но, дитя мое, для каждой страны страшны не заколдованные леса и лавины, а люди, не имеющие веры друг к другу". - "Он не оказал почтения к шляпе!" - кричат солдаты, хватаясь за Телля. Выскакивают из домов лучшие граждане Альторфа, просят, молят за Телля - все напрасно. "У двух солдат не мудрено взять и насильно", - говорит кто-то из толпы. "Бунт!" - кричат солдаты, и на плане картины показывается кавалькада. Фогт Геслер на коне и с соколом, а с ним красавица швейцарка Берта, впереди прочих. Фогт судит Телля.

Ребенка ставят у тополя и кладут яблоко на его головку. "Меня не нужно привязывать", - говорит дитя и стоит твердо. Телль поднимает лук, все дрожат и закрывают глаза. - И видит потом Райнер кроткого Телля, натягивающего лук из ущелья, видит мертвого Геслера... шум, кровь, смерть, стоны! Наступает роковая минута при Моргартене: цезарские латники сдвинулись, их закованные груди невредимы; Винкельрид бросается вперед... втыкает себе в грудь пук вражеских копий и тем открывает своим дорогу. Ужасная картина! Когда она приснилась Райнеру, он проснулся и, увидав мирную Рютли и тихие окрестности, подумал: "Как хорошо, что это уже прошло и наверно никогда не возвратится снова. Ты теперь спокойная, счастливая сторона, на тебе не лежит чужеземное иго".

- Дайте мне напиться, - просит юноша у крестьянки, сгибающейся под тяжелыми кувшинами и тянущей за собою четырехлетнее дитя.

"Странное дело! - думает он, глотая свежую воду: - этот ребенок так тощ и бледен, как мучной червяк, посаженный на пробку. И его мать... Эта яркая юбка ветха и покрыта прорехами; этот спензер висит на ее тощей груди, как на палке, ноги ее босы и исцарапаны, а издали это было так хорошо и живописно!"

- Отчего так худ твой ребенок? - спрашивает Райнер.

- Плохая пища, фермер. У меня нет дома. Я вдова, я работаю людям из хлеба. Мне некуда идти с моим дитятей, я кормлю его тем, чего не съедят хозяйские дети.

"Плохая пища! - думает Райнер. - Этот мучной червяк скоро умрет, сидя на пробке. Зачем люди не умеют жить иначе?.. Пусть хоть не так тесно межуют землю. Зачем они теснятся? Затем, чтобы расходиться на поиски хлеба, потешать голодными песнями сытый разврат. Твои свободные сыны, Швейцария, служили наемными солдатами у деспотов; твои дочери едут в Петербург, Париж, Вену за таким хлебом, который становится поперек горла, пока его не смочат горючие слезы. Тесно людям! Мало им места на широком свете!.."

И вот Райнеру рисуется простор, необъятный простор, не загроможденный скалами, не угрожаемый лавинами. По этому широкому раздолью тянутся широкие голубые ленты рек, стоят местами дремучие леса, колышутся буйные нивы, и в воздухе носится сильный, немножко удушливый запах головастой конопли и пустоцветных замашек. Изредка только по этому простору сидят убогие деревеньки, в которых живут люди, не знакомые почти ни с какими удобствами жизни; еще реже видны бедные церкви, куда народ вносит свое горе, свою радость. Все здесь делается не спеша, тихо, опустя голову. Протяжно и уныло звучит из-за горки караульный колокол ближайшей церкви, и еще протяжнее, еще унылее замирает в воздухе песня, весь смысл которой меньше заключается в словах, чем в надрывающих душу аханьях и оханьях, которыми эти слова пересыпаны. - А там серебряная лампада, слабо мерцающая над серебряной ракой, мать, Роберт Блюм и отец, заказывающий не многоречить и походить самому на себя...

Таково было детство и ранняя юность Вильгельма Райнера.

- Тебе надо ехать в университет, Вильгельм, - сказал старый Райнер после этого грустного, поэтического лета снов и мечтаний сына. - В Женеве теперь пиэтисты, в Лозанне и Фрейбурге иезуиты. Надо быть подальше от этих католических пауков. Я тебя посылаю в Германию. Сначала поучись в Берлине, а потом можешь перейти в Гейдельберг и Бонн.

Вильгельм Райнер уехал. Полтора года он слушал лекции в Берлине и подружился здесь с Оскаром Бекером, сделавшим себе впоследствии такую печальную известность. Потом сходился на лекциях в Бонне с молодыми владетельными принцами в Германии и, наконец, попал в Гейдельберг. Теперь он был совершенным красавцем. Прелестные русые кудри вились и густыми локонами падали на плечи, открывая только с боков античную белую шею; по лицу проступал легкий пушок, обозначалась небольшая раздваивающаяся бородка, и над верхней губою вились тоненькие усики. Сентиментальные немочки Гейдельберга, любуясь очаровательною головою Райнера, в шутку прозвали его Christuskopf [Голова Христова (нем.)], и скоро эта кличка заменила для него его настоящее имя.

Гедвига и Ида из Bier-Halle [пивной (нем.)], около которых всегда толпилась целая куча студентов, делали глазки Райнеру и весьма недвусмысленно улыбались, подавая ему кружку пива; но Райнер не замечал этого, как он не замечал и всех остальных женщин со стороны их притягательного влияния на мужчину.

В Гейдельберге Райнер ближе всех держался славянского кружка и преимущественно сходился с русскими и поляками. Чехов здесь было немного, но зато из среды их Райнер выбрал себе крепкого друга. Это был Иосиф Коляр, поэт, энтузиаст и славянский федералист, родом из окрестностей Карлова Тына.

На двадцать втором году Вильгельм Райнер возвратился домой, погостил у отца и с его рекомендательными письмами поехал в Лондон. Отец рекомендовал сына Марису, Фрейлиграту и своему, русскому знакомому, прося их помочь молодому человеку пристроиться к хорошему торговому дому и войти в общество.

Просьба старика была выполнена самым удовлетворительным образом. Через месяц после приезда в Лондон молодой Райнер был подручным клерком у Джемса Смита и имел вход в несколько семейных домов самых разных слоев.

Более Райнер держался континентального революционного кружка и знакомился со всеми, кто мало-мальски примыкал к этому кружку. Отсюда через год у Райнера составилось весьма обширное знакомство, и кое-кто из революционных эмигрантов стали поглядывать на него с надеждами и упованиями, что он будет отличный слуга делу.

Личные симпатии Райнера влекли его к социалистам. Их теория сильно отвечала его поэтическим стремлениям. Поборников национальной независимости он уважал за проявляемые ими силу и настойчивость и даже желал им успеха; но к их планам не лежало его сердце. Никакого обособления он не признавал нужным при разделе естественных прав человеческого рода.

Строгая английская семья с чинными, благовоспитанными женщинами имела на Райнера свое влияние. Он перестал избегать и бояться женщин и держался истым джентльменом, но природная застенчивость его не оставляла. Большого удовольствия в этом обществе он не находил с самого начала, и к концу первого же года оно ему совершенно опротивело своею чопорностью, мелочностью и искусственностью. Его возмущало, что и хозяйка, и ее дочери, и их кузины могут смертельно побледнеть оттого, например, что неосторожный гость свалит головою плетеный бумажный "макассар" с кресла или совершит другое, столь же возмутительное преступление против общественного благоприличия. Он был в семьях квакеров и ирвингитов; говорил с их "ангелами" и ел ростбиф с их "серафимами". Он всматривался в женщин этого оригинального кружка, и они ему тоже не нравились. А между тем Райнер стал подумывать о женщинах, удаляя, впрочем, всякий сладострастный помысел и стремясь к отысканию какого-то чистого, сильного, героического, но весьма туманного идеала.

В это время Райнеру совершенно опротивел Лондон. Он уехал в Париж, и через полгода ему стал гадок и Париж с его императорскими бульварами, зуавами, галереями, с его сонными cochers [кучерами (фр.)], важными sergents de ville [полицейскими (фр.)], голодными и раскрашенными raccrocheuse [проститутками (фр.)], ложью в семье и утопленницами на выставке сенского морга.

Революционные парижские кружки тоже не нравились Райнеру. Еще он мог симпатизировать федеративным стремлениям чехов, но участие католического духовенства и аристократии в делах польской национальности отворачивало его от этих дел. Брошенные отцом семена презрения к папизму крепко разрослись в молодом Райнере, и он не мог вообразить себе никакой роли в каком бы то ни было участии с католическим попом. К тому же, как уже сказано, Райнер не был почитателем принципа национальностей.

И тут-то ему вспомнились опоэтизированные рассказы о русской общине, о прирожденных наклонностях русского народа к социализму; припомнились русские люди, которые заявили свою решительность, и люди, приезжавшие из России с рассказами о своей решительности и об удобстве настоящей поры для коренного социального переворота, к которому общество созрело, а народ готов искони и все ждет только опытных вождей и смелых застрельщиков.

Вильгельм Райнер вернулся в Англию. Долго не раздумывая и вовсе не списываясь с отцом, он спешно покончил свои дела с конторою, обвертел себя листами русской лондонской печати и весною того года, в который начинается наш роман, явился в Петербурге.

По соображениям Райнера, самым логическим образом выведенным из слышанных рассказов русских либералов-туристов, раздумывать было некогда: в России каждую минуту могла вспыхнуть революция в пользу дела, которое Райнер считал законнейшим из всех дел человеческих и за которое давно решил положить свою голову.

Таков был Райнер, с которым мы мельком встретились в первой книге романа и с которым нам не раз еще придется встретиться.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
СВОИ ЛЮДИ

Наступил вечер великого дня, в который Арапов должен был ввести Розанова к своим людям и при этом случае показать чужого человека.

Это был тяжелый, серый день, без утреннего рассвета и вечерних сумерек; день, непосредственно сменяющий замешкавшуюся ночь и торопливо сгоняемый другою ночью.

Арапов был не в духе. Его что-то расстроило с самого утра, и к тому же он, как человек очень нервный, был весьма чувствителен к атмосферным влияниям.

- Идемте, - сухо сказал он Розанову, взойдя к нему в семь часов вечера.

И они пошли.

Выйдя за ворота, Розанов хотел взять извозчика, но Арапов сказал, что не надо.

Они держали путь прямо к старому казенному зданию.

- Здесь нам надо повидать одного человека, - говорил Арапов, входя под темную арку старого здания.

"Юлия, или подземелья замка Мадзини" и все картинные ужасы эффектных романов лэди Редклиф вставали в памяти Розанова, когда они шли по темным коридорам оригинального дворца. Взошли в какую-то круглую комнату, ощупью добрались до одной двери - и опять коридор, опять шаги раздаются как-то страшно и торжественно, а навстречу никого не попадается. Потом пошли какие-то завороты, лесенки и опять снова коридор. В темноте, да для человека непривычного - точные катакомбы. Наконец впереди мелькнуло серое пятно: это была выходная дверь на какой-то дворик.

Приближаясь к этому выходу, Розанов стал примечать, что по сторонам коридора есть тоже двери, и у одной из них Арапов остановился и стукнул три раза палкой.

В ответ на этот стук послышались сначала очень глухие шаги, потом они раздались близко, и, наконец, дверь отворилась.

Перед посетителями стоял солдат с сальною свечою в руках.

- Дома? - спросил Арапов, бесцеремонно проходя мимо солдата.

- Никак нет, ваше благородие, - ответил денщик.

- Ну, все равно: дай мне, Трошка, огня, я напишу ему записочку.

Солдатик пошел на цыпочках, освещая сальною свечкою длиннейшую комнату, в окна которой светил огонь из противоположного флигеля. За первою комнатою начиналась вторая, немного меньшая; потом третья, еще меньшая и, наконец, опять большая, в которой были растянуты длинные ширмы, оклеенные обойною бумагою.

Везде было очень пусто, даже почти совсем пусто, и только поразительнейший беспорядок последнего покоя придавал ему несколько жилой вид.

- Господин Райнер был у вас нынче? - спросил Арапов.

- Это француз?

- Француз.

- Были-с.

- А черт дома? - спросил еще Арапов, садясь за стол, который столько же мог назваться письменным, сколько игорным, обеденным или даже швальным.

Здесь в беспорядке валялись книги, бумага, недошитый сапог, разбитые игорные карты и тут же стояла тарелка с сухарями и кровяной колбасой, бутылка с пивом и чернильница.

Арапов велел позвать к себе "черта" и оторвал кусок бумаги от какой-то тетради; а Розанов присел было на придвинутое к столу кресло, но тотчас же вместе с ним полетел на пол.

- Садитесь на диван; оно без ножки, - проговорил, засмеявшись, Арапов и опять стал писать.

Из двери, в которую исчез денщик, сопя и покачиваясь, выступила тяжелая, массивная фигура в замасленном дубленом полушубке.

- Это ты, черт? - спросил, не оборачиваясь, Арапов.

- Я-с, - произнесла сиплым голосом фигура.

- Отыщи ты сейчас капитана.

- Слушаю-с.

- Ты знаешь, где он?

- Нет, не знаю-с.

- Ну, разыщи.

Арапов стал складывать записку, а доктор рассматривал стоящего у двери "черта".

Бог знает, что это было такое: роста огромного, ручищи длинные, ниже колен, голова как малый пивной котел, говорит сиплым басом, рот до ушей и такой неприятный, и подлый, и чувственный, и холодно-жестокий.

- На, и иди, - сказал Арапов, подавая "черту" записку, после чего тот сейчас же исчез за дверью.

- У кого это мы были? - спрашивал Арапова Розанов, выходя из-под темной арки на улицу.

- Узнаете, - нехотя ответил Арапов.

- А что это за черт?

- А это, батюшка, артист: иконописанием занимался и бурлаком был, и черт его знает, чем он не был.

- А теперь что он тут делает?

- Ничего, - папиросы нам делает, да паспорта себе ожидает с того света, - отвечал, улыбнувшись, Арапов.

Розанов видел, что "черт" одна из тех многочисленных личностей, которые обитают в Москве, целый век таясь и пресмыкаясь, и понимал, что этому созданию с вероятностью можно ожидать паспорта только на тот свет; но как могли эти ручищи свертывать и подклеивать тонкую папиросную гильзу - Розанов никак не мог себе вообразить, однако же ничего не сказал угрюмому Арапову.

По трехпогибельному тротуару одной из недальних улиц Розанов вместе с Араповым дошли до парадного подъезда одного очень опрятного домика и по чистенькой лесенке, освещенной медною лампочкою, вошли в тепленькую и опрятную квартиру.

Пока человек брал их верхнее платье, в довольно ярко освещенном зальце показался весьма миловидный молодой офицер в несколько длинноватом сюртуке.

В то время некоторое удлинение пол против форменного покроя в известных военных кружках считалось признаком благовоспитанности, солидного либерализма и порядочности.

- Хозяин дома, Казимир Викентьевич Рациборский, - сказал Розанову Арапов, - вам имею честь рекомендовать Дмитрия Петровича Розанова, - добавил он, обращаясь к хозяину.

Рациборский очень любезно пожал руку Розанова и поблагодарил его за знакомство.

- Что ж, никого еще нет? - спросил Арапов, когда они перешли из маленького зальца в столь же маленькую и уютную гостиную.

- Нет, кое-кто есть, - отвечал Рациборский.

- До "швахов" еще долго?

- Да, теперь в начале восьмой; раньше восьми никто не будет, - отвечал скромно хозяин.

Вообще все его слова и манеры были как нельзя более под стать его сюртуку, красноречиво говорили о его благовоспитанности и с первого же раза располагали в его пользу.

- Так время дорого, - заметил Арапов.

- Да, - произнес, улыбаясь, Рациборский, - оно всегда дорого, - и не спеша добавил: - Позвольте попросить вас, господин Розанов, в мою рабочую комнату.

Все втроем они перешли по мягкому ковру в третью комнатку, где стояла кровать хозяина и хорошенькая спальная мебель.

Рациборский подошел к приставленному у стены шкафу красного дерева и не повернул, а подавил внутрь вложенный в двери ключ.

Шкаф открылся и показал другую дверь, которую Рациборский отпер, потянув ключ на себя.

За второю дверью висело толстое зеленое сукно.

Рациборский отдернул за шнурок эту плотную занавеску, и они вошли в большую, ярко освещенную комнату, застланную во весь пол толстым плетеным ковром и с окнами, закрытыми тяжелыми шерстяными занавесками.

Убранство этой комнаты было также весьма мило и изящно, но придавало покою какой-то двойственный характер. Вдоль всей стены, под окнами, стоял длинный некрашеный стол, в котором были в ряд четыре выдвижные ящика с медными ручками. На этом столе помещалось несколько картонных коробок для бумаг, небольшая гальваническая батарея, две модели нарезных пушек, две чертежные доски с натянутыми на них листами ватманской бумаги, доска с закрытым чертежом, роскошная чернильница, портрет Лелевеля, портрет Герцена и художественно исполненная свинцовым карандашом женская головка с подписью:

То Litwinka, dziewica bohater,
Wodz Powstancow: Emilia Plater.
[Это литвинка, девушка-герой,
вождь повстанцев: Эмилия Платер (польск.)
]

Над столом еще висел портретик прекрасной молодой женщины, под которым из того же поэта можно было бы написать:

I nie potrzeba tlumaczyc
Со chcc slyszec, со zobaczyc.
[И не надо объяснять, что я хочу слышать, что увидеть.]

Стол освещался большою солнечною лампою.

Далее, в углублении комнаты, стояли мягкий полукруглый диван и несколько таких же мягких кресел, обитых зеленым трипом. Перед диваном стоял небольшой ореховый столик с двумя свечами. К стене, выходившей к спальне Рациборского, примыкала длинная оттоманка, на которой свободно могли улечься два человека, ноги к ногам. У четвертой стены, прямо против дивана и орехового столика, были два шкафа с книгами и между ними опять тяжелая занавеска из зеленого сукна, ходившая на кольцах по медной проволоке.

- Господа! позвольте мне представить вам новое лицо, которое вы должны принять по-братски, - произнес Рациборский, подводя Розанова за руку к столику, перед которым сидели четыре человека.

Гости встали и вежливо поклонились вошедшим.

- Студент Каетан Слободзиньский с Волыня, - рекомендовал Розанову Рациборский, - капитан Тарас Никитич Барилочка, - продолжал он, указывая на огромного офицера, - иностранец Вильгельм Райнер и мой дядя, старый офицер бывших польских войск, Владислав Фомич Ярошиньский. С последним и вы, Арапов, незнакомы: позвольте вас познакомить, - добавил Рациборский и тотчас же пояснил: - Мой дядя соскучился обо мне, не вытерпел, пока я возьму отпуск, и вчера приехал на короткое время в Москву, чтобы повидаться со мною.

- Да, давно юж не виделись, захотел повидеться, - проговорил бывший офицер польских войск, пожав руки Арапову и Розанову.

Райнер поклонился Розанову, как совершенно незнакомому человеку, и, отойдя, стал у рабочего стола Рациборского.

Арапов сказал Барилочке, что они сейчас заходили к нему и послали за ним "черта", и тотчас же завязал разговор с Ярошиньским, стараясь держаться как-то таинственно, и решительно, и ловко.

Розанов присел на конце длинной оттоманки и стал рассматривать комнату и лиц, в ней находящихся.

Из неодушевленной обстановки он заметил то, что мы упомянули, описывая физиономию рабочего покоя Рациборского. Розанов знал, в какую сферу его вводит новое знакомство, и обратил свое внимание на живых людей, которые здесь присутствовали.

Капитан Барилочка был хохол нехитрой расы, но тип, прямо объясняющий, "звиткиля вон узявся". Если бы Барилочку привезти на полтавскую или на роменскую ярмарку, то непременно бы заговорили: "Дывись, дывись от цэ, як вырядився Фонфачки сынок, що з Козельце".

Капитан был человек крупный, телесный, нрава па вид мягкого, веселого и тоже на вид откровенного. Голос имел громкий, бакенбарды густейшие, нос толстый, глазки слащавые и что в его местности называется "очи пивные". Усы, закрывавшие его длинную верхнюю губу, не позволяли видеть самую характерную черту его весьма незлого, но до крайности ненадежного лица. Лет ему было под сорок.

Студент Слободзиньский был на вид весьма кроткий юноша - высокий, довольно стройный, с несколько ксендзовским, острым носом, серыми умными глазами и очень сдержанными манерами. Ему было двадцать два, много двадцать три года.

Офицер польских войск была фигура показная. Это был тип старопольского пана средней руки. Он имел на вид лет за пятьдесят, но на голове у него была густая шапка седых, буйно разметанных волос. Подбородок его и щеки были тщательно выбриты, а рот совсем закрывался седыми усищами, спускавшимися с углов губ длинными концами ниже челюстей. Высокий, умный, но холодный лоб Ярошиньского был правильно подлиневан двумя почти сходившимися бровями, из которых еще не совсем исчез черный волос молодости, но еще более молодости было в черных, тоже очень умных его глазах. Манеры Ярошиньского были вкрадчивые, но приятные.

Одет он был в суконную венгерку со шнурами и руки почти постоянно держал в широких шароварах со сборами.

Не успел доктор осмотреть эти лица, на что было истрачено гораздо менее времени, сколько израсходовал читатель, пробежав сделанное мною описание, как над суконною занавесою против дивана раздался очень тихий звонок.

- Швахи наступают, - произнес, обращаясь к Рациборскому, Арапов.

Рациборский ничего не ответил, но тотчас же вышел в дверь через свою спальню.

Райнер все стоял, прислонясь к столу и скрестя на груди свои сильные руки; студент и Барилочка сидели молча, и только один Арапов спорил с Ярошиньским.

- Нет-с, - говорил он Ярошиньскому в то время, когда вышел Рациборский и когда Розанов перестал смотреть, а начал вслушиваться. - Нет-с, вы не знаете, в какую мы вступаем эпоху. Наша молодежь теперь не прежняя, везде есть движение и есть люди на все готовые.

- Оповядал мне Ка́зя, оповядал, и шкода мне этих людзей, если они есть такие.

- Как же вы жалеете их? Нужно же кому-нибудь гибнуть за общее дело. Вы же сами сражались ведь за свободу.

- О, да! Мы стары люди: мы не терезнейших... Мы не тэперешнейшего веку, - снисходительно говорил Ярошиньский.

- Да ведь вот то-то и есть несчастье Польши, что она России не знает и не понимает.

- Вот этое что правда, то правда, - подтвердил поляк, зная, что уста его надежно декорированы усами, сквозь которые ничей глаз не заметит презрительно насмешливой улыбки.

- А вот перед вами сколько человек? Один, два, три... ну четвертый, положим, поляк... и все одного мнения, и все пойдем и ляжем...

Под седыми усами, вероятно, опять что-то шевельнулось, потому что Ярошиньский не сразу заговорил:

- Обронь вас Боже, Панове. Я и Казю просил и тебе говору, Каетанцю, - обратился он к студенту, - не руштесь вы. Хи́ба еще мало и польской и российской шляхетной крови пролялось. Седьге тихо, посядайте науки, да молите пана бога. Остружность, велика остружность потребна в такей поре. Народ злый стал. Цо я тутай слышал от Казн и что вы мне говорите, я разумею за дзецинады... за детинство, - пояснил Ярошиньский, очень затрудняясь набором русских слов. - Але як вы можете так зврацать увагу на иньших людзей! Який кольвек блазень, який кольвек лёкай, хлоп, а наигоржей хлоп тыле людзей може загубить, же сам и сотки од них не варт.

- О нет-с! Уж этого вы не говорите. Наш народ не таков, да ему не из-за чего нас выдавать. Наше начало тем и верно, тем несомненно верно, что мы стремимся к революции на совершенно ином принципе.

В комнату снова вошел Рациборский и, подойдя к Арапову, подал ему сложенную бумажку.

- Что это?

- Верно, ваше письмо.

- Какое?

- "Черт" принес, Тараса Никитича отыскивал.

- Вы сказали, что его нет?

- Да, сказал, что нет.

- А там кто у вас?

- Никого еще пока: это "черт" звонил.

- Со to za nazwisko ciekawe? Powiedz mnie, Kaziu, prosze: ciebie, - произнес удивленный старик, обращаясь к племяннику. - Со to jest takiego: chyba juz doprawdy wy i z diablami tutaj poznajomiliscie? [Что это за любопытное имя? Скажи мне, Казя, прошу тебя... Что это значит: неужели вы здесь в самом деле и с чертями спознались? (польск.)] - добавил он, смеючись.

- Да это вот они, мужики, одного "чертом" зовут, - отвечал по-русски Рациборский.

- То-то, а я, як провинцыял, думаю, что может тутейшая наука млодых юж и дьябла до услуг себе забрала, - проговорил, опять играя, старик.

Над занавескою снова раздался мелодический звон, и Рациборский опять ушел через свою спальню.

- Гости? - спросил старик Арапова.

- Верно, гости.

- Все такие, як и вы?

- Нет, там всякие бывают: мы их зовем "швахами".

- Ну, так я к ним; беседуйте себе, - я мое сделал, лучше волю не слышать, ежели не хотите меня послухать, - проговорил шутя старик и поднялся.

Проходя мимо Арапова, он потрепал его, на старческом праве, по плечу и тихо проронил со вздохом:

- Ох глова, глова горячая, не даром тебе згинуты.

Совершив свою манипуляцию и пророческое предсказание над головою Арапова, Ярошиньский ушел в ту же дверь, в которую перед тем вышел его племянник.

Над занавескою опять прозвонило, и вслед за тем голос Рациборского произнес в комнате:

- Идите кто-нибудь, много чужих.

Розанов с изумлением оглядел комнату: Рациборского здесь не было, а голос его раздавался у них над самым ухом.

Арапов и Барилочка расхохотались.

- Механика, батюшка, - произнес Арапов с видом авторитетного старейшинства, - камения глаголят.

В двери, которою до сих пор входили, показался Рациборский и сказал:

- Идите, господа, понемножку; идите вы, Тарас Никитич.

Барилочка встал и исчез за занавескою, над которой по временам раздавался тоненький звон серебряного колокольчика.

- Чего вы смеетесь, Арапов? - спросил Рациборский.

Арапов рассказал в смешном виде розановское удивление при звонках и таинственном зове и вышел из этой комнаты.

- Это простая вешь, я виноват, что не рассказал вам ранее, - любезно проговорил Рациборский. - Я живу один с человеком, часто усылаю его куда-нибудь, а сам сижу постоянно за работою в этой комнате, так должен был позаботиться о некоторых ее удобствах. Отсюда ничего не слышно; этот ковер и мебель удивительно скрадывают звуки, да я и сам заботился, чтобы мне ничто не мешало заниматься; поэтому звонок, который вы здесь слышите, просто соединен, на случай выхода слуги, с наружным колокольчиком. А голос... это просто... видите, - Рациборский подошел к открытому медному отдушнику и пояснил: - это не в печке, а в деревянной стене, печка вот где. Это я сделал, чтобы знать, кто приходит, потому что иногда нет покоя от посетителей. Когда тот конец открыт, здесь все слышно, что говорится в передней. Вы извините, пожалуйста, что я не предупредил вас, здесь нет никаких тайн, - проговорил Рациборский и, пригласив гостей идти в общие комнаты, вышел.

За Рациборским тотчас же ушел за занавеску под звонком Слободзиньский.

Розанов остался один с Райнером.

- Как вам живется, Райнер? - осведомился доктор.

- Благодарю. Какими вы здесь судьбами?

Розанов наскоро сообщил цель своего приезда в Москву и спросил:

- Зачем вы меня не узнали?

- Так, я не сообразил, как мне держаться с вами: вы вошли так неожиданно. Но мы можем сделать вид, что слегка знакомы. Секрет не годится: Пархоменко все сболтнет.

- Да и здесь, может быть, стены слышат, что мы говорим с вами, - прошептал ему на ухо Розанов.

- Идемте однако, - сказал Райнер.

- Пойдемте.

- Нет, вместе нельзя; идите вы вперед, вот в эту дверь: она ведет в буфет, и вас там встретит человек.

Розанов отодвинул занавеску, потом отворил дверь, за нею другую дверь и вышел из шкафа в чистенькую коморочку, где стояла опрятная постель слуги и буфетный шкаф.

Его встретил слуга и через дверь, сделанную в дощатой перегородке, отделявшей переднюю от буфета, проводил до залы.

По зале ходили два господина. Один высокий, стройный брюнет, лет двадцати пяти; другой маленький блондинчик, щупленький и как бы сжатый в комочек. Брюнет был очень хорош собою, но в его фигуре и манерах было очень много изысканности и чего-то говорящего: "не тронь меня". Черты лица его были тонки и правильны, но холодны и дышали эгоизмом и безучастностью. Вообще физиономия этого красивого господина тоже говорила "не тронь меня"; в ней, видимо, преобладали цинизм и половая чувственность, мелкая завистливость и злобная мстительность исподтишка. Красавец был одет безукоризненно и не снимал с рук тонких лайковых перчаток бледнозеленого цвета.

Блондинчик, напротив, был грязноват. Его сухие, изжелта-серые, несколько волнистые волосы лежали весьма некрасиво; белье его не отличалось такою чистотою, как у брюнета; одет он был в пальто без талии, сшитое из коричневого трико с какою-то малиновою искрой. Маленькие серые глазки его беспрестанно щурились и смотрели умно, но изменчиво. Минутою в них глядела самонадеянность и заносчивость, а потом вдруг это выражение быстро падало и уступало место какой-то робости, самоуничижению и задавленности. Маленькие серые ручки и сморщенное серое личико блондина придавали всему ему какой-то неотмываемо грязный и неприятный вид. Словно сквозь кожистые покровы проступала внутренняя грязь.

Розанов, проходя, слегка поклонился этим господам, и в ответ на его поклон брюнет отвечал самым вежливым и изысканным поклоном, а блондин только прищурил глазки.

В гостиной сидели пан Ярошиньский, Арапов, хозяин дома и какой-то рыжий растрепанный коренастый субъект. Арапов продолжал беседу с Ярошиньским, а Рациборский разговаривал с рыжим.

При входе Розанова Рациборский встал, пожал ему руку и потом отрекомендовал его Ярошиньскому и рыжему, назвав при этом рыжего Петром Николаевичем Бычковым, а Розанова - приятелем Арапова.

При вторичном представлении Розанова Ярошиньскому поляк держал себя так, как будто он до сих пор ни разу нигде его не видел.

Не успел Розанов занять место в укромной гостиной, как в зале послышался веселый, громкий говор, и вслед за тем в гостиную вошли три человека: блондин и брюнет, которых мы видели в зале, и Пархоменко.

Пархоменко был черномазенький хлопчик, лет весьма молодых, с широкими скулами, непропорционально узким лбом и еще более непропорционально узким подбородком, на котором, по вычислению приятелей, с одной стороны росло семнадцать коротеньких волосинок, а с другой - двадцать четыре. Держал себя Пархоменко весьма развязным и весьма нескладным развихляем, питал национальное предубеждение против носовых платков и в силу того беспрестанно дергал левою щекою и носом, а в минуты размышления с особенным тщанием и ловкостью выдавливал пальцем свой правый глаз. Лиза нимало не ошиблась, назвав его "дурачком" после меревского бала, на котором Пархоменко впервые показался в нашем романе. Пархоменко был так себе, шальной, дурашливый петербургский хохлик, что называется "безглуздая ледащица".

При входе Пархоменко опять началась рекомендация.

- Прохор Матвеевич Пархоменко, - сказал Рациборский, представив его разом всей компании, и потом поочередно назвал ему Ярошиньского и Розанова.

- А мы давно знакомы! - воскликнул Пархоменко при имени Розанова и протянул ему по-приятельски руку.

- Где же вы были знакомы?

- Мы познакомились нынешним летом в провинции, когда я ездил с Райнером.

- Так и вы, Райнер, старые знакомые с доктором?

- Да, я мельком видел господина Розанова и, виноват, не узнал его с первого раза, - отвечал Райнер.

Рациборский познакомил Розанова с блондином и брюнетом. Брюнета он назвал Петром Сергеевичем Белоярцевым, а блондина Иваном Семеновичем Завулоновым.

"Так и есть, что из семиовчинных утроб", - подумал Розанов, принимая крохотную, костлявую ручку серенького Завулонова, который тотчас же крякнул, зашелестил ладонью по своей желтенькой гривке и, взяв за локоть Белоярцева, потянул его опять в залу.

- Ну, что, Пархом удобоносительный, что нового? - спросил шутливо Арапов Пархоменку.

Пархоменко, значительно улыбнувшись, вытащил из кармана несколько вчетверо свернутых листиков печатной бумаги, ударил ими шутя по голове Арапова и сказал:

- Семь дней всего как из Лондона.

- Что это: "Колокол"?

- А то что ж еще? - с улыбкою ответил Пархоменко и, сев с некоторою, так сказать, либеральною важностию на кресло, тотчас же засунул указательный палец правой руки в глаз и выпятил его из орбиты.

Арапов стал читать новый номер лондонского журнала и прочел его от первой строчки до последней. Все слушали, кроме Белоярцева и Завулонова, которые, разговаривая между собою полушепотом, продолжали по-прежнему ходить по зале.

Начался либеральный разговор, в котором Ярошиньский мастерски облагал сомнениями всякую мысль о возможности революционного успеха, оставляя, однако, всегда незагороженным один какой-нибудь выход. Но зато выход этот после высказанных сомнений Ярошиньского во всем прочем незаметно становился таким ясным, что Арапов и Бычков вне себя хватались за него и начинали именно его отстаивать, уносясь, однако, каждый раз опрометчиво далее, чем следовало, и открывая вновь другие слабые стороны. Ярошиньский неподражаемо мягко брал их за эти нагие бока и, слегка пощекочивая своим скептицизмом, начал обоих разом доводить до некоторого бешенства.

- Все так, все так, - сказал он, наконец, после двухчасового спора, в котором никто не принимал участия, кроме его, Бычкова и Арапова, - только шкода людей, да и нима людей. Что ж эта газета, этиих мыслей еще никто в России не понимает.

- Что! что! Этих мыслей мы не понимаем? - закричал Бычков, давно уже оравший во всю глотку. - Это мысль наша родная; мы с ней родились; ее сосали в материнском молоке. У нас правда по закону свята, принесли ту правду наши деды через три реки на нашу землю. Еще Гагстгаузен это видел в нашем народе. Вы думаете там, в Польше, что он нам образец?.. Он нам тьфу! - Бычков плюнул и добавил: - вот что он нам теперь значит.

Ярошиньский тихо и внимательно глядел молча на Бычкова, как будто видя его насквозь и только соображая, как идут и чем смазаны в нем разные, то без пардона бегущие, то заскакивающие колесца и пружинки; а Бычков входил все в больший азарт.

Так прошло еще с час. Говорил уж решительно один Бычков; даже араповским словам не было места.

"Что за черт такой!" - думал Розанов, слушая страшные угрозы Бычкова. Это не были нероновские желания Арапова полюбоваться пылающей Москвою и слушать стон и плач des boyards moskovites [московских бояр (фр.)].

Араповские стремления были нежнейшая сентиментальность перед тем, чего желал Бычков. Этот брал шире:

- Залить кровью Россию, перерезать все, что к штанам карман пришило. Ну, пятьсот тысяч, ну, миллион, ну, пять миллионов, - говорил он. - Ну что ж такое? Пять миллионов вырезать, зато пятьдесят пять останется и будут счастливы.

- Пятьдесят пять не останется, - заметил Ярошиньский.

- Отчего так?

- Так. Вот мы, например, первые такей революции не потршебуем: не в нашем характере. У нас земя купиона, альбо тож унаследована. Кажден повинен удовольниться тим, цо ему пан Бог дал, и благодарить его.

- Ну, это у вас... Впрочем, что ж: отделяйтесь. Мы вас держать не станем.

- И Литва теж такей революции не прагнет.

- И Литва пусть идет.

- И козаччина.

- И она тоже. Пусть все отделяются, кому с нами не угодно. Мы старого, какого-то мнимого права собственности признавать не станем; а кто не хочет с нами - живи сам себе. Пусть и финны, и лифляндские немцы, пусть все идут себе доживать свое право.

- Запомнил паи мордву и цыган, - заметил, улыбаясь, Ярошиньский.

- Все, все пусть идут, мы с своим народом все сделаем...

- А ваш народ собственности не любит?

Бычков несколько затруднился, но тотчас же вместо ответа сказал:

- Читайте Гагстгаузена: народ наш исповедует естественное право аграрного коммунизма. Он гнушается правом поземельной собственности.

- Правда так, Панове? - спросил Ярошимьский, обращаясь к Розанову, Райнеру, Барилочке, Рациборскому, Пархоменке и Арапову.

- Да, правда, - твердо ответил Арапов.

- Да, - произнес так же утвердительно и с сознанием Пархоменко.

- Мое дело - "скачи, враже, як мир каже", - шутливо сказал Барилочка, изменяя одним русским словом значение грустной пословицы: "Скачи, враже, як пан каже", выработавшейся в дни польского панованья. - А что до революции, то я и душой и телом за революцию.

Оба молодые поляка ничего не сказали, и к тому же Рациборский встал и вышел в залу, а оттуда в буфет.

- Ну, а вы, пане Розанов? - вопросил Ярошиньский.

- Для меня, право, это все ново.

- Ну, однако, як вы уважаете на то?

- Я знаю одно, что такой революции не будет. Утверждаю, что она невозможна в России.

- От чловек, так чловек! - радостно подхватил Ярошиньский: - Россия повинна седзець и чакаць.

- А отчего-с это она невозможна? - сердито вмешался Бычков.

- Оттого, что народ не захочет ее.

- А вы знаете народ?

- Мне кажется, что знаю.

- Вы знаете его как чиновник, - ядовито заметил Пархоменко.

- А! Так бы вы и сказали: я бы с вами и спорить не стал, - отозвался Бычков. - Народ с служащими рускими не говорит, а вы послушайте, что народ говорит с нами. Вот расспросите Белоярцева или Завулонова: они ходили по России, говорили с народом и знают, что народ думает.

- Ничего, значит, народ не думает, - ответил Белоярцев, который незадолго перед этим вошел с Завулоновым и сел в гостиной, потому что в зале человек начал приготовлять закуску. - Думает теперича он, как ему что ни в самом что ни есть наилучшем виде соседа поприжать.

- По-душевному, милый человек, по-душевному, по-Божинному, - подсказал в тон Белоярцеву Завулонов.

Оба они чрезвычайно искусно подражали народному говору и этими короткими фразами заставили всех рассмеяться.

- Закусить, господа, - пригласил Рациборскнй.

Господа проходили в залу группами и доканчивали свои разговоры.

- Конечно, мы ему за прежнее благодарны, - говорил Ярошиньскому Бычков, - но для теперешнего нашего направления он отстал; он слаб, сентиментален; слишком церемонлив. Размягчение мозга уж чувствуется... Уж такой возраст... Разумеется, мы его вызовем, но только с тем, чтобы уж ом нас слушал.

- Да, - говорил Райнеру Пархоменко, - это необходимо для однообразия. Теперь в тамошних школах будут читать и в здешних. Я двум распорядителям уж роздал по четыре экземпляра "звезд" и Фейербаха на школу, а то через вас вышлю.

- Да вы еще останьтесь здесь на несколько дней.

- Не могу; то-то и есть, что не могу. Птицын пишет, чтобы я немедленно ехал: они там без меня не знают, где что пораспахано.

- Так или нет? - раболепно спрашивал, проходя в двери, Завулонов Белоярцева.

- Я постараюсь, Иван Семенович, - отвечал приятным баском Белоярцев.

- Пожалуйста, - приставал молитвенно Завулонов, - мне только бы с нею развязаться, и черт с ней совсем. А то я сейчас сяду, изображу этакую штучку в листик или в полтора. Только бы хоть двадцать пять рубликов вперед.

- Да уж я постараюсь, - отвечал Белоярцев, а Завулонов только крякнул селезнем и сделал движение, в котором было что-то говорившее: "Знаем мы, как ты, подлец, постараешься! Еще нарочно отсоветуешь".

Как только все выпили водки, Ярошиньский ударил себя в лоб ладонью и проговорил:

- О до сту дьзяблов; и запомнил потрактовать панов моей старопольской водкой; не пейте, Панове, я зараз, - и Ярошиньский выбежал.

Но предостережение последовало поздно: паны уже выпили по рюмке. Однако, когда Ярошиньский появился с дорожною фляжкою в руках и с серебряною кружечкою с изображением Косцюшки, все еще попробовали и "польской старки".

Первого Ярошиньский попотчевал Розанова и обманул его, выпив сам рюмку, которую держал в руках.

Райнер и Рациборский не пили "польской старки", а все прочие, кроме Розанова, во время закуски два раза приложились к мягкой, маслянистой водке, без всякого сивушного запаха. Розанов не повторил, потому что ему показалось, будто и первая рюмка как-то уж очень сильно ударила ему в голову.

Ярошиньский выпил две рюмки и за каждою из них проглотил по маленькой сахарной лепешечке.

Он ничего не ел; жаловался на слабость старого желудка.

А гости сильно опьянели, и опьянели сразу: языки развязались и болтали вздор.

- Пейте, Райнер, - приставал Арапов.

- Я никогда не пью и не могу пить, - спокойно отвечал Райнер.

- Эх вы, немец!

- Что немец, - немец еще пьет, а он баба, - подсказал Бычков. - Немец говорит: Wer liebt nicht Wein, Weib und Gesang, der bleibt ein Narr sein Leben lang! [Кто не любит вина, женщин и песен, тот глупец на всю жизнь (нем.)]

Райнер покраснел.

- А пан Райнер и женщин не любит? - спросил Ярошиньский.

- И песен тоже не люблю, - ответил, мешаясь, застенчивый в подобных случаях Райнер.

- Ну да. Пословица как раз по шерсти, - заметил неспособный стесняться Бычков.

Райнера эта новая наглость бросила из краски в мертвенную бледность, но он не сказал ни слова.

Ярошиньский всех наблюдал внимательно и не давал застыть живым темам. Разговор о женщинах, вероятно, представлялся ему очень удобным, потому что он его поддерживал во время всего ужина и, начав полушутя, полусерьезно говорить об эротическом значении женщины, перешел к значению ее как матери и, наконец, как патриотки и гражданки.

Райнер весь обращался в слух и внимание, а Ярошиньский все более и более распространялся о значении женщин в истории, цитировал целые латинские места из Тацита, изобличая познания, нисколько не отвечающие званию простого офицера бывших войск польских, и, наконец, свел как-то все на необходимость женского участия во всяком прогрессивном движении страны.

- Да, у нас есть женщины, - у нас была Марфа Посадница новгородская! - воскликнул Арапов.

- А что было, то не есть и не пишется в реестр, - ответил Ярошиньский.

Между тем со стола убрали тарелки, и оставалось одно вино.

- Цели Марфы Посадницы узки, - крикнул Бычков. - Что ж, она стояла за вольности новгородские, ну и что ж такое? Что ж такое государство? - фикция. Аристократическая выдумка и ничего больше, а свобода отношений есть факт естественной жизни. Наша задача и задача наших женщин шире. Мы прежде всех разовьем свободу отношений. Какое право неразделимости? Женщина не может быть собственностью. Она родится свободною: с каких же пор она делается собственностью другого?

Розанов улыбнулся и сказал:

- Это напоминает старый анекдот из римского права: когда яблоко становится собственностью человека: когда он его сорвал, когда съел или еще позже?

- Что нам ваше римское право! - еще пренебрежительнее крикнул Бычков. - У нас свое право. Наша правда по закону свята, принесли ту правду наши деды через три реки на нашу землю.

- У нас такое право: запер покрепче в коробью, так вот и мое, - произнес Завулонов.

- Мы брак долой.

- Так зачем же наши женщины замуж идут? - спросил Ярошиньский.

- Оттого, что еще неурядица пока во всем стоит; а устроим общественное воспитание детей, и будут свободные отношения.

- Маткам шкода будет детей покидать.

- Это вздор: родительская любовь предрассудок - и только. Связь есть потребность, закон природы, а остальное должно лежать на обязанностях общества. Отца и матери, в известном смысле слова, ведь нет же в естественной жизни. Животные, вырастая, не соображают своих родословных.

У Райнера набежали на глаза слезы, и он, выйдя из-за стола, прислонился лбом к окну в гостиной.

- У женщины, с которой я живу, есть ребенок, но что это до меня касается?..

Становилось уж не одному Райнеру гадко.

Ярошиньский встал, взял из-за угла очень хорошую гитару Рациборского и, сыграв несколько аккордов, запел:

Kwarta da polkwarty,
То poltory kwarty,
A jeszcze polkwarty,
To bgdzie dwie kwarty.
О la! о la!
To bedzie dwie kwarty.
[Кварта и полкварты -
Полторы кварты,
А еще полкварты -
Будет две кварты.
О ля! о ля!
Будет две кварты (польск.)
]

Белоярцев и Завулонов вполголоса попробовали подтянуть refrain.

Ярошиньский сыграл маленькую вариацийку и продолжал:

Terazniejsze chlopcy,
То со wietrzne mlyny,
Lataja od jednei
Do drugiej dziewczyny.
О la! о la!
Do drugiej dziewczyny.
[Нынешние хлопцы,
Как ветряные мельницы,
Летают от одной
До другой девчины.
О ля! о ля!
До другой девчины (польск.)
]

Белоярцев и Завулонов хватили:

О ля! о ля!
До другой девчины.

Песенка пропета.

Ярошиньский заиграл другую и запел:

Wypil Kuba,
Do Jakoba,
Pawel do Michala
Cupu, lupy,
Lupu, cupu,
Kompanja cala.
[Выпил Куба
За здоровье Якова,
Павел за Михаила.
Цупу, лупу,
Лупу, цупу,
Вот и целая компания (польск.)
]

- Нуте, российскую, - попросил Ярошиньский.

Белоярцев взял гитару и заиграл "Ночь осеннюю".

Спели хором.

- Вот еще, як это поется: "Ты помнишь ли, товарищ славы бранной!" - спросил Ярошиньский.

- Э, нет, черт с ними, эти патриотические гимны! - возразил опьяневший Бычков и запел, пародируя известную арию из оперы Глинки:

Славься, свобода и честный наш труд!

- О, сильные эти российские спевы! Поментаю, як их поют на Волге, - проговорил Ярошиньский.

Гитара заныла, застонала в руках Белоярцева каким-то широким, разметистым стоном, а Завулонов, зажав рукою ухо, запел:

Эх, что ж вы, ребята, призауныли;
Иль у вас, ребята, денег нету?

Арапов и Бычков были вне себя от восторга.

Арапов мычал, а Бычков выбивал такт и при последних стихах запел вразлад:

Разводите, братцы, огонь пожарчее,
Кладите в огонь вы мого дядю с теткой,
Тут-то дядя скажет: "денег много";
А тетушка скажет: "сметы нету".

У Бычкова даже рот до ушей растянулся от удовольствия, возбужденного словами песни. Выражение его рыжей физиономии до отвращения верно напоминало морду борзой собаки, лижущей в окровавленные уста молодую лань, загнанную и загрызенную ради бесчеловечной человеческой потехи.

Русская публика становилась очень пьяна: хозяин и Ярошиньский пили мало; Слободзиньский пил, но молчал, а Розанов почти ничего не пил. У него все ужасно кружилась голова от рюмки польской старки.

Белоярцев начал скоромить.

Он сделал гримасу и запел несколько в нос солдатским отхватом:

Ты куды, куды, еж, ползешь?
Ты куды, куды, собачий сын, идешь?
Я иду, иду на барский двор,
К Акулини Степановне,
К Лизавети Богдановне.

- "Стук, стук у ворот", - произнес театрально Завулонов.

- "Кто там?" - спросил Белоярцев.

Завулонов отвечал:

- "Еж".

- "Куда, еж, ползешь?"

- "Попить, погулять, с красными девушками поиграть".

- "Много ли денег несешь?"

- "Грош".

- "Ступай к черту, не гож".

Пьяный хор подхватил припевом, в котором "еж" жаловался на жестокость красных девушек, старух и молодушек.

Это была такая грязь, такое сало, такой цинизм и насмешка над чувством, что даже Розанов не утерпел, встал и подошел к Райнеру.

Через несколько минут к ним подошел Ярошиньский.

- Какое знание народности! - сказал он по-французски, восхищаясь удалью певцов.

- Только на что оно употребляется, это знание, - ответил Розанов.

- Ну, молодежь... Что ее осуждать строго, - проговорил снисходительно Ярошиньский.

А певцы все пели одну гадость за другою и потом вдруг заспорили. Вспоминали разные женские и мужские имена, делали из них грязнейшие комбинации и, наконец, остановись на одной из таких пошлых и совершенно нелепых комбинаций, разделились на голоса. Одни утверждали, что да, а другие, что нет.

На сцене было имя маркизы: Розанов, Ярошиньский и Райнер это хорошо слышали.

- Что там спорить, - воскликнул Белоярцев: - дело всем известное, коли про то уж песня поется; из песни слова не выкинешь, - и, дернув рукою по струнам гитары, Белоярцев запел в голос "Ивушки":

Ты Баралиха, Баралиха,
Шальная голова,
Что ж ты, Баралиха,
Невесела сидишь?
- Что ж ты, Баралиха,
Невесела сидишь?

подхватывал хор и, продолжая пародию, пропел подлейшее предположение о причинах невеселого сиденья "Баралихи".

Розанов пожал плечами и сказал:

- Это уж из рук вон подло.

Но Райнер совсем не совладел собой. Бледный, дрожа всем телом, со слезами, брызнувшими на щеки, он скоро вошел в залу и сказал:

- Господа, объявляю вам, что это низость.

- Что такое? - спросили остановившиеся певцы.

- Низость, это низость - ходить в дом к честной женщине и петь на ее счет такие гнусные песни. Здесь нет ее детей, и я отвечаю за нее каждому, кто еще скажет на ее счет хоть одно непристойное слово.

Вмешательством Розанова, Ярошиньского и Рациборского сцена эта прекращена без дальнейших последствий.

Райнера увели в спальню Рациборского; веселой компании откупорили новую бутылку.

Но у певцов уже не заваривалось новое веселье. Они полушепотом подтрунивали над Райнером и пробовали было запеть что-то, чтобы не изобличать своей трусости и конфуза, но уж все это не удавалось, и они стали собираться домой.

Только не могли никак уговорить идти Барилочку и Арапова. Эти упорно отказывались, говоря, что у них здесь еще дело.

Бычков, Пархоменко, Слободзиньский, Белоярцев и Завулонов стали прощаться.

- Вы не сердитесь, Райнер, - увещательно сказал Белоярцев.

- Я и не сердился, - отвечал тот вежливо.

- То-то, это ведь смешно.

- Ну, это мое дело, - проговорил Райнер, высвобождая слегка свою руку из руки Белоярцева.

Переходя через залу, компания застала Арапова и Барилочку за музыкальными занятиями.

Барилочка щипал без толку гитару и пел:

Попереду иде Согайдачный,
Що проминав жинку
На тютюн да люльку,
Необачный.

А Арапов дурел:

Славься, свобода и честный наш труд!

Как их ни звали, чем ни соблазняли "в ночной тишине", - "дело есть", - отвечал коротко Арапов и опять, хлопнув себя ладонями по коленям, задувал:

Славься, свобода и честный наш труд!

А Барнлочка в ответ на приглашение махал головой и ревел:

Эй, вирныся, Согайдачный,
Возьми свою жинку,
Подай мою люльку,
Необачный.

Бычков пошел просить Розанова, чтобы он взял Арапова.

Когда он вошел в спальню Рациборского, Райнер и Розанов уже прощались.

- Вот то-то я и мувю, - говорил Ярошиньский, держа в своей руке руку Розанова.

- Да. Надо ждать; все же теперь не то, что было. "Сила есть и в терпенье". Надо испытать все мирные средства, а не подводить народ под страдания.

- Так, так, - утверждал Ярошииьский.

- По крайней мере верно, что задача не в том, чтобы мстить, - тихо сказал Райнер.

- Народ и не помышляет ни о каких революциях.

- Так, так, - хлопы всегда хлопы.

- Нет, не то, а они благодарны теперь, - вот что.

- Так, так, - опять подтвердил Ярошиньский, - як это от разу видать, что пан Розанов знает свою краину.

- К черту этакое знание! - крикнул Бычков. - Народ нужно знать по его духу, а в вицмундире его не узнают.

Райнер и Розанов пошли вон, ничего не отвечая на эту выходку.

- Ой, шкода людей, шкода таких отважных людей, як вы, - говорил Ярошиньский, идучи сзади их с Бычковым. - Цалый край еще дикий.

- Мы на то идем, - отвечал Бычков. - Отомстим за вековое порабощение и ляжем.

- Жалую вас, вельми жалую.

- На наше место вырастет поколение: мы удобрим ему почву, мы польем ее кровью, - яростно сказал Бычков и захохотал.

Ярошиньский только пожал ему сочувственно руку.

Прощаясь, гости спрашивали Ярошиньского, увидятся ли они с ним снова.

- Я мыслю, я мыслю, - это як мой племянник. Як не выгонит, так я поседю еще дней кильки. Do jutra [До завтра (польск.)], - сказал он, прощаясь с Слободзиньским.

- Do jutra, - ответил Слободзиньский, и компания, топоча и шумя, вышла на улицу.

У ворот дома капитанши Давыдовской компания приглашала Розанова и Арапова ехать провести повеселее ночку.

Розанов наотрез отказался, а Райнера и не просили.

- Отчего вы не едете? - приставал Арапов к Розанову.

- Полноте, у меня семья есть.

- Что ж такое, семья? И у Белоярцева есть жена, и у Барилочки есть жена и дети, да ведь едут же.

- А я не поеду - устал и завтра буду работать.

Компания села. Суетившийся Завулонов занял у Розанова три рубля и тоже поехал.

По улице раздавался пьяный голос Барилочки, кричавшего:

Мени с жинкою не возиться,
А тютюн да люлька
Казаку в дорози
Знадобится.

Чтоб отвязаться от веселого товарищества, Райнер зашел ночевать к Розанову, в кабинет Нечая.

ГЛАВА ПЯТАЯ
ПАТЕР РОДЕН И АББАТ Д'ЕГРИНЬИ

Как только орава гостей хлынула за двери квартиры Рациборского, Ярошиньский быстро повернулся на каблуках и, пройдя молча через зал, гостиную и спальню, вошел в уединенную рабочую хозяина.

Ласковое и внимательное выражение с лица Ярошиньского совершенно исчезло: он был серьезен и сух.

Проходя по гостиной, он остановился и, указав Рациборскому на кучу пепла и сора, сказал:

- Велите убрать эту мерзость.

Рациборский поклонился и вернулся к человеку, а Ярошиньский вошел в рабочую.

Через десять минут Рациборский два раза стукнул в дверь этой комнаты.

- Войдите, - отвечал изнутри голос Ярошиньского по-польски.

Но Ярошиньского здесь не было. Не было здесь добродушного седого офицера бывших войск польских. По комнате быстрыми шагами ходил высокий сухой человек лет тридцати пяти или сорока. Его черные как смоль и блестящие волосы изредка начинали покрываться раннею серебряною искрой. Судя по живому огню глаз и живости движений, седина очень торопилась сходить на эту, под бритву остриженную, голову. Лицо незнакомца дышало энергией. Его далеко выдававшийся вперед широкий подбородок говорил о воле, прямые и тонкие бледные губы - о холодности и хитрости, а прекрасный, гордый польский лоб с ранними, характерно ломавшимися над тонким носом морщинами - о сильном уме и искушенном тяжелыми опытами прошлом.

Теперь на том, кого мы до сих пор называли Ярошиньским, был надет длинный черный сюртук. Толсто настеганная венгерка, в которой он сидел до этого времени, лежала на диване, а на столе, возле лампы, был брошен артистически устроенный седой клочковатый парик и длинные польские усы.

Рациборский, взойдя, переложил ключ и запер за собою дверь. Он дернул было занавеску другой двери, что вела в буфет, но Ярошиньский сказал:

- Здесь уже заперто.

Рациборский подошел к печке и, заложив назад руки, стал молча.

- Велите ложиться спать лакею, - сказал Ярошиньский, продолжая быстро ходить по комнате и смотря в пол.

- Михаль! ложись спать, - крикнул по-польски Рациборский в фальшивый отдушник и, тотчас же закрыв его войлочным колпачком, лежавшим на шкафе, стал снова у печки.

С минуты выхода гостей здесь все говорили по-польски.

Прошло более часа, как загадочный человек сделал последнее домашнее распоряжение, а он все ходил по комнате, опустив на грудь свою умную голову и смотря на схваченные спереди кисти белых рук. Он был необыкновенно интересен: его длинная черная фигура с широко раздувающимися длинными полами тонкого матерчатого сюртука придавала ему вид какого-то мрачного духа, а мрачная печать, лежавшая на его белом лбу, и неслышные шаги по мягкому ковру еще более увеличивали это сходство. Он не ходил, а точно летал над полом на своих черных, крылообразно раздувающихся фалдах.

Рациборский стоял молча. Столовые часы мелодически прозвонили три раза.

- Это все, что я видел? - спросил незнакомец, продолжая ходить и смотреть на свои опущенные к коленям руки.

- Это все, пан каноник, - отвечал тихо, но с достоинством Рациборский.

- Странно.

- Это так есть.

Опять началось долгое молчание.

- И другого ничего?

- Ксендз каноник может мне верить.

- Я верю, - отвечал каноник и после долгой паузы сказал: - Я желаю, чтобы вы мне изложили, почему вы так действовали, как действуете.

- Я сходился и наблюдал; более я ничего не мог делать.

- Почему вы уверены, что, кроме этих господ, нет других удобных людей?

- Я с ними сходился: здешние почти все в этом роде,

- В этих родах скажите: они все разно мыслят.

- Таковы все; у них что ни человек, то партия.

По тонким губам каноника пробежала презрительная улыбка.

- Нужно выбрать что-нибудь поэффектнее и поглупее. Эти скоты ко всему пристанут.

Каноник опять походил и добавил:

- Арапов и рыжий весьма удобные люди.

- Фразеры.

- А что вам до этого? - сказал каноник, остановясь и быстро вскинув голову.

- С ними ничего нельзя сделать.

- Отчего?

- Пустые люди: всех выдадут и все испортят,

- А вам что за дело?

- Общество очень скоро поймет их.

- А пока поймет?

- Они попадутся.

- А вам что за дело?

- И перегубят других.

- Вам что за дело? Что вам за дело? - спрашивал с ударением каноник.

Рациборский молчал.

- Ваше дело не рассуждать, а повиноваться: законы ордена вам известны?

- Я прошу позволения...

- Вы должны слушать, молчать.

- Ксендз каноник Кракувка! - вспыльчиво вскрикнул Рациборский.

- Что, пан поручик московской службы? - с презрительной гримасой произнес Кракувка, оглянувшись через плечо на Рациборского.

Рациборский вздохнул, медленно провел рукою по лбу и, сделав шаг на середину комнаты, спокойно сказал:

- Я прошу извинения.

- Прощения, а не извинения, - сухо заметил каноник, не обращая никакого внимания на Рациборского.

- Я прошу прощения, - выговорил молодой человек.

Каноник не ответил ни слова и продолжал ходить молча.

- Принесите мне стакан воды с сиропом, - проговорил он через несколько минут.

Рациборский вышел, и пока он возвратился, Кракувка что-то черкнул карандашом в своем бумажнике.

- Вы дурно действовали, - начал Кракувка, выпив воды и поставив стакан на стол.

- Здесь ничего нельзя делать.

- Неправда; дураков можно заставлять плясать, как кукол. Зачем они у вас собираются?

- Они любят сходиться.

- Бездельники! Что ж, они думают, зачем они собираются у вас?

- Им кажется, что они делают революцию.

- Только и умно, что вы тешите их этой обстановкой. Но что они ничего не делают - это ваша вина.

- Ксендз каноник многого от меня требует.

- Многого? - с презрением спросил Кракувка, - Они бредят коммунизмом своего народа, да?

- Да.

- Так я им завтра дам, что делать, - сказал с придыханием Кракувка.

- Но и это не все; лучшие, умнейшие из них не пойдут на это.

- А зачем вам лучшие? Зачем вам этот лекарь?

- Мне его рекомендовал Арапов.

- Это очень глупо: он только может мешать.

- Он знает страну.

- Надо держать крепче тех, которые меньше знают. У вас есть Арапов, рыжий, этот Пархоменко и капитан, да Райнер, - помилуйте, чего ж вам? А что эти Белоярцев и Завулонов?

- Трусы.

- Совсем трусы?

- Совсем трусы и не глупы.

- Гм! Ну, этих можно бросить, а тех можно употребить в дело. При первой возможности, при первом случае пустить их. Каждый дурак имеет себе подобных.

- Райнер не дурак.

- Энтузиаст и неоплатоник, - это все равно, что и дурак: материал лепкий.

- Розанов тоже умен.

- Одолжить его. В чем он нуждается?

- Он ищет места.

- Дать ему место. Послезавтра вышлите мне в Петербург его бумаги, - и он может пригодиться. Ваше дело, чтоб он только знал, что он нам обязан. А что это за маркиза?

- Женщина очень пылкая и благородная.

- А, это прекрасно.

- Она "белая".

- Это все равно.

- Она ни к чему не годна: только суетится.

- Надо ее уверить, что она действует.

- Она это и так думает.

- И прекрасно. Спутать их как можно больше.

- Ксендз каноник...

- Пан поручик!

- Между ними есть честнейшие люди. Я не смею возражать ничего против всех, но Розанова, Райнера и маркизу... за что же их? Они еще могут пригодиться.

- Кому? кому? - опять с придыханием спросил каноник. - Этой шизме вы бережете людей. Ей вы их сберегаете?

- Я не могу не уважать человеческих достоинств во всяком.

- Кто хвалит чужое, тот уменьшает достоинства своего.

- Они также могут содействовать человеческому счастью.

Каноник остановился посреди комнаты, заложил назад руки и, закинув голову, спросил:

- Вы веруете в чистоту и благость стремлений общества Иисусова?

- Свято верую, - отвечал с искренним убеждением Рациборский.

- Так помните же, - подлетая на своих черных крыльях к Рациборскому, начал каноник, - помните, что со времен Поссевина нам нет здесь места, и мы пресмыкаемся здесь или в этом шутовском маскараде (ксендз указал на свой парик и венгерку), или в этом московском мундире, который хуже всякого маскарада. Помните это!

- Я помню.

- Австрия, эта проклятая ракушанка, дает нам приют, а в нашей хваленой России мы хуже жидов.

- Они не понимают святых забот общества.

- Так надо, чтоб они их поняли, - произнес, захохотав, Кракувка. - Первый случай, и в ход всех этих дураков. А пока приобретайте их доверие.

- Это, ксендз каноник, не стоит труда: эти готовы верить всякому и никем не пренебрегают - даже "чертом".

- И отлично; нет ли еще где жида крещеного?

- Может быть, найдут.

- И отлично. Чего же вам? С таким-то материалом не заложить постройки!

- Я искал других людей.

- Лучше этих не надо. Полезнее дураков и энтузиастов нет. Их можно заставить делать все.

- Глупое, - сказал Рациборский.

- Ничего умного и не надо нам; поручик не стоит au courant [на одном уровне (фр.)] с интересами отечества.

Рациборский грустно молчал.

Кракувка остановился, посмотрел на него и, медленно подойдя к висевшему над столом женскому портрету, сказал с расстановкой:

- Урсула слишком поторопилась дать свое слово: она не может быть и никогда не будет женою нерешительного человека.

Рациборский встрепенулся и взглянул на ксендза умоляющим взором.

- Дайте мне еще воды, и простимся, - день наступает, - тихо произнес Кракувка.

Если читатель вообразит, что весь описанный нами разговор шел с бесконечными паузами, не встречающимися в разговорах обыкновенных людей, то ему станет понятно, что при этих словах сквозь густые шторы Рациборского на иезуитов взглянуло осеннее московское утро.

В десять часов Ярошиньский давал аудиенцию некоему Доленговскому, пожилому человеку, занимающемуся в Москве стряпческими делами.

Главным предметом разговора было внушение Доленговскому строгой обязанности неуклонно наблюдать за каждым шагом Рациборокого и сообщать обо всем Ярошиньскому, адресуя в Вену, poste-restante [до востребования (фр.)], на имя сеньора Марцикани.

Потом дана была аудиенция Слободзиньскому, на которой молодому человеку, между прочим, было велено следить за его университетскими товарищами и обо всем писать в Париж патеру Кракувке, rue St.-Sulpice [улица Сен-Сюльпис (фр.)], № 6, для передачи Ярошиньокому.

При этом Слободзиньскому оставлена некоторая сумма на безнуждное житье в университете.

В двенадцать часов Рациборский проводил Ярошиньского на петербургскую железную дорогу, постоял у барьера, пока тронулся поезд, и, кивнув друг другу, иезуит подчиненный расстался с иезуитом начальником.

Едучи с Рациборским на железную дорогу, Кракувка объявил, что он должен брать отпуск за границу и готовиться в Париж, где он получит обязанности более сообразные с его характером, а на его место в Москву будет назначено другое лицо.


Эту ночь не опали еще Розанов и Райнер.

Райнер говорил, что в Москве все ненадежные люди, что он ни в ком не видит серьезной преданности и что, наконец, не знает даже, с чего начинать. Он рассказывал, что был у многих из известных людей, но что все его приняли холодно и даже подозрительно.

- Это же, - добавлял Райнер, - все деморализовано до конца.

Райнер очень жалел, что он сошелся с Пархоменко; говорил, что Пархоменко непременно напутает чего-нибудь скверного, и сетовал, что он никому ни здесь, ни в Петербурге, ни в других местах не может открыть глаз на этого человека.

Вообще Райнер казался как-то разбитым, и при ночном разговоре с Розановым на него будто находили порою столбняки.

Розанов решительно говорил, что надо все бросить и не возиться, что никаких элементов для революции нет.

Райнер слушал терпеливо все, что Розанов сообщал ему о настроении народа и провинциального общества но не мог отказаться от своей любимой идеи произвести социально-демократический переворот, начав его с России.

- Все это так, но мы ведь не знаем, что народ думает, - говорил он.

- Отчего ж не знаем?

- Да так. Мы слышим, что он говорит, а не знаем, что он думает.

О партии московских умеренных Райнер отозвался с сострадательной улыбкой, что на них вовсе нечего рассчитывать.

- Или кабинетные мумии, или шуты, - говорил он: - та же фраза, та же рисовка, и ничего более. Вот поедемте в воскресенье к маркизе - там разный народ бывает, - увидите сами.

- Как она так рискует, принимая людей, за которыми, наверное, уже смотрят?

- Ах, ничем она не рискует) там ничего не делают, только болтают.

- Она, говорят, всегда была близка с передовыми людьми.

- Лжет, как мавзолей, - ничему верить нельзя,

- Так из-за чего же она бьется?

- Все это эффекты, и ничего более. Да вот присмотритесь, сами увидите, - добавил он и, закрыв глаза, задремал в кресле в то самое время, когда Рациборский подал Кракувке второй стакан воды с морсом.

На следующее утро Розанов познакомил Райнера с Нечаем и его женою.

Райнер им очень понравился, а Нечай тоже произвел на него хорошее впечатление.

Рациборский отдал Розанову визит на другой день после отъезда Кракувки.

Он был необыкновенно мил, любезен и так деликатно вызвался помочь Розанову в получении пока ординаторского места, что тот и не заметил, как отдал Рациборскому свои бумаги, немедленно уехавшие в Петербург к галицийскому помещику Ярошиньскому.

Рациборский между слов узнал, что Розанов скоро познакомится с маркизой, и сказал, что ему будет очень приятно с ним там встречаться, что это дом очень почтенный.

ГЛАВА ШЕСТАЯ
УГЛЕКИСЛЫЕ ФЕИ ЧИСТЫХ ПРУДОВ

На Чистых Прудах все дома имеют какую-то пытливую физиономию. Все они точно к чему-то прислушиваются и спрашивают: "что там такое?" Между этими домами самую любопытную физиономию имел дом полковника Сте - цкого. Этот дом не только спрашивал: "что там такое?", но он говорил: "ах, будьте милосердны, скажите, пожалуйста, что там такое?"

Дом этот состоял из главного двухэтажного корпуса, выходившего на Чистые Пруды, и множества самых странных флигелей, настроенных в середине двора.

В бельэтаже главного дома обитала маркиза Ксения Григорьевна де Бараль с сыном, девятнадцатилетним маркизом, и двумя взрослыми дочерьми, девицами.

В нижнем этаже жил либеральный московский архитектор, Истукарий Михайлович Брюхачев, с молоденькою женою и недавно произошедшим от сего союза приплодом.

Во флигелях местилось множество самых разнородных людей, но самый большой из этих флигелей занимали пять сестер Ярославцевых: Серафима Романовна, Рогнеда Романовна, Ариадна Романовна, Раиса Романовна и Зоя Романовна.

Все сестры Ярославцева жили в девстве, а маркиза вдовствовала.

Эти-то шесть женщин, т.е. пять сестер Ярославцевых и маркиза де Бараль, назывались в некоторых московских кружках углекислыми феями Чистых Прудов, а дом, в котором они обитали, был известен под именем вдовьего загона.

Мы непременно должны познакомиться и с углекислыми феями Чистых Прудов, и с законами вдовьего загона.

Старшею феею, по званию, состоянию и общественному положению, была маркиза де Бараль. У нее был соединенный герб. В одной стороне щита были изображены колчан со стрелами и накрест татарская нагайка, а в другой вертел. Первая половина щита свидетельствовала о какой-то услуге, оказанной предком маркизы, казанским татарином Маймуловым, отцу Ивана IV, а вторая должна была символически напоминать, что какой-то предок маркизиного мужа накормил сбившегося с дороги короля Людовика Святого.

Маркизе было под пятьдесят лет. Теперь о ее красоте, конечно, уже никто и не говорил; а смолоду, рассказывали, она была очень неавантажна. Маленькая, вертлявая и сухая, с необыкновенно подвижным лицом, она была весьма непрезентабельна. Рассуждала она решительно обо всем, о чем вы хотйте, но более всего любила говорить о том, какое значение могут иметь просвещенное содействие или просвещенная оппозиция просвещенных людей, "стоящих на челе общественной лестницы". Маркиза не могла рассуждать спокойно и последовательно; она не могла, так сказать, рассуждать рассудительно. Она, как говорят поляки, "miala zajaca w glowie" ["имела зайца в голове" (польск.)], и этот заяц до такой степени беспутно шнырял под ее черепом, что догнать его не было никакой возможности. Даже никогда нельзя было видеть ни его задних лапок, ни его куцого, поджатого хвостика. Беспокойное шнырянье этого торопливого зверка чувствовалось только потому, что из-под его ножек вылетали: "чела общественной лестницы" и прочие умные слова, спутанные в самые беспутные фразы.

Однако, несмотря на то, что маркиза была персона не видная и что у нее шнырял в голове очень беспокойный заяц, были в Москве люди, которые очень долго этого вовсе не замечали. По уставу, царицею углекислых фей непременно должна быть девица, и притом настоящая, совершенно непорочная девица, но для маркизы, даже в этом случае, было сделано исключение: в описываемую нами эпоху она была их царицею. Феи оперлись на то, что маркизе совершенно безопасно можно было вверить огонь, и вручили ей все знаки старшинства.

Приняв во внимание возраст, которого достигла маркиза, на Чистых Прудах никто не думал упрекать фей в легкомыслии. Все одобряли ее избрание. К тому же маркиза была поэт: ее любила погребальная муза. У маркизы хранилось шесть больших стихотворений: на смерть Пушкина, который во время ее детства посадил ее однажды к себе на колени; на смерть Лермонтова, который однажды, во время ее детства, подарил ей бонбоньерку; на смерть двух-трех московских ученых, которых она знала и считала своими друзьями, и на смерть Шарлоты Кордай, Марии-Антуанеты и madame Ролан, которых она хотя лично не знала, но тоже считала своими друзьями. Кроме того, у маркизы было заготовлено стихотворение на смерть Мирабо, но оно было написано только до половины и остановлено без окончания до тех пор, пока будет некоторое основание опровергнуть весьма распространенный слух о политической продажности этого умеренного либерала. Далее было у нее несколько стихотворений только начатых. В них маркиза намерена была оплакивать кончину своих живущих друзей. Углекислые феи каждая имела себе по отдельному стихотворению, и самое большое из них назначалось Рогнеде Романовне. Это прекрасное стихотворение было уже совсем отделано и даже переписано на почтовую бумагу. Оно называлось "Песнь женщины над гробом чистейшего создания" и начиналось так:

Дружбе венок бескорыстный
Женскою, слабой рукою, и т.д.

Стихи были белые, и белизна их доходила до такой степени, что когда маркиз случайно зажег ими свою трубку, то самая бумага, на которой они были написаны, сгорела совершенно бесцветным пламенем.

Это печальное обстоятельство случилось на третью весну после бракосочетания маркиза, а после этой весны маркиза уже видела двадцать два раза, как тает зимний лед на Чистых Прудах.

Несмотря на то что маркиза никогда не была оценена по достоинству своим мужем и рано осталась одна с двумя дочерьми и двумя сыновьями, она все-таки была замечательно счастливою женщиною. У нее всегда была хорошенькая квартирка, попугай, лошадь с дрожками, лакей в нитяных белых перчатках, канарейка в клетке и множество друзей. Главнейшим образом счастье маркизы заключалось во множестве друзей. Они ей были решительно необходимы, и у нее в них никогда не было никакого недостатка. У нее были друзья всякие: были друзья, которые ей льстили; были друзья, которые ее злили, как кошку; были друзья, которые считали ее набитою дурою и сумасшедшею; но зато у нее был один истинный друг, имевший все нужные свойства, чтобы назваться истинным другом. Он был бескорыстен, мягкосердечен, благодарен и глуп. Вдобавок этот друг был женщина, потерявшая всякую надежду вкусить сладости любви. Звали эту женщину Рогнедой Романовной. Словом, это была вторая углекислая фея Чистых Прудов.

Конечно, не всякий может похвалиться, что он имел в жизни такого друга, каким была для маркизы Рогнеда Романовна, но маркиза была еще счастливее. Ей казалось, что у нее очень много людей, которые ее нежно любят и готовы за нею на край света. Положим, что маркиза в этом случае очень сильно ошибалась, но тем не менее она все-таки была очень счастлива, заблуждаясь таким приятным образом. Это сильно поддерживало ее духовные силы и давало ей то, что в Москве называется "форсом".

У маркизы был сын Орест, который долго назывался "Оничкой", дочь Антонина, девица взрослая, дочь Сусанна, девица на возрасте, и сын Вениамин, молодой человек еще в самой зеленой поре. Маркиза относилась к своему Вениамину совсем не так, как относился к своему Вениамину патриарх Иаков. Она боготворила Оничку. Одни уверяли, что это идолослужение Оничке основано на том якобы, что известная Ленорман, посмотрев на этого мальчика, закричала: "Vicomte! - Marquis! - Ministre! - Poete! - Homme celebre" [Виконт! - Маркиз! - Министр! - Поэт! - Знаменитость! (фр.)]; другие же просто говорили, что маркиза любила Оничку более всех потому, что он был ее первенец, и этому можно верить, потому что родительская нежность маркизы к Оничке нимало не пострадала даже после того, когда московский пророк Иван Яковлевич назвал его "ослицей вааловой".

Дочерей маркиза тоже любила не ровно. Антонина пользовалась у нее несравненно большим фавором, чем Сусанна, и зато Антонина любила свою мать на маковое зерно более, чем Сусанна, которая не любила ее вовсе.

Сусанна росла недовольною Коринной у одной своей тетки, а Вениамин, обличавший в своем характере некоторую весьма раннюю нетерпимость, получал от родительницы каждое первое число по двадцати рублей и жил с некоторыми военными людьми в одном казенном заведении. Он оттуда каким-то образом умел приходить на университетские лекции, но к матери являлся только раз в месяц. Да, впрочем, и сама мать стеснялась его посещениями.

- Он как-то огрубел и опустился, - говорила Рогнеда Романовна болтливым людям, удивлявшимся, что у маркизы никогда не видно ее Вениамина.

Рогнеда Романовна от природы была очень правдива, и, может быть, она не лгала даже и в настоящем случае, но все-таки ей нельзя было во всем верить на слово, потому что она была женщина "политичная". - Давно известно, что в русском обществе недостаток людей политических всегда щедро вознаграждался обилием людей политичных, и Рогнеда Романовна была одним из лучших экземпляров этого завода.

Вообще было много оснований с большою обстоятельностью утверждать, что политичность Рогнеды Романовны, всех ее сестер и самой маркизы много выигрывала от того, что они не знали ничего такого, что стоило бы скрывать особенно ловкими приемами, но умели жить как-то так, что как-то всем о них хотелось расспросить.

Маркизин зайчик тут больше всех работал, и, нужно ему отдать справедливость, он был самый первый политикан во всем вдовьем загоне.

Кроме того, этот маленький зверек обладал непомерным самолюбием. Он никогда не занимался обыкновенными, недальновидными людьми и предоставлял им полное право верить в маркизин ум, предполагать в ней обширные способности и даже благоговеть перед ее фразами. Но зато он вволю потешался над людьми умными.

Когда умным людям случалось заходить к маркизе, а уходя от нее, размышлять о том, что она при них наговорила, умные люди обыкновенно спрашивали себя:

"Однако, черт меня возьми совсем, если можно понять, что у нее сидит в мозгу!"

"Черт возьми, что же это у нее сидит в мозгу?" - спрашивал себя умный человек, даже задувая дома свечку и оборачиваясь к стенке; но ни одного раза ни один умный человек не отгадал, что в мозгу у маркизы просто сидит заяц.

Это открытие принадлежит к самым позднейшим открытиям, и оно совершилось гораздо позже избрания маркизы царицею углекислых фей на Чистых Прудах.

По справедливости, этот сан гораздо более шел к Ариадне Романовне, чем к маркизе, он более шел бы даже к Серафиме Романовне, но они его не получили.

Рогнеда Романовна не могла претендовать ни на какое первенство, потому что в ней надо всем преобладало чувство преданности, а Раиса Романовна и Зоя Романовна были особы без речей. Судьба их некоторым образом имела нечто трагическое и общее с судьбою Тристрама Шанди. Когда они только что появились близнецами на свет, повивальная бабушка, растерявшись, взяла вместо пеленки пустой мешочек и обтерла им головки новорожденных. С той же минуты младенцы сделались совершенно глупыми и остались такими на целую жизнь.

Таковы были в общих чертах углекислые феи, которые в свое время играли некоторые роли на Чистых Прудах и не могут пройти совсем незаметными для снисходительных читателей этого романа.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
КРАСНЫЕ, БЕЛЫЕ, ПЕСТРЫЕ И БУЛАНЫЕ

Прекрасным осенним вечером, когда румяная заря ярким полымем догорала на золоченых кремлевских вышках, Розанов с Райнером выехали из одного переулка в Чистые Пруды и остановились у ворот дома полковника Сте - цкого.

Углекислые феи нынешний год немножко замешкались в Кунцове и только около двух недель перенеслись в свои зимовые обиталища.

Тотчас за воротами были два подъезда: направо к маркизе, налево к Ярославцевым.

Маркиза жила в бельэтаже, начинавшемся с парадного подъезда не совсем чистою переднею.

Розанова и Райнера встретил высокий смуглый лакей в сером казинетовом сюртуке не по сезону и в белых бумажных перчатках. Он не пошел о них докладывать, а только отворил им двери в залу.

По зале прогуливались: молодая девушка весьма развязного вида, часто встряхивавшая черные кудри своей совершенно круглой головки, некрасивой, но весьма оригинальной; высокая худая фея с черными вороньими глазами, длинным мертвенно-синим носом и с чернобурыми веснушками. Этих двух особ сопровождали: с одной стороны низенький офицер в темно-зеленом сюртуке с белыми аксельбантами и молодой человек весь в черном. Офицер был с виду очень невзрачный, желтенький и плюгавенький, с бурым войлоком вместо волос на голове. Молодой же человек в черном не мог нравиться ни одной женщине, достигшей известного возраста, но его непременно должны были обожать институтки. Он был похож на всех Малек-Аделей, которых "кафушки" начинают рисовать карандашами, а выпускные иллюминуют красками и видят во сне крадущимися из-за штор полутемного дортуара. Смугленький, чистенький, с черными лоснящимися и слеша вьющимися волосами, черными продолговатыми глазками, тоненькими черными же усиками, слегка выпушающеюся бородкою и маленьким ротиком с остренькими пунцовыми губками, в виде выпуклой пуговочки. Совсем, так-таки совсем был институтский Малек-Адель: вот сейчас поцелует, завернется красным плащом и, улегшись в мусульманскую гробницу, скажет: "плачь обо мне, прекрасная христианка, и умри на моем гробе".

Райнер подошел к этой группе, поздоровался со всеми и потом отрекомендовал Малек-Аделю Розанова.

Малек-Адель был старший сын маркизы, над которым madame Ленорман и Иван Яковлевич сделали два разноречивые предсказания.

Малек-Адель поздоровался с Розановым вежливо, но холодно, с тем особым оттенком, который умеют придавать своим приветствиям министры и вообще люди, живущие открытым домом и равнодушно смотрящие на всякого нового посетителя.

- Maman у себя в гостиной, - сказал он Райнеру, и молодой маркиз пристал опять к разгуливающей тройке.

Во время этого короткого церемониала Розанов слышал, как из гостиной несся шумный говор, из которого выдавался восторженный женский голос.

Розанов только мог разобрать, что этот голос произносил: "Звонок дзынь, влетает один: il est mort; [он мертв (фр.)] опять дзынь, - другой: il est mort, и еще, и еще. Полноте, говорю, господа, вы мне звонок оборвете".

В довольно хорошенькой гостиной была куча народа, располагавшегося и группами и вразбивку. Здесь было человек более двадцати пяти обоего пола.

Самая живая группа, из семи особ, располагалась у одного угольного окна, на котором сидел белый попугай, а возле него, на довольно высоком кресле, сама маркиза в черном чепце, черном кашемировом платье без кринолина и в яркой полосатой турецкой шали.

Около нее помещались рыжий Бычков, Пархоменко, Ариадна Романовна - фея собой довольно полная и приятная, но все-таки с вороньим выражением в глазах и в очертании губ и носа, Серафима Романовна - фея мечтательная, Раиса Романовна и Зоя Романовна - феи прихлопнутые. Воронье выражение было у всех углекислых. Исключение составляла Серафима Романовна, в которой было что-то даже приятное. Тут же помещался Белоярцев и некий господин Сахаров. Последний очень смахивал на большого выращенного и откормленного кантониста, отпущенного для пропитания родителей. Его солдатское лицо хранило выражение завистливое, искательное, злое и, так сказать, человеконенавистное; но он мог быть человеком способным всегда "стать на точку вида" и спрятать в карман доверчивого ближнего. Белоярцев был нынче выхолен, как показной конь на вывод, и держался показно, позволяя любоваться собою со всех сторон. Он сидел, как куколка, не прислоняясь к стенке, но выдвигаясь вперед, - образец мирской скромности, своего рода московской изящности и благовоспитанности; гладко вычищенную шляпочку он держал на коленях, а на ее полях держал свои правильные руки в туго натянутых лайковых перчатках.

Райнер представил маркизе Розанова.

Она сердечно обрадовалась, с радушием встала, потрясла ему руку и усадила в свой Кружок.

- Я, мой милый Райнер, - начала она, оживляясь и слегка дергаясь на стуле, - только что рассказывала, как мне приносили весть. Только что я встала и еще не была одета, как вдруг "дзынь", входит один: "il est mort"; потом другой...

- Вы мне это говорили.

- Говорила? Да, это ужасно было, - обратилась она к Розанову. - Только один взойдет, другой "дзынь", - il est mort, а по улицам люди, люди, люди...

- Маркиза! - произнес у двери гармонический женский голос.

Все оглянулись на дверь, а лицо маркизы одушевилось артистическим восторгом, и слезка блеснула на ее черных глазках.

На пороге, опустясь на колени, сложив на груди руки и склонив очаровательную головку, стояла прелестная молодая женщина в легком черном платье и черной тюлевой наколке.

Над этой изящной, коленопреклоненной фигурой рисовалась широкая грудь, на которой сидела большая русая голова с русою же окладистою бородою и голубыми глазами.

Задняя фигура могла быть очень удобна в живой картине, где был бы нужен тип известного русского человека, торгующего своим братом, скотом.

- Мареичка! - воскликнула маркиза. - Икар, поднимите ее и подведите ко мне.

Русая головища нагнулась, бесцеремонно подняла за локти красивую даму и подвела ее к маркизе.

Все встали и дали даме место преклониться пред маркизой, а маркизе обнять и облобызать даму.

- Маркиза, я преступница! - шутливо, но с сознанием тяжкой вины начала дама, не вставая с коленей и обнимая маркизу за талию.

- Что такое? в чем это?

- Нет, прежде простите меня: до тех пор не скажу.

- Ну, прощаю, прощаю, - шутила маркиза.

- Браслет, - проговорила дама, наморщив брови, но не скрывая внутреннего смеха.

- Что браслет, моя милясюсинька?

- Потеряла, маркиза.

- Потеряла?

- Да, я знаю, что это фамильная вещь, что вы ею дорожите, и хотела умереть, чтоб уж не сказать вам этого горя.

- О, моя миля, миля, что ж делать, - произнесла маркиза, поцеловала взасос поднявшуюся даму и, посадив ее против, стала любоваться ею, оглаживая ее головку и роскошные черные волосы.

Это были заброшенный сирота, приемыш маркизы (ныне архитектор) Брюхачев и его жена Марья Николаевна, окрещенная маркизою по страсти к переделке имен в ласкательные клички из Марьи в Мареичку.

Марья Николаевна Брюхачева была очень красива, изящна, грациозна и все, что вы хотите, но полюбить ее мог только Брюхачев, волочиться за нею могли только пламенные кавалеристы до штаб-офицерского чина. Но зато, если бы ее девственная юность была обставлена повальяжней, на ней смело мог бы жениться кто-нибудь пофигурнее.

Потесненный новым наплывом кружок маркизы раздвинулся, разбился и заговорил на разные темы.

- Какая сласть, - сказал Бычков Белоярцеву, глядя на Мареичку.

- Марья Маревна, Киперская королевна-то? - спросил Белоярцев и сейчас же добавил: - недурна, должно быть, в натуральном виде.

А между тем гости снова оглядывались и ворошились.

По гостиной с таинственным, мрачным видом проходил Арапов. Он не дал первого, обычного приветствия хозяйке, но проходил, пожимая руки всем по ряду и не смотря на тех, кого удостоивал своего рукопожатия. К маркизе он тоже отнесся с рядовым приветствием, но что-то ей буркнул такое, что она, эффектно улыбнувшись, сказала:

- Ну, батюшка, неисправим, хоть брось.

- Красный, совершенно красный, яростный, - шепнула маркиза с серьезной миною стоявшему возле нее Розанову и сейчас же снова обратилась к Мареичке. А Арапов, обойдя знакомых, взял за руку Бычкова и отвел его в угол.

- Конвент в малом виде, - опять проговорила маркиза, кивнув с улыбкой на Бычкова и Арапова. - А смотрите, какая фигура у него, - продолжала она, глядя на Арапова, - какие глаза-то, глаза - страсть. А тот-то, тот-то - просто Марат. - Маркиза засмеялась и злорадно сказала: - Будет им, будет, как эти до них доберутся да начнут их трепать.

А судя по портрету, надо полагать, что маркиза не обидела Бычкова, сравнивая его с Маратом. В зверском сорокалетием лице Марата не было по крайней мере низкой чванливости и преступного легкомыслия, лежавших между всякой всячины на лице Бычкова.

- И они это напечатали? - спрашивал Бычков рассказывавшего ему что-то Арапова.

- Как же: я хочу вздуть их, вздуть.

- Подлецы!

- Они там этак фигурничают, "с точки зрения справедливости", да то, да другое, а все-таки не честно об этом говорить.

- Разумеется; вы напишите, что это подло, растолкуйте им, что смертная казнь должна быть, но она должна быть только в странах республиканских...

- Батюшка! батюшка мой, пожалуйте-ка сюда! - говорил Арапов, подзывая к себе Сахарова. - Что ж это у вас печатается?

- Отстаньте, Бога ради, ничего я этого не знаю, - отвечал, смеясь, кантонист, пущенный для пропитания родителей.

- Как не знаете?

- Так, не знаю: "мы люди скромные, не строим баррикад и преспокойнейше гнием в своем болоте".

- Да гадости копаете?

- Да гадости копаем, - отвечал также шутливо кантонист. - Нет, вот вам, Бычков, спасибо: пробрали вы нас. Я сейчас узнал по статейке, что это ваша. Терпеть не могу этого белого либерализма: то есть черт знает, что за гадость.

- Они все говорить будут, когда нужно дело. Вон в Петербурге уж делают.

- Что ж, что там делают? - впился Сахаров.

- Помилуйте, там уж аресты идут. Неделю назад, говорят, двадцать человек в одну ночь арестовали.

К товарищам подошел высокий благообразный юноша лет двадцати двух.

- Вон, Персиянцев, людей уж арестовывают десятками: видно, идет дело.

- Ах, когда бы, когда бы дело какое-нибудь! - тоскливо проговорил Персиянцев, смотря своими чистыми, но тоскливо скучающими детскими глазами.

- Мой милый! мой милый! - звала кантониста маркиза: - вы там с ними не очень сближайтесь: вы еще доверчивы, они вас увлекут.

- Да-с, увлечем, - ответил, глядя исподлобья, Арапов.

- Любви никакой нет-с, это иллюзия и только, - гортанил Пархоменко, выпячивая колени к платью Мареички.

- Как нет любви? Как нет любви? - вскипела маркиза. - Гггааа! это их петербургский материализм: радуйтесь. Вы материалист? Вы материалист? - пристала она к Пархоменке.

Пархоменко сробел и сказал, что он не материалист.

- Я только против брака. Я рассуждаю по разуму, - говорил он, стараясь поправиться от конфуза.

- Ну и что ж такое? Ну и что ж такое вы рассуждаете против брака? - взъелась на него опять маркиза.

- Что брака не должно быть в наше время.

- А что ж должно быть? Разврат?

- Гм!., что вы еще называете развратом, - надо знать...

- А я называю развратом вот этакую пошлую болтовню при молодой женщине, которая только что вышла замуж и, следовательно, уважает брак.

Пархоменко заковыривал все глубже глаз и, видя, что к нему подходят Бычков и Арапов, воодушевлялся.

- Да мало ли что в Москве могут уважать! - произнес он, засмеявшись и хракнув носом.

Маркиза закусила поводья, зайчик нырнул ей в самый затылок, и мозги у нее запрыгали:

- Гггааа! Что вы этим хотите сказать? То, что Москва сберегла свою физиономию; то, что по ней можно читать историю народа; то, что она строена не по плану присяжного архитектора и взведена не на человеческих костях; то, что в ней живы памятники великого прошлого; то, что...

Маркиза понеслась зря. Все ее слушали, кто удерживая смех, кто с изумлением, и только одна Рогнеда Романовна, по долгу дружбы, с восторгом, да Малек-Адель - с спокойною важностью, точно барышня вырезала его из картинки и приставила дыбки постоять у стенки. А Белоярцев, смиренно пригнувшись к уху Арапова, слегка отпрукивал маркизу, произнося с расстановкой: "тпру, тпру, тпрусь, милочка, тпрусь".

Заяц швырял и ногами и ушами: неоценимые заслуги Москвы и богопротивные мерзости Петербурга так и летели, закидывая с головы до ног ледащинького Пархоменку, который все силился насмешливо и ядовито улыбаться, но вместо того только мялся и не знал, как подостойнее выйти из своего положения.

Он ухватился за казармы и сказал:

- Наши казармы по крайней мере менее вредны.

- Да, в них воздух чище, - насмешливо возразила, оглядываясь по сторонам, маркиза.

- Именно воздух чище; в них меньше все прокурено ладаном, как в ваших палатках. И еще в Москве нет разума: он потерян. Здесь идет жизнь не по разуму, а по предрассудкам. Свободомыслящих людей нет в Москве, - говорил ободренный Пархоменко.

- Как нет?

- Нет.

- Это вы серьезно говорите?

- Серьезно.

- Господин Арапов! я решительно не могу вас благодарить за доставление мне знакомства с господином Пархоменко.

Маркиза дернулась и отворотилась лицом к окну.

Арапов сделал поклон, который можно было истолковать различно, а Белоярцев опять прошептал у него под ухом: "тпрюсь, милая, тпрю".

Ново было впечатление, произведенное этою сценою на Розанова и Райнера, но все другие оставались совершенно покойны, будто этому всему непременно так и надо быть.

Никто даже не удивился, что маркиза после сделанного ею реприманда Пархоменке не усидела долго, оборотись к окну, и вдруг, дернувшись снова, обратилась к нему с словами:

- А у вас что? Что там у вас? Гггааа! ни одного человека путного не было, нет и не будет. Не будет, не будет! - кричала она, доходя до истерики. - Не будет потому, что ваш воздух и болота не годятся для русской груди... И вы... (маркиза задохнулась) вы смеете говорить о наших людях, и мы вас слушаем, а у вас нет терпимости к чужим мнениям; у вас Марат - бог; золото, чины, золото, золото да разврат - вот ваши боги.

- Все же это положительное, - возразил Пархоменко.

- Да что ж это положительное-то?

- Все. А ваши ученые, что они сделали? Что ваш Грановский?

- Гггааа!

Маркиза закатилась.

- Ма chere, - шепнула сзади Рогнеда Романовна.

- Ну, ну, что Грановский?

- Ма chere! - щелкнула опять Рогнеда Романовна, тронувшись за плечо маркизы.

- Постой, Нэда, - отвечала маркиза и пристала: - ну что, что наш Грановский? Не честный человек был, что ли? Не светлые и высокие имел понятия?..

- Какие же понятия? Известное дело, что он верил в бессмертие души.

- Ну так что ж?

- И только.

- И только?

- И этого довольно. Одной только пошлости довольно.

- Да, уж вашей к этому прибавить нельзя, - прошептала, совсем вскипев, маркиза и, встав a la Ristori, с протянутою к дверям рукою, произнесла: - Господин Пархоменко! прошу вас выйти отсюда и более сюда никогда не входить.

Выговорив это, маркиза схватила с окна белый платок и побежала на балкон.

Видно было, что она душит рыдания.

За нею вышли три феи, Мареичка, Брюхачев, который мимоходом наступил на ногу одиноко сидевшему Завулонову, и попугай, который имел страсть исподтишка долбить людей в ноги и теперь мимоходом прорвал сапог и пустил слегка кровь Сахарову.

- Сапогом его, черта, - сказал Бычков. Но Сахаров не ударил попугая сапогом, а только всем показывал дырку.

Как праотец, изгнанный из рая, вышел из ворот маркизиного дома Пархоменко на улицу и, увидев на балконе маркизино общество, самым твердым голосом сторговал за пятиалтынный извозчика в гостиницу Шевалдышева.

Когда успокоившаяся маркиза возвратилась и села на свой пружинный трон, Бычков ткнул человек трех в ребра и подступил к ней с словами:

- Однако хороша и ваша терпимость мнений! За что вы человека выгнали вон?

- Я не могу слушать мерзостей, - отвечала маркиза, снова уже кипятясь и кусая кончик носового платка.

- Значит, то же самое.

- Я не за мнение, а за честную память вступилась.

- За память мертвого обижать живого?

- Память таких людей священна.

- С памятью известных людей связано почтение к известной идее, - произнес тихо, но твердо Персиянцев.

Розанов оглянулся: ему почудилось, будто он Помаду слышит.

- Ерундища какая-то, - произнес Бычков. - Мертвые берегут идеи для живых, вместо привета - вон, и толковать еще о какой-то своей терпимости.

- Ay вас, что ли, у вас, что ли, терпимость? - забарабанила маркиза. - Гггааа! у вас нож, а не слово, вот ваша терпимость.

И пошло. Только порою можно было слышать:

- Так всех, что ли, порежете?

- Всех, - решал Бычков.

- А с кем сами останетесь?

- Кто уцелеет, тот останется, - вмешивался Арапов.

- Ггаа! - гоготала, всплескивая руками, маркиза.

- Ггаа! - гоготали и каркали за нею углекислые феи.

Брюхачев стоял за женою и по временам целовал ее ручки, а Белоярцев, стоя рядом с Брюхачевым, не целовал рук его жены, но далеко запускал свои черные глаза под ажурную косынку, закрывавшую трепещущие, еще почти девственные груди Марьи Маревны, Киперской королевы. Сахаров все старался залепить вырванный попугаем клочок сапога, в то время как Завулонов, ударяя себя в грудь, говорил ему:

- Сделайте милость, Сергей Сергеевич, выхлопочите мне хоть рублей бы так с восемь или десять: очень нужно, ей-Богу, очень нужно. Настасья больна, и гроша нет.

- Да что вы с ней не развяжетесь? - шутливо и язвительно замечал Сахаров.

Завулонов кряхтел и уверял, что непременно развяжется, только бы деньжонок.

- Вон просил этого буланого, - говорил он, указывая на Белоярцева, - так что ж, разве он скажет за кого слово: ад холодный.

Персиянцев вздыхал около Райнера и, смотря на него скучающими, детскими глазками, говорил:

- Ах, Боже мой, Боже мой! хоть бы какое-нибудь дело.

Райнер молча слушал спор маркизы с Бычковым и дослушал его как раз до тех пор, пока маркиза стала спрашивать:

- Так, по-вашему, и Робеспьер в самом деле был хороший человек?

- Робеспьер дурак,

- Насилу-то!

- Он даже, подлец, не умел резать в то время, когда надо было все вырезать до конца.

- Марат, значит, лучше?

- Еще бы! Не будь этой мерзавки, он бы спас человечество.

- Это кого же, кого назвали мерзавкой?

- Корде. Не угодно ли вам и меня выгнать вон!

- Нет, зачем же; вы еще зарежете, - пошутила маркиза.

- Да я и так зарежу.

- И нас всех зарежете?

- Еще бы! Всех.

Картина действительно выходила живенькая и характерная: Бычков сидит, точно лупоглазый ночной филин, а около него стрекочут и каркают денные вороны.

- Гаа! гаа! гаа! - каркают все встревоженные феи, а он сидит, да словно и в самом деле думает: "дайте-ка вот еще понадвинет потемнее, так я вас перещелкаю".

- Общество краснеет! краснеет общество! - восклицала маркиза, отбирая от всех показание, кто красный, кто белый.

Искренно ответили только Арапов и Бычков, назвавшие себя прямо красными. Остальные, даже не исключая Райнера, играли словами и выходили какими-то пестрыми. Неприкосновенную белизну сохранили одни феи, да еще Брюхачев с Белоярцевым не солгали. Первый ничего не ответил и целовал женину руку, а Белоярцев сказал, что он в жизни понимает только одно прекрасное и никогда не будет принадлежать ни к какой партии.

Впрочем, Белоярцев тем и отличался, что никогда не вмешивался ни в какой разговор, ни в какой серьезный спор, вечно отходя от них своим художественным направлением. Он с мужчинами или сквернословил, или пел, и только иногда развязывал язык с женщинами, да и то там, где над его словами не предвиделось серьезного контроля.

- Да, я и забыла, что вы поэт и художник, - отозвалась маркиза.

Час был поздний, и стали прощаться. Кажется уж не из чего бы начаться новым спорам, но маркиза в два слова дошла с Бычковым до того, что вместо прощанья Бычков кричал:

- Да уж не жирондисты с Чистых Прудов что-нибудь сделают.

- И не монтаньяры со Вшивой Горки, - отвечала в экстазе маркиза,

- Да уж не жирондисты.

- Да уж и не монтаньяры.

- И не жирондисты.

- И не монтаньяры.

Розанов и Райнер оставались еще несколько минут, послушали, как маркиза поносила монтаньяров со Вшивой Горки и говорила о печальной необходимости принимать этих неотесов, свидетельствуясь в этом без всякой нужды примером madame Ролан, которая пускала в свой салон некоторых якобинцев.

Черт знает, что делалось с Райнером и Розановым от этих столкновений с особенным выделением московского люда.

Розанов только чувствовал, что и здесь опять как-то все гадко и неумно будто. Но иногда, так же как Райнер размышлял о народе, он размышлял об этих людях: это они кажутся такими, а черт их знает, что они думают и что могут сделать.

Он еще завернул раза три к маркизе и всякий раз заставал у нее Сахарова. Маркиза ему искала места. Розанову она тоже взялась протежировать и отдала ему самому письмо для отправления в Петербург к одному важному лицу. Розанов отправил это письмо, а через две недели к нему заехал Рациборский и привез известие, что Розанов определен ординатором при одной гражданской больнице; сообщая Розанову это известие, Рациборский ни одним словом не дал почувствовать Розанову, кому он обязан за это определение.

Розанов благодарил и Рациборского и маркизу, которая была серьезно уверена, что это она его устроила.

Розанов ей пока очень нравился умеренностью своих воззрений, что маркиза принимала за чистый жирондизм.

Так наш Розанов и сделался временным московским гражданином. При больнице были холостые помещения для четырех ординаторов, и одно из них теперь доставалось Розанову.

Дмитрий Петрович был очень обрадован, со слезами благодарил за радушие Нечаев, надарил на последние деньги платьев и рубашечек их детям, простился с Лефортовым и, переехав в больницу, занялся службой.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ЛЮДИ ДРЕВНЕГО ПИСЬМА

Доктору Розанову очень нравилось его новое место. Он уютно устроился в двух комнатах казенного флигеля и решился немедленно же приняться за диссертацию. Отличное пошло житье, и полное, и довольно стройное. Утром, только что Розанов проснется, а иногда еще прежде, чем он проснется, к нему является его новый товарищ, молодой ординатор Лобачевский, необыкновенно трудящийся, симпатичный, светлый человек и хороший медик. Всегда они пили утренний чай вместе, поспоривая кое о чем, кое о чем советуясь, кое над чем подтрунивая. Лобачевский был лет на пять моложе Розанова, но в нем обнаруживалось больше зрелости и спокойного отношения к жизни, чем в Розанове. Лобачевский только третий год окончил курс, но уже напал на торную дорогу. Он неусыпно занимался женскими и детскими болезнями и успел составить себе репутацию хорошего специалиста. В это же время он отделывал свою докторскую диссертацию и мечтал о заведении собственной частной лечебницы. Лобачевский был не охотник до знакомств и сидел почти безвыходно дома или в последнее время у Розанова, с которым они жили дверь обо дверь и с первой же встречи как-то стали очень коротки.

После утра, проведенного вместе, врачи отправлялись на ранние визитации по своим палатам. Это брало около трех часов времени, особенно у Розанова, получившего себе сыпную палату, где требовались беспрестанные ванны да промыванья и обтиранья. В два часа Розанов с Лобачевским съедали вместе обед, за который каждый из них платил эконому по семи рублей в месяц. Затем Лобачевский начинал читать тот или другой иностранный клинический или медицинский журнал, а Розанов слушал, лежа на диване. В пять часов снова нужно было идти на вечерние визитации, которые хотя были короче утренних, но все-таки брали около получаса времени. А уж попозже Розанова подмывало или в Лефортово, или на Чистые Пруды, и он исчезал до полуночи или даже и за полночь; Лобачевский же читал у себя тоже до полуночи или и за полночь.

Лобачевский никогда не осведомлялся, где бывает Розанов, и, встречая его выходящим из квартиры в пальто и с палочкой в руке, только говорил, улыбаясь:

- Во поход пошли гусары.

- Во поход, - улыбаясь, отвечал Розанов и уходил.

"А странно, - несколько раз думал доктор, - всегда на меня неприятно действуют этот вопрос и эта улыбка".

Так шло время месяца с полтора. Розанов все входил в больший фавор и доверие и в Лефортове и на Чистых Прудах, но круг его знакомства не разнообразился.

В один погожий осенний день медики после обеда занимались чтением, когда в дверь просунулась русая голова с волосами, подстриженными на лбу, и спросила:

- Можно войти?

- Можно, можно, Пармен Семенович, - отозвался Лобачевский.

В комнату Розанова вступил человек, остриженный по-купечески, в длиннополом коричневом сюртуке, с цепочкою гранатного бисера по жилету и в узких шароварах, заправленных в козловые сапоги. Лицо гостя напоминало лица охотников в княжеской охоте киевского Ярославова собора.

- Рекомендую вам, Розанов: Пармен Семенович Канунников, главноуправляющий делами нашего подрядчика, древнего обычая поборник, - проговорил Лобачевский.

- Просим быть знакомыми, - произнес Канунников, протягивая свою руку плашмя к Розанову.

Они познакомились.

- Ты говори о древнем-то, - начал Канунников, усаживаясь против Лобачевского и пригладив подстриженные надо лбом волосы, - а какое теперича скудоумие, я тебе скажу, я слышал.

- Ну!

- Слышал, сударь ты мой, я такие речи, что уж ни старого, ни нового, никакого закона не надо.

- Да.

- Скудоумие, - говорю.

- Где ж это ты слышал. Пармен Семенович?

- Да так, у нашего частного майора именинишки были, так там его сынок рассуждал. "Никакой, говорит, веры не надо. Еще, говорит, лютареву ересь одну кое время можно попотерпеть, а то, говорит, не надыть никакой. Так вот ты и говори: не то что нашу, а и вашу-то, новую, и тое под сокрытие хотят, - добавил, смеясь, Канунников. - Под лютареву ересь теперича всех произведут.

- Что ты их, молокососов, слушаешь? - шутя произнес Лобачевский.

- О! исправди не слушать их? - лукаво улыбаясь, спросил Канунников. - Ну, будь по-твоему: будь они неладны, не стану их слушать. Спасибо, научил. Так я, брат, и хлеба-соли им теперь не дам, а тебя с товарищем попотчую. Послезавтра моя баба именины справляет; приезжайте вечером пирога поесть.

- Если можно будет.

- Вечером-то?

- А, вечером; я не расслышал. Вечером буду.

- А вы, новый барин? - отнесся Канунников к Розанову.

- Покорно вас благодарю, и я буду.

- Ну вот. Вы, милостивый государь, с нами познакомьтесь. Мы хоша и мужики пишемся, ну мы людей понимаем, какой сорт к чему относится. Мы тебя не обидим... только нас не обидь, - опять усмехнувшись, докончил Канунников.

- Приезжай, - продолжал он. - У нас тоже барышни наши будут; позабавитесь, на фортепьяне сыграют. Имеем эти забавки-то. Хоть и не достоит было, да что ты с ними, с бабами-то, поделаешь! В мире живя, греха мирского огребатися по всяк час не можно.

- Только вот, Розанов, если вас Пармен Семенович позовет лечить у себя кого-нибудь, так уж, предупреждаю вас, не ездите, - сказал Лобачевский.

- Экой язвительный барин! Ты его не слушай, - отшучивался Канунников.

- Как же! Капустой больных кормит, у женщины молока нет, а он кормить ребенка велит, да и лечи, говорит.

- Ишь, ишь! Каково врет речисто, - опять улыбаясь и кивая на Лобачевского, произнес Пармен Семенович.

- А что ж, не правда? Согласился ты взять кормилицу?

- Барин! барин! что ты это поешь-то? Какие такие в нашем звании кормилицы полагаются? Это у вас кормилицы. В законе сказано: "сосцы матэрэ моэя, ими же воспита мя". Ну, что ж ты можешь против закона?

- Ну вот и толкуйте с ним!

- "Толкуй больной с подлекарем", - проговорил, вставая, Канунников. - У меня еще делов и Боже мой. Прощайте. Прощай, лукавый рабе, - отнесся он к Лобачевскому. - Молокососов-то не одобряешь, а сам такой же, только потаенный. Потаенный, - шутил он, тряся руку молодому медику. - Волки, все вы волки, отличные господа перед господом. А ты, новый барин, древности тоже сопротивник?

- Я ни древней, ни новой не порочу, - отвечал Розанов.

- Значит, ты опытный, а те-то неиспытанные. Прощайте, - произнес он и до самых ворот больницы донес на лице насмешливую улыбку.

У Пармена Семеновича был собственный двухэтажный дом у Введенья в Барашах. Когда Розанов с Лобачевским подъехали к этому дому, из него во все окна глядел теплый, веселый свет.

Вечеринка уже началась.

Пармен Семенович встречал гостей в передней, жал им руки, приветливо кланялся и разводил, кого в зал и в гостиную, где был собран женский пол и несколько мужчин помоложе, а кого прямо на лестницу, в собственные покои Пармена Семеновича с его холостым сыном.

Лобачевского и Розанова он провел в гостиную и представил своей сожительнице, толстой особе в повязочке, с черными зубами и добродушно-глупым лицом.

- Нюра! Нюрочка! Шаша! - позвал Пармен Семенович, подойдя к двери, и на этот зов предстали две весьма миловидные девушки, одна на вид весьма скромная, а другая с смелыми, лукавыми глазками, напоминающими глаза отца, но обе во вкусе так называемого "размое-мое".

- Позаймитесь вот с гостями-то. - указал им Пармен Семенович и опять побежал в переднюю.

Девушки смело подали руки Лобачевскому и сели с ним обе.

Розанова здесь никто не знал, и он сидел молча, наблюдая новое общество.

В двери ему было видно, как по зале, сплетясь руками, взад и вперед ходили длинною вереницею розовые, белые, палевые и голубые барышни, то прекоренастые и приземистые, то высокие и роскошные, а около них ходили два кавалера, один в панталонах навыпуск, другой по-законному, в сапоги.

Девицы чаще заворачивали свои головки к господину в панталонах навыпуск и не без приятности с ним разговаривали.

В гостиной на диване и вдоль по стенам на стульях сидели дамы, лет по преимуществу почтенных; некоторые в повязочках, другие в наколках.

Разговора общего не было.

Розанову, наконец, наскучило сидеть молча, и он подошел к хозяйке.

- Славный домик у вас, - начал он, поместясь у дивана.

- М-м! Да, невелик только, - застенчиво отвечала хозяйка, кашлянув и заслоняя рот рукою.

- Будто для вас здесь тесно?

- Семейство большое и сродники тоже есть: сестра Пармена Семеновича у нас живет. А вы не здешние?

- Нет, я недавно приехал.

- По какой части?

- Я лекарь.

- А, лекарь! А я думала так, что по нашей части, по торговой.

- Нет, я лекарь.

- У меня вот все гулька по спине катается, так и катается. Вот такая в орешек будет гуличка.

- Это ничего.

- О? А я все боюсь; говорят, как бы она на сердце не пала. Так-то, сказывают, у одного полковника было: тоже гуличка, да кататься, да кататься, да кататься, кататься, да на сердце пала - тут сейчас ему и конец сделался.

- Нет, не бойтесь, не упадет, - успокоивал Розанов.

- Всем бы вот, всем благодарю моего господа, да вот эта страсть мучит все. Просто, не поверите, покоя себе даже во сне не могу найти. Все мне кажется, как эта гулька к сердцу будто идет. Я вот теперь уж бользам такой достала, - дорогой бользам, сейчас покажу вам.

Хозяйка встала и принесла стклянку, завернутую в печатную бумажку.

Розанов развернул бумажку и читал:

"Балсам иерусалимский из новых и старых рецептов.

Сей балсам пользует салвомо оному Стомахе помогает ему к варению укрепляет сердце утоляет запор чрева полезный противо утеснения персей и старого кашля. Исцеляет внутренныя раны персей и лехна то (то суть велия нитгаины) дипзоет и прогоняет месячныя тови женски нанесонныя раны коликии стары толикие новыя например с ударениями меча или ножа и иные сечения употребляется с травом завомо лануонит исцеляет всякую фистулу и вся смрадния нужда киисти достиго долны чудно полезный есть и за текущею ухо капляучи у тодленаи три капли с гукно вином омодойною полагается и на ранения зубныя десны и иснедает ю утверждает и колсыушияся и испасти хотяща зубы сохраняет от умори т.е. куги и помогает от всех скорбей душевных и вкупе телесных, внутреннее ево употребление да Будут Ю или АЪ до 15 капаиума а вина или воды вечер и заутра кто его употребит и самиам искуством чудное благодействие разумели Будет".

- Не все понимаем, - сказала хозяйка. - Это из Белой Криницы иноки, что по поповщине, принесли. Помогать, точно, во всем помогает, а не понимаем. Тови-то, это мы поняли; должно, что поняли; а стомаха, уж все спор идет. Что такое это стомаха?

- Желудок, - отвечал Розанов, продолжая рассматривать курьезную рекламу.

- Желудок? - Агафья Ивановна! а, Агафья Ивановна! - назвала хозяйка.

- Слышите: стомаха-то, это желудок называется, а не то, что мы думали. А мы совсем ведь что другое думали, - пояснила она, обратясь к Розанову.

- Ну, впрочем, отличный бальзаи. Нюрочка застудилась раз, так сейчас ей помогло.

- А есть бальзан Кир Аншид, знаете? Известен он вам? - таинственно спрашивала дама, к которой хозяйка отнеслась, разъясняя истинное значение стомахи. - Только настоящего этого бальзана нет, а все поддельный делают.

- Нет, вот, говорят, гаремские капли на ночь хорошо принимать.

- Вам не годятся гаарлемские капли: вы полны очень.

- То-то я и говорю, что мне, при моей полноте, совсем надобны особенные лекарства, потому я, как засну с вечера, очень крепко засну, а как к заутреням в колокол, сейчас у меня вступит против сердца, тут вот в горле меня сдушит и за спину хватает.

Розанову становилось скучно, и он шатался, подсаживаясь то к той, то к другой кучке, но нигде не мог встрять в беседу.

В чайной комнате заседали несколько старушек в темненьких платьицах и темненьких платочках. Доктор присел было к ним и заговорил с хозяйской сестрой: не пошло дело. Только одна старушка, держа ладонь на груди у другой старушки, стесняясь, шептала: "по розовому песочку и алые веточки, - очень хороши пошли ситцы". Около самого чайного стола еще женская группа. Здесь все тоже слушают другую старушенцию, а старушенция рассказывает: "Мать хоть и приспит дитя, а все-таки душеньку его не приспит, и душа его жива будет и к Богу отъидет, а свинья, если ребенка съест, то она его совсем с душою пожирает, потому она и на небо не смотрит; очи горе не может возвести", - поясняла рассказчица, поднимая кверху ладони и глядя на потолок.

Пармен Семенович захватил Розанова наверх. Тут заседал один мужской пол. У доктора опять никого не оказалось знакомых. Хозяин ему назвал человек с десяток, но Розанов как-то не сумел никого запомнить и отличить; все древнее письмо: лобочки с подстриженным начесом, штанцы со скромностью в голенищи прячутся, сюртучки длинные, законные. Несколько человек новейшего фасона тоже стереотипны, как все рыцари Ножевой линии. Внимание Розанова еще удержалось на Илье Артамоновиче Нестерове, хозяине Пармена Семеновича, высоком, совершенно белом, как лунь, старике с очень умным и честным лицом; на кавалере древнего же письма, но имеющем одежду вкратце "еллинскую" и штаны навыпуск, да на какой-то тупоумнейшей голове.

Эта голова сидела во второй комнате, на самом почетном месте и неустанно молчала. Только нередко она тупо ухмылялась и кланялась подходившим к ней людям древнего письма и опять сидела, сложив на коленях руки.

А около нее шел оживленный и веселый разговор.

- Ну так, пускай есть науки, а что по тем наукам значится? - говорил пожилой человек господину, имеющему одежду вкратце и штаны навыпуск. - Ты вот книжки еретические читаешь, а изъясни ты нам, какого зверя в Ноевом ковчеге не было?

- Все звери там были: чистые по семи пар, а нечистые по паре, - отвечал щеголь.

- А какого зверя не было-то? - смеясь, допрашивал начетчик.

- Все звери были.

- Ан не все. Вот ты и умен называешься, а не знаешь... А рыба была в ковчеге?

Все рассмеялись над щеголем.

Розанов перешел к кружку, где раздавался голос Лобачевского. Здесь сидел Илья Артамонович, Пармен Семенович и еще несколько человек.

- Все это, сударь, не наше, не русское; все это эллинские забавы да блуду человеческому потворство, - говорил Илья Артамонович.

- Помилуйте, известное дело, что воспитательные домы до сих пор единственное средство остановить детоубийство, - возражал Лобачевский.

- Я против этого ничего-с. Пусть приют для младенцев будет, только при этих-то порядках это все грех один. Мы во грехе живем, во грехе и каемся, а тут будет все твердо. А что твердого-то? Теперь девка мальчика родила, несет его в воспитательный дом, принимают, и ни записи никакой, ничего, а через год она еще девочкой раздобылась и опять таким же манером несет. Те там через сколько лет подросли да побрались, да и вот тебе есть муж и жена. Блудом на землю потоп низведен был; блудом Данилова обитель разрушилась; блудом и весь свет окаянный зле погибнет, - что тут еще говорить!

Тут над Лобачевским смеялись.

- Или адресные билеты, - зачинал другой. - Что это за билеты? Склыка одна да беспокойство. Нет, это не так надо устроить! Это можно устроить в два слова по целой России, а не то что здесь да в Питере, только склыка одна. Деньги нужны - зачем не брать, только с чего ж бы и нас не спросить.

- Или опять пятипроцентные, - замечал третий. - С чего они упали? Как об этом ученые понимают? А мы просто это дело понимаем. Меняло скупает пятипроцентные: куда он девает? Ему деньги нужны, а он билеты скупает. Дело-то видно, куда они идут: все в одни руки и идут и оттуда опять к цене выйдут, а казна в стороне.

Пошли вниз к ужину.

Проходя мимо головы в коричневом парике, Розанов слышал, как молчаливые уста разверзлись и вещали:

"Вы об этом не стужайтесь. Есть бо и правда в пагубу человеком, а ложь во спасение. Апостол Петр и солгал, отрекаясь Христа, да спасся и ключи от царствии его держит, а Июда беззаконный и правду рек, яко аз вам предам его, да зле окаянный погибе, яко и струп его расседсся на полы.

Ужин был бесконечный.

Розанов сидел между Лобачевским и щеголем в штанах навыпуск.

Щеголь держался с достоинством, но весьма приветливо угощал медиков.

- Как вам наши старики показываются? - спросил он Розанова.

- Ничего, очень нравятся.

- Крепкие старики, - объяснял щеголь. - Упрямы бывают, но крепкие, настоящие люди, своему отечеству патриоты. Я, разумеется, человек центральный; я, можно сказать, в самом центре нахожусь: политику со всеми веду, потому что у меня все расчеты и отправки, и со всякими людьми я имею обращение, а только наши старики - крепкие люди: нельзя их ничем покорить.

- Вы с Парменом Семеновичем вместе дела ведете?

- Да-с. Мы служащие у Ильи Артамоновича Нестерова, только Пармен Семенович над всеми делами надзирают, вроде как директора, а я часть имею; рыбными промыслами заведую. Вы пожалуйте ко мне как-нибудь, вот вместе с господином Лобачевским пожалуйте. Я там же в нестеровском доме живу. В контору пожалуйте. Спросите Андрияна Николаева; это я и есть Андриян Николаев.

Розанов поблагодарил.

После бесконечного ужина мужчины опять пошли наверх.

При входе Розанов заметил, что голова в парике сидела в низеньком клобучке, из-под которого вились длинные черные волосы.

- Кто это такой? - спросил Розанов Андрияна Николаева.

- Инок из скитов, - шепотом ответил Андриян Николаев. - Ни рыбы, ни вина не вкушает и с мирскими не трапезует: ему сюда подавали на рабском столе.

На столе перед иноком действительно стояли две тарелки с остатками грибного соуса и отваренных плодов.

- Кушали, отец Разслоней? - внимательно спросил инока Пармен Семенович.

- Вкушая, вкусив мало и се отъиду, - отвечал инок, подобрав одним приемом волосы, и, надев снова парик, встал и начал прощаться.

- Даже чаю не употребляет, - опять шепотом заметил Розанову Андриян Николаев.

Два молодца внесли в комнаты два огромные серебряные подноса, уставленные бутылками различного вина и стаканами.

Старики, проводив отца Разслонея, возвратились, и началась попойка.

Долго пили без толку и без толку же шумели. Розанов все сидел с Андрияном Николаевым у окошка, сменяли бутылочки и вели искреннюю беседу, стараясь говорить как можно тише.

Впрочем, большую осторожность наблюдал Розанов, а Андриян Николаев часто забывался и покрикивал:

- Мы ему за это весьма благодарны, весьма благодарны. Богато, богато пишет.

- Потише, - остерегал Розанов.

- Ничего-с, у нас насчет этого будьте покойны. Мы все свои, - но Андриян Николаев начинал говорить тише. Однако это было ненадолго; он опять восклицал:

- Богато, одно слово богато; честь мужу сему. Мне эти все штучки исправно доставляют, - добавил он с значительной улыбкой. - Приятель есть военный офицер, шкипером в морской флотилии служит: все через него имеем.

Пармен Семенович, проходя несколько раз мимо Андрияна Николаева и Розанова, лукаво на них посматривал и лукаво улыбался в свою русую бороду.

В третьей комнате что-то зарыдало и заплакало разрывающим душу тихим рыданием. Из двух первых комнат все встали и пошли к дверям, откуда несся мерный плач.

- Что это? - спросил Розанов.

- Э, глупости, это Финогешка поет.

- Что он поет?

- Заставили его, верно. Стих поет; плач иосифовский называется стих, - отвечал Андриян Николаев. - Илья Артамоныч его любят.

- Пойдемте, пожалуйста, - сказал Розанов; и они встали.

Третья комната была полна гостей; Илья Артамонович сидел на диване, возле него сидел Пармен Семеныч, потом, стоя и сидя, местились другие, а из уголка несся плач, собравший сюда всю компанию.

В уголке стоял худенький, маленький человек с белокурою головою и жиденькой бородкой. Длинный сюртук висел на нем, как на вешалке, маленькие его голубые глазки, сверкающие фанатическим воодушевлением, были постоянно подняты к небу, а руки сложены крестом на груди, из которой с певучим рыданием летел плач Иосифа, едущего на верблюдах в неволю и видящего гроб своей матери среди пустыни, покинутой их родом.

Когда Розанов смешался со слушателями, Финогешка пел:

Кто бы мне дал источник слез,
Я плакал бы и день и нощь
Рыдал бы я о грехах своих.
Проливал бы я слезы от очию.
Реки, реки эдемские,
Погасите огни геенские!

Илья Артамопович выбивал слегка такт, все внимательно слушали, два старика плакали.

Кто бы мне дал голубицу,
Вещающу беседами,

продолжал Финогешка:

Возвестила бы Израилю,
Отцу моему Иакову:
Отче, отче Иакове!
Пролей слезы ко господу.
Твои дети, мои братия,
Продаше мя во ину землю.
Исчезнуша мои слезы
О моем с тобой разлучении.

К двум плачущим старикам присоединилось еще несколько, а Финогешка взывал и выплакивал:

Земле! земле, возопившая
За Авеля ко господу!
Возопий ныне к Иакову,
Отцу моему Израилю.
Видех я гроб моей матере
Рахили, начал плач многий:
Отверзи гроб, моя мати,
Прими к себе чадо свое
Любимое, во ину землю
Ведомое погаными.
Приими, мати, лишеннаго,
От отца моего разлученнаго...

И рыдал, и рыдал приказчик Финогешка, тянучи долгий плач Иосифа, рассказывая по порядку, как:

Злая жена Пантеферия
Прельстить его умыслила.
Дерзни на мя, Иосифе,
Иди ко мне, преспи со мной.
Держит крепко Иосифа,
Влечет к себе во ложницу...

и как Иаков:

Возопи с плачем и рыданием
И с горьким воздыханием:
Сия риза моего сына,
Козья несет от нея псина.
Почто не съел меня той зверь,
Токмо бы ты был, сыне, цел.

Розанов не заметил, как понемножку, один за другим, все стали подтягивать певцу и гнусящим хором доканчивали плачевный стих.

- Смотрите, смотрите, Илья Артамонович-то тоже плачет, - шепнул Розанову умилившийся духом Андриян Николаев. - Это они всегда, про сына вспомнят и заплачут. Сын у них Матвей с француженкой закороводился и пропал.

- Где же он?

- Бог его знает. Был в Петербурге, говорят, а теперь совсем пропал. Приезжал с нею как-то в Москву, да Илья Артамонович их на глаза не приняли. Совестно, знаете, против своих, что с французинкой, - и не приняли. Крепкий народ и опять дикий в рассуждении любви, - дикий, суровый нрав у стариков.

Внимательно смотрел Розанов на этих стариков, из которых в каждом сидел семейный тиран, способный прогнать свое дитя за своеволие сердца, и в каждом рыдал Израиль "о своем с сыном разлучении".

"Экая порода задалась! - думал Розанов, рассматривая начинавших расходиться гостей. - Пробей ее вот чем хочешь! Кремни, что называется, ни крестом, ни пестом их не проймешь".

- Идемте? - спросил Лобачевский, подойдя к Розанову.

- Пойдемте.

Они стали прощаться.

- Ну, спасибо, спасибо, что покучились, - говорил Канунников, тряся Розанову обе руки. - А еще спасибо, что бабам стомаху-то разобрал, - добавил он, смеючись. - У нас из-за этой стомахи столько, скажу тебе, споров было, что беда, а тут, наконец того, дело совсем другое выходит.

- Стомаха желудок означает, - вмешался Андриян Николаев.

- Дыть, чудак ты этакой! Теперь, как доктор разъяснил, так и мы понимаем, что желудок.

- Это и без них можно было понять по писанию. У апостола же Павла в первом послании, глава пятая, читаете: "К тому не пий воды, но мало вина приемли стомаха ради твоего и частых недуг твоих".

- Тс! Ах ты, башка с кишкам! Экой дар у него к писанию! - воскликнул удивленный и восхищенный Пармен Семенович и обратился к другим отходящим гостям.

Розанов, Лобачевский и Андриян Николаев вышли вместе и переулочка два прошли пешком, пока нашли извозчиков.

- Нет, этакую, штучку-то пустить бы этак в оборот, - рассуждал, прощаясь у угла, Андриян Николаев, - богато.

- Да как же пустить? - спросил Розанов.

- Как? Одно слово: взял да и пустил. Теперь, к примеру скажем, я. Я небольшой человек, кто как разумеет, может и совсем человек маленький, а я центральный человек. У нас теперь по низовью рыбацкие артели: несколько сот артель одна, так что ж мне.

Розанов посмотрел ему в самые глаза.

- Вот слово-то, - произнес сквозь смех Андриян Николаев. - Чего только это стоит? - и, смеясь же, зашагал по переулку, увертываясь воротником лисьей шубы.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ДВА ГРИБА В ОДИН БОРЩ

- Evrica, Розанов, evrica! - восклицал Арапов, которого доктор застал у себя на другой день, возвратясь с ранней визитации.

- Что это такое обретено?

- Человек.

- Без фонаря нашли?

- Да, Диоген дурак был; ну их совсем, покойников... нехай гниют.

Великий цезарь ныне прах и тлен,
И на поправку он истрачен стен.

- Ну их! Человек найден, и баста.

- Да, а какой человек, скажу вам...

- "Великий Цезарь прах и..."

- "Тлен", - нетерпеливо подсказал Арапов и, надвинув таинственно брови, избоченился и стал эффектно выкладывать по пальцам, приговаривая: без рода и племени - раз; еврей, угнетенная национальность, - это два; полон ненависти и злобы - это три; омел, как черт, - четыре; изворотлив и хитер, пылает мщением, ищет дела и литограф-с! - Что скажете? - произнес, отходя и становясь в позу, Арапов.

- Где вы такого зверя нашли?

- Уж это, батюшка, секрет.

Розанов промолчал.

- Теперь сборам конец, начнем действовать, - продолжал Арапов.

Розанов опять промолчал и стал доставать из шкафа холодный завтрак.

- Что ж вы молчите? - спросил Арапов.

- Не нравится мне это.

- Почему же-с?

- Так: что это за жидок, откуда он, что у него в носу? - черт его знает. Я и дел-то не вижу, да если б они и были, то это дела не жидовские.

- Как средство! как орудие! Как орудие все хорошо. Мы будем играть на его национальных стремлениях.

- Помилуйте, какие у жидка стремления!

- Что это вы говорите, Розанов! А Гейне не жид? А Берне не жид?

- Да и Маккавеи и Гедеон были жиды, - были жиды еще и почище их.

- Так что ж вы говорите!

- Я то говорю, что оставьте вы вашего жидка. Жид, ктурый пршивык тарговаць цибулько, гужалькем, ходзить в ляпсардаку, попиратьця палькем, - так жидом всегда и будет.

- Пошел рефлекторствовать!

- Ну, как хотите.

- Хотите сегодня вечером к маркизе? - спросил Арапов, переменяя разговор.

- Нет, я сегодня буду спать: я всю ночь не спал, - отвечал Розанов.

- Где ж это вы были?

Розанов рассказал свое вчерашнее пированье у Канунникова, привел несколько разговоров, описал личности и особенно распространился насчет Андрияна Николаевича и его речей.

Арапов так и впился в Розанова.

- Как хотите, познакомьте. Вы должны познакомить меня с ним. Не ради любопытства вас прошу, а это нужно. У нас ни одного раскольника еще нет, а они сила, Давайте мне этого.

- Да вы увлекаетесь, Арапов. Я ведь вам говорю, с какой точки он на все смотрит.

- Это все равно-с, - возражал Арапов, - надо всем пользоваться. Можно что-нибудь такое и в их духе. Ну благочестие, ну и благочестие, а там черт с ними. Лишь бы на первый раз деньги и содействие.

"Зарницын нумер второй", - подумал Розанов, замкнув за Араповым дверь и ложась соснуть до обеда.

Дня через три Розанов перед вечерком мимоездом забежал к Арапову и застал у него молодого толстоносого еврейчика в довольно оборванном сюртучке.

- Нафтула Соловейчик, - отрекомендовал Розанову своего нового гостя Арапов.

Еврей неловко съежился.

- Вы из каких стран? - спросил доктор Соловейчика.

- Я из Курлянд.

Розанов заговорил с Араповым о каких-то пустяках и, неожиданно обратясь к Соловейчику, спросил его по-польски:

- Вы давно в Москве?

- Juz kilka mies... [Уже несколько мес. (польск.)] - начал было Нафтула Соловейчик, но спохватился и добавил: - Я совсем мало понимаю по-польски.

Розанов еще поддержал общий разговор, и у Соловейчика еще два раза вырвалось польское со? Русская же речь его была преисполнена полонизмов.

- Он из Бердичева или вообще из заднепровской Украйны, - сказал Розанов, прощаясь на крыльце с Араповым.

- Это вы почему думаете?

- По разговору.

- Разве он в Митаве не мог научиться по-польски?

- Нет, это польский жид.

- Э, полноте; ну а, наконец, польский и пусть будет польский: что нам до этого за дело? А вы вот меня с тем-то, с раскольником-то, сведите.

- Да постойте, я сам еще его не знаю: всего раз один видел. Вот, дайте срок, побываю, тогда и улажу как-нибудь.

- Позовите его к себе.

Доктор обещал на днях съездить к Андрияну Николаевичу и как-нибудь попросить его к себе.

- Нет-с, не на днях, а ступайте завтра, - настаивал Арапов.

- Ну ладно, ладно, поеду завтра, - ответил Розанов.

Трясясь от Лефортова до своей больницы, Розанов все ломал голову, что бы эта за птица такая этот либеральный Соловейчик.

А человек, которого Арапов называет Нафтулою Соловейчиком, и сам бы не ответил, что он такое за птица. Родился он в Бердичеве; до двух лет пил козье молоко и ел селедочную утробку, которая валялась по грязному полу; трех лет стоял, выпялив пузо, на пороге отцовской закуты; с четырех до восьми, в ермолке и широком отцовском ляпсардаке, обучался бердичевским специальностям: воровству-краже и воровству-мошенничеству, а девяти сдан в рекруты под видом двенадцатилетнего на основании присяжного свидетельства двенадцати добросовестных евреев, утверждавших за полкарбованца, что мальчику уже сполна минуло двенадцать лет и он может поступить в рекруты за свое чадолюбивое общество.

Тут жизнь отделенного члена бердичевской общины пошла скачками да прыжками. Во-первых, он излечился в военном госпитале от паршей и золотухи, потом совершил длинное путешествие на северо-восток, потом окрестился в православие, выучился читать, писать и спускать бабам за четвертаки натертые ртутью копейки. Потом он сделал себе паспортик, бежал с ним, окрестился второй раз, получил сто рублей от крестной матери и тридцать из казначейства, поступил в откупную контору, присмотрелся между делом, как литографируют ярлыки к штофам, отлитографировал себе новый паспорт и, обокрав кассу, очутился в Одессе. Здесь восточная чувственность, располагавшая теперь не копейками, натертыми ртутью, а почтенною тысячною суммою, свела его с черноокой гречанкой, с которою они, страшась ревнивых угроз прежнего ее любовника, за неимением заграничного паспорта, умчались в Гапсаль. Счастливое лето шло в Гапсале быстро; в вокзале показался статный итальянский граф, засматривающийся на жгучую красоту гречанки; толстоносый Иоська становился ей все противнее и противнее, и в одно прекрасное утро гречанка исчезла вместе с значительным еще остатком украденной в откупе кассы, а с этого же дня никто более не встречал в Гапсале и итальянского графа - поехали в тот край, где апельсины зреют и яворы шумят.

Человек, которого нынче называют Нафтулою Соловейчиком, закручинился.

Младая, но вероломная гречанка в шкатулке захватила и его перстни, и паспорт, и ничего не заплатила даже за квартиру.

Без паспорта и без гроша денег в кармане иерусалимский дворянин явился в древней русской столице и потерялся в ней, среди изобилия всего съестного, среди дребезги, трескотни, шума карет и сиплого голоса голодного разврата.

Первая мысль была еще раз окреститься и взять вспомоществование, но негде было достать еврейского паспорта, не из чего было сделать печати, даже русского паспорта приобресть не на что.

Да и что в нем проку. Жить? Так прожить-то в Москве, с умом живучи, и без паспорта можно хоть до второго пришествия.

А все-таки худо было бедному страннику, и Бог весть, что бы он предпринял, если бы случай не столкнул его с Араповым.

Чуткое ухо еврея давно слышало о каких-то особенных людях; тонкое еврейское понимание тотчас связало эти слухи с одесской торговлей запрещенными газетами, и Нафтула Соловейчик, раскусив сразу Арапова, выдаивал у него четвертаки и вторил его словесам, выдавая себя за озлобленного представителя непризнанной нации.

"Черт их знает, знакомить ли их с Андрияном Николаевым?" - размышлял Розанов, вертясь из переулка в переулок.

"Все это как-то... нелепо очень... А впрочем, - приходило ему опять в голову, - что ж такое? Тот такой человек, что его не оплетешь, а как знать, чего не знаешь. По началу конец точно виден, ну да и иначе бывает".

"Нет, поеду завтра к Андрияну Николаеву", - решил Розанов, рассчитываясь с извозчиком.

А случилось так, что решение это и не исполнилось.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ВАХАРЕВЫ В МОСКВЕ

Розанов хотел побывать у Андрияна Николаева в конторе между своими утренними визитациями и обедом. Обойдя отделение и вымыв руки, он зашел домой, чтобы переменить платье и ехать к Введению, что в Барашах, но отворив свою дверь, изумился. На крайнем стульце его приемной комнаты сидел бахаревский казачок Гриша.

- Гриша! - воскликнул Розанов, протягивая руки к румяному мальчику с размасленной головой и ватными патронами на синем казакине.

- Я-с, Дмитрий Петрович, - отвечал мальчик.

Они обнялись и три раза поцеловались, а потом Гриша поймал Розанова руку и поцеловал ее.

- С господами?

- Точно так-с, Дмитрий Петрович.

- Где же вы стоите?

- У барыниного братца пока пристамши.

- У Богатырева?

- Да-с, только, должно, квартеру будем искать.

- Когда же вы приехали?

- Шестой день уж, Дмитрий Петрович.

- Что ж ты, сверчок этакой, до сих пор не прибежал?

- Некогда, Дмитрий Петрович. Непорядки все. Я ведь да няня, повар Сергей да швея Ненила, только всего и людей. Нынче вот барышня Лизавета Егоровна пожаловали на извозчика и приказали разыскать вас и просить. Я уж с полчаса места дожидаюсь.

- Ну, на тебе еще на извозчика и валяй домой, а я тоже сейчас буду.

Менее чем через час доктор остановился у подъезда довольно большого дома, в приходе Николы Явленного.

На медной дощечке, довольно неряшливо прибитой гвоздиками к двери, значилось: "Сенатор Алексей Сергеевич Богатырев".

Розанов позвонил, и ему отпер дверь лакей в довольно грязном коричневом сюртуке, но в жилете с гербовыми пуговицами и в гороховых штиблетах.

Вход, передняя и зал также подходили к лакею. В передней помещалась массивная ясневая вешалка и мизерное зеркальце с фольговой лирой в верху черной рамки; в углу стояла ширма, сверх которой виднелись вбитые в стенку гвозди и развешанная на них простыня. Зал ничем не изобличал сенаторского жилья. В нем стояли только два большие зеркала с хорошими подзеркальниками. Остальное все было грязновато и ветхо, далее была видна гостиная поопрятнее, а еще далее - довольно роскошный женский будуар.

Из темной передней шли двери направо и налево, но рассмотреть их, за темнотою, было невозможно.

- Батюшки! батюшки! Русью дух пахнет, и сам Гуфеланд наш здесь! - закричал знакомый голос, прежде чем Розанов успел снять калоши, и вслед за тем старик Бахарев обнял Розанова и стал тыкать его в лицо своими прокопченными усищами. - Ай да Дмитрий Петрович! Вот уважил, голубчик, так уважил; пойдемте же к нам наверх. Мы тут, на антресолях.

По коридорчику да по узенькой лестничке Розанов с Бахаревым взошли на антресоли, состоящие из трех довольно просторных, но весьма низеньких комнаток.

- Сюда, сюда, - звал Бахарев, указывая на маленькую дверцу. - Ну, что вы? как? - расспрашивал Бахарев Розанова.

- Ну, а вы как? - расспрашивал в свою очередь Розанов Бахарева.

Известны уж эти разговоры. Кто спрашивает - спрашивает без толку, и кто отвечает - тоже не гонится за толковостью. Не скоро или по крайней мере уж никак не сразу на дорогу выйдут.

- И таки ничего вам здесь?

- Ничего, Егор Николаевич.

- Хорошо?

- Пока я всем очень доволен.

- Ну, и хвалите Бога, благодарите Его.

- А как же это вы-то?

- Да вот, видите, приехали.

- И надолго?

- Да как Бог грехам потерпит. Зимку бы надо прожить. Ведь уж засиделись, батюшка.

- А выборы?

- Да Бог с ними. Я уж стар, - пора и костям на место.

- Ну, а ваши ж где? - спросил, осматриваясь, Розанов.

- Да Лиза с матерью пошли квартирку тут одну посмотреть, а Соня сейчас только поехала. Я думал, вы ее встретили.

- Я встретил какую-то незнакомую даму на лестнице.

- А, это брата Ольги Сергеевниного, Алексея Сергеевича Богатырева жена, Варвара Ивановна. Модница, батюшка, и щеголиха: в большом свете стоит.

Дамы не возвращались, но минут через пять после этого разговора в комнатку Бахарева просунулась маленькая, под гребенку остриженная, седенькая головка с кротчайшими голубыми глазками. Головка эта сидела на крошечном, худеньком туловище, получавшем некоторую представительность единственно лишь от высокого атласного галстука, довольно грациозно возносившего головку над узенькими плечиками. Общее выражение лица этого старичка было самое добродушное, приветливое и весьма симпатичное. Несмотря на далеко запавший рот и на ямки в щеках, закрывающих беззубые челюсти, лицо это исключало всякую необходимость осведомиться: не брат ли это Ольги Сергевны? Всякий с первого взгляда видел, что это ее брат.

Бахарев познакомил Розанова с Алексеем Сергеевичем, который тотчас же внимательно пожал Розанову руку, расспросил, где он служит, каково ему живется, какие у них в больнице порядки и проч.

- Алексей Сергеевич у нас ведь сам полуврач, - заметил Бахарев, - он никогда не лечится у докторов.

- И прекрасно делаете, - сказал Розанов.

- Да-с, я все сам.

- Гомеопатией, - подсказал Бахарев.

- Вы верите в гомеопатию?

- Да как же не верить-то-с? Шестой десяток с нею живу, как не верить? Жена не верит, а сам я, люди, прислуга, крестьяне, когда я бываю в деревне: все из моей аптечки пользуются. Вот вы не знаете ли, где хорошей оспы на лето достать? Не понимаю, что это значит! В прошлом году пятьдесят стеклышек взял, как ехал. Вы сами посудите, пятьдесят стеклышек - ведь это не безделица, а царапал, царапал все лето, ни у одного ребенка не принялась.

- Алексей Сергеевич! - позвал снизу повелительный женский голос.

- Сейчас, Варинька, - отвечал, вскочив, старичок, пожал Розанову руку и торопливо побежал к двери.

- Смерть боится жены, - прошептал Бахарев, - а сам отличных правил и горячий родной.

Вся эта рекомендация была как нельзя более справедлива. Несмотря на свою поразительную кротость, сенатор Богатырев не умел шутя смотреть на свои гражданские обязанности. По натуре он был более поэт, рыболов, садовод и охотник; вообще мирный помещик, равнодушный ко всем приманкам почести и тщеславия, но служил весь свой век, был прокурором в столице, потом губернатором в провинции, потом сенатором в несравненной Москве, и на всяком месте он стремился быть человеком и был им, насколько позволяли обстоятельства. Повсюду он неуклонно следовал идее справедливости, не увлекаясь, однако, неумытною строгостию, не считая грехом снисхождение человеческим слабостям и не ставя кару главною задачею правосудия. Добрые голубые глаза Алексея Сергеевича смотрели прямо и бестрепетно, когда он отстаивал чужое право и писал под протоколом "остаюсь при особом мнении". Только собственного своего права дома он никогда отстоять не умел. Варвара Ивановна до такой степени поработила и обесправила Богатырева, что он уж отрекся даже и от всякой мечты о какой бы то ни было домашней самостоятельности. Все служебное время года он читал дела, обрабатывал свои "мнения" да исподтишка любовался сыном Сержем, только что перешедшим во второй курс университета, а летом подбивал дорожки в саду своей подмосковной, лечил гомеопатиею баб и мужиков да прививал оспу ребяткам, опять издали любуясь сыном, поставленным матерью в положение совершенно независимое от семейства. В поэтической душе старичка, правда, было и нечто маниловское, но это маниловское выходило как-то так мило, что чувствующему человеку над этим никак нельзя было засмеяться ядовито и злобно. Сенатор очень любил родню. Если бы воля ему была от Варвары Ивановны, он бы пособрал около себя всех племянников, племянниц, всех внучатных и четвероюродных, искал бы их, как Фамусов, "на дне морском" и всем бы им порадел. Варвара Ивановна терпеть не могла этого радетельства, и Алексей Сергеевич смирялся. Он давно не видался с сестрою Ольгою Сергеевною и выписал Бахаревых погостить к себе. Только Лиза, да даже и сама Ольга Сергеевна с первого же дня своего пребывания увидели, что им жить в доме Алексея Сергеевича неудобно, и решились поселиться отдельно от него, где-нибудь по соседству.

- Егор Николаевич, мы еще с Лизой квартирку нашли, - произнесла, входя в шляпке, Ольга Сергеевна и, увидев Розанова, тотчас добавила: - Ах, Дмитрий Петрович! Вот сюрприз-то! Ну, как вы? что с вами?

- Ничего; покорно вас благодарю, Ольга Сергеевна, - живу, - отвечал, вставая, Розанов. - Как вас Бог милует?

- Слава Богу. Ну, а семейство ваше? Гловацкие вам кланяются, Вязмитинов, Зарницын. Он женился.

- На Кожуховой?

- Да. А вы почем знаете? Писали вам? Да, да-с, женился, перед самым нашим отъездом свадьба была. Гловацкие ездили, и нас звали, да мы не были... Егор Николаевич, впрочем, был.

- Доктор, здравствуйте! - весело произнесла Лиза, несколько раскрасневшись не то от усталости, не то от чего другого.

Розанов крепко пожал ее руку.

- Ну? - спросила она, глядя ему в глаза.

- Живу, Лизавета Егоровна.

- Очень рада, очень рада! - ответила она и еще раз пожала ему руку.

Взошла и Софи, сказала несколько казенных радостей по поводу свидания.

Потом вошла Варвара Ивановна - крупная, довольно еще свежая и красивая барыня с высоким греческим профилем и низким замоскворецким бюстом.

Ей представили Розанова как старого друга; она сказала: "очень приятно" и обратилась к Ольге Сергеевне.

Взошел молодой, довольно рыхлый студент, с гривкой; Бахарев назвал его Розанову Сергеем Алексеевичем Богатыревым.

Молодой человек поклонился Розанову и, тряхнув гривкой, отошел греть у печки себе спину.

Старичок Богатырев пришел известить, что обед подан, и пригласил Розанова остаться обедать.

"Отчего же и не остаться?" - подумал Розанов и пошел со всеми в столовую. Ему очень хотелось поговорить наедине с Лизой, но это ему не удалось.

За обедом все шли толки о квартире или держался другой общий разговор о предметах, весьма интересных.

Розанов сидел между Бахаревым и Сержем Богатыревым.

- Ты давно, Серж, вернулся с лекций? - спросила между разговором Варвара Ивановна.

- Я не был сегодня на лекциях, - отвечал юноша с прежним строгим достоинством.

- Разве нынче не было лекций?

- Нет, были, да мне было некогда.

- Чем же ты был занят? - допрашивала ласковым голосом мать.

Старик молча смотрел на сына.

- Я был у маркиза.

- Что он, болен?

- Нет-с. Дело было.

- Ох, Серж, что тебе до этих сходок? Положим, маркиз очень милый молодой человек, но что это за сборища у вас заводятся?

- Нельзя же, maman, не собраться, когда дело касается бедных товарищей.

- Полно, пожалуйста: ты меня этим тревожишь. Я не знаю, право, как на это смотрит маркиза, зачем она все это позволяет сыну. На нее самое, я думаю, во сто глаз смотрят, а она еще позволяет сыну.

Молодой Богатырев презрительно улыбнулся и сказал:

- Маркиза не такая женщина, чтобы стала растлевать натуру сына и учить его эгоизму.

- Все это вздоры вы выдумываете. О бедных студентах заботятся правительство и общество, дают в их пользу вечера, концерты, а это все ваши пустые выдумки.

Студент улыбнулся еще презрительнее и проговорил:

- Конечно, что же может быть пустее, как выдумка жить круговою порукою и стоять друг за друга.

- Друг о друге, а Бог обо всех, - произнес Алексей Сергеевич и, не заметив брошенного на него женою холодного взгляда, продолжал спокойно кушать.

После обеда Бахарев отправился, по деревенской привычке, всхрапнуть; старик Богатырев, извинившись, также ушел подремать; Ольга Сергеевна с Варварой Ивановной ушли в ее будуар, а Софи села за фортепиано. Она играла, что у нас называется, "с чувством", т.е. значит играла не про господ, а про свой расход, играла, как играют девицы, которым не дано ни музыкальной руки, ни музыкального уха и игра которых отличается чувством оскорбительной дерзости перевирать великие творения, не видя ни в пасторальной симфонии Бетховена, ни в великой оратории Гайдна ничего, кроме значков, написанных на чистой бумаге.

Лиза зажгла папироску и села у окна; Розанов тотчас же поместился возле нее, а Серж Богатырев молча ходил по зале.

- Ну, и как же, Дмитрий Петрович? - начала Лиза. - Прежде всего, спокойны ли вы?

- Да, мне хорошо, Лизавета Егоровна.

- Там тоже все хорошо; вам тревожиться нечего. Теперь скажите, как называется ваше место и какие у вас виды на будущее?

- Я служу ординатором, а виды какие же? Надо служить.

- Да, надо служить. А диссертация?.. Пишете?

- Начал, - отвечал сквозь зубы доктор.

- Вот и прекрасно.

- Кузина! - произнес, остановись перед ними, Серж Богатырев. - А ведь дело решили.

- Решили?

- Да.

- Ну и что же?

- Будет все.

- Будет! Это очень похвально. Вы знаете, Дмитрий Петрович, что затевается в университете? - спросила Лиза, обратясь к Розанову.

- Нет, - отвечал он, взглянув на Богатырева. - Я ничего особенного не слышал.

- Они все хотят идти на кладбище и отслужить там панихиду.

- По ком?.. Ах да! Это-то я слышал как-то. Что ж, действительно прекрасное дело.

- В этом есть огромный смысл, - торжественно произнес студент.

- Конечно, есть свой смысл. В стране, где не умеют ценить и помнить заслуг, никогда не мешает напоминать о них.

Студент улыбнулся.

- Нет-с, это имеет несравненно большее значение, чем вы думаете, - проговорил он.

- Панихида?

- По ком панихида-с? Все это от того зависит - по ком?

- Ну да, я это понимаю; только что ж - эта панихида будет по самом мирном и честном гражданине.

- А то-то и дело, что у нас этого и не дозволят.

- Ну, я думаю, вам никто мешать не станет.

- Почем знать? - пожав плечами, произнес студент. - Мы готовы на все. Другие могут поступать как хотят, а мы от своего не отступим: мы это сегодня решили. Я, маркиз и еще двое, мы пойдем и отслужим,

- Да и все пойдут.

- Как кому угодно.

- Пойдемте и мы, Лизавета Егоровна.

- Я непременно пойду, - ответила Лиза.

- Не советую, кузина.

- Да чего же вы опасаетесь за вашу кузину?

- Кто знает, что может случиться?

- Помилуйте! Я маркиза хорошо знаю. Если не ошибаюсь, вы говорите о маркизе де Бараль?

- Да.

- О, пойдемте, Лизавета Егоровна!

- Да, я непременно пойду.

- А теперь мне пора; мне еще нужно обойти свою палату.

Розанов стал прощаться. Он поклонился Варваре Ивановне и пожал руки Ольге Сергеевне, Софи, Лизе и Сержу Богатыреву.

Стариков здесь не было.

- Вы хорошо знакомы с маркизой? - спросила его Лиза.

- Да.

- Настолько, что можете познакомить с нею другое лицо?

- Да.

- Я о ней уж очень много слышу интересного,

- Хотите, я ей скажу?

- Да я уж вам говорил, кузина, - вмешался Серж, - что это и я могу сделать.

- Как, ты берешься, Серж! - заметила Богатырева.

- Отчего же не браться-с?

- Она не чванлива, - примирительно сказал доктор.

- Да, может быть; но у ней столько серьезных занятий, что я не думаю, чтоб ей доставало времени на мимолетные знакомства. Да и Лизанька ничего не найдет в ней для своих лет.

- Отчего же? - опять примирительно произнес Розанов.

- Нет, оставьте, Дмитрий Петрович, не надо, - спокойно ответила Лиза, не глядя на тетку, и Розанов ушел, давши Бахаревым слово навещать их часто.

Только что Розанов зашел за угол, как нос к носу встретился с Белоярцевым.

- Куда это вы? - спрашивает его.

- К вам, в морельницу.

- Что у вас там за дело?

- Барышню знакомую навестить.

- Какую барышню?

- Есть там, в седьмой палате, весьма приятная барышня.

- А, в седьмой! Навестите, навестите. Сзади бросишь, впереди найдешь.

- Беспременно так, - отвечал, смеясь, Белоярцев.

Они взяли извозчика и поехали вместе. Было довольно холодно, и Белоярцев высоко поднял воротник своего барашкового пальто.

- Что вы Райнера давно не видали? - спросил Розанов.

- Давно. Он, сказывал, совсем собрался было в Петербург и вдруг опять вчера остался.

- Вчера?

- Да, вчера Персиянцев видел его у маркизы.

- Доктор! доктор! - позвал женский голос.

- Вот она на помине-то легка, - произнес Белоярцев, еще глубже вдвигая в воротник свой подбородок.

Розанов встал и подошел к маркизе, которая остановила своего кучера.

- Мой милый! - начала она торопливее обыкновенного, по-французски: - заходите ко мне послезавтра, непременно. В четверг на той неделе чтоб все собрались на кладбище. Все будут, Оничка и все, все. Пусть их лопаются. Только держите это в секрете.

- Да что же здесь за секрет, маркиза?

- Гггааа! Как можно? Могут предупредить, и выйдет фиаско.

- Во второй раз слышу и никак в толк не возьму. Что ж тут такого? Ведь речей неудобных, конечно, никто не скажет.

- О, конечно! Зачем рисковать попусту; но, понимаете, ведь это протест. Ведь это, милый, протест!

- Не понимаю.

- Гггааа! Приходите, я вам многое сообщу.

- Что она вам рассказывала? - спросил Белоярцев.

- Черт знает, что это такое. Вы не слыхали ни о какой панихиде?

- Слышал.

- Ну вот в секрете держать, говорит, дело важное.

Белоярцев вместо ответа проговорил:

Черная галка,
Чистая полянка.
Ты же, Марусенька
Черноброва,
Врать всегда здорова.

- Что вы думаете, это неправда?

- Кто же их знает.

- Да какое же это может иметь политическое-то значение?

- Ничего я в политике не понимаю.

- Опять увертываться.

- Чем? Надоедаете вы мне, право, господа, вашими преследованиями. Я просто, со всею откровенностью говорю, что я художник и никаких этих ни жирондистов, ни социалистов не знаю и знать не хочу. Не мое это дело. Вот барышни, - добавил он шутя, - это наше дело.

- Экая натура счастливая! - сказал Розанов, прощаясь с Белоярцевым у дверей своей палаты.

- Что, вы слышали новость-то? - спросил Розанов, зайдя по окончании визитации к Лобачевскому.

Лобачевский в своей комнате писал, лежа на полу. От беспрерывной работы он давно не мог писать сидя и уставал стоять.

- Слышал, - отвечал он, пожав плечами и бросив препарат, который держал левой рукою.

- Ну, и какого вы мнения?

- Мнения скорбного, Розанов.

- А я думаю, что это вздор.

- Вздор! Нет, покорно вас благодарю. Когда гибнет дело, так хорошо начатое, так это не вздор. По крайней мере для меня это не вздор. Я положительно уверен, что это какой-нибудь негодяй нарочно подстраивает. Помилуйте, - продолжал он, вставая, - сегодня еще перед утром зашел, как нарочно, и все три были здоровехоньки, а теперь вдруг приходит и говорит: "пуздыхалы воны".

- Да вы о чем это говорите? - спросил удивленный Розанов.

- А вы о чем?

Розанов рассказал свои разговоры с маркизою и молодым Богатыревым.

Лобачевский плюнул и рассмеялся.

- Что?

- Слышал я это; ну, да что нам за дело до этих глупостей.

- А вы о чем же говорили?

- Кролицы мои издохли.

Теперь Розанов плюнул, и оба расхохотались.

- Экой вздор какой вышел, - произнес Розанов.

- Да еще бы вы с таким вздором приехали. Ведь охота же, право, вам, Розанов, Бог знает с кем якшаться. Дело бы делали. Я вот вас запречь хочу.

- Нуте?

- Да вот. Давайте людей ушить.

- Чему учить?

- А вот чему: я ведь от своего не отстану, Если не умру еще пятнадцать лет, так в России хоть три женщины будут знать медицину. А вы мне помогите начать. Я сегодня уж начал слегка с Веком. Он нам позволит по воскресеньям читать в секционной. Поеду к Пармену Семенову, к Лучкову, к Тришину, уговорю пускать к нам ребят; вы человек народный, рассказывайте им попонятнее гигиенические законы, говорите о лечении шарлатанов и все такое. Вы это отлично можете делать; а я девушек уж найду таких, что захотят дальше учиться.

- Пожалуй, только что из этого выйдет?

- Уж вреда не выйдет, а у меня из двадцати хотя пять, хоть две найдутся способные идти далее. Терпение уж необходимое.

- А чем они жить будут?

- Найдем, чем жить.

- Не лучше ли бы, уж если так, то примкнуть к воскресным школам, - сказал Розанов.

- К воскресным школам! Нет, нам надо дело делать, а они частенько там... Нет, мы сами по себе. Вы только идите со мною к Беку, чтоб не заподозрил, что это я один варганю. А со временем я вам дам за то кафедру судебной медицины в моей академии. Только нет, - продолжал он, махнув весело рукою, - вы неисправимы. Бегучий господин. Долго не посидите на одном месте. Провинция да идеализм загубили вас.

- Меня идеализм загубил? - смеясь, переспросил Розанов.

- Да как же? Водитесь с какими-то химеристами, ко всему этому химерному провинциально доверчивы, все ведь это что? Провинциальная доверчивость сама собою, а прежде всего идеализм.

- Ну, это первое такое обвинение слышу, что я идеалист.

- Пламеннейший!

- Нельзя же, мой милый Лобачевский, всем быть только специалистами.

- Зачем? и не надо; только зачем попусту разбрасываться.

- А может быть, человечеству полезнее будет, чтоб мы были помногостороннее, так сказать, увлекались бы немножко.

- Ну как же!


В это же время в доме Богатырева на антресолях горела свечечка, за которою Лиза строчила шестую записочку.

Пять мелко изорванных листков почтовой бумаги свидетельствовали, что записка, составляемая Лизою, выходила из ряда ее обычной корреспонденции.

Наконец записка была кончена, надписана, запечатана и положена в карман платья.

На другой день казачок Гриша отдал ее на городскую почту, а еще через день он подал Лизе элегантный конвертик, с штемпелем московской городской почты.

Вот что было написано в полученном Лизою письме:

"Вы меня пленили прелестью вашего милого письма, и я очень благодарна вам за желание со мною познакомиться. Никакие занятия не должны мешать сходиться сочувствующим людям, - особенно в наше живое время. Я встаю в десять часов и пью чай в постели. Так я принимаю иногда некоторых друзей, между которыми одна женщина, с которою я вас познакомлю, есть неотступная тень моя. Мы с ней дружны скоро двадцать лет и вместе жили везде, и за границею, и в Ницце, и в России. Потом я беру холодную ванну в 8 R. и только в это время никого из посторонних не принимаю, а затем ем мой завтрак и работаю. В час я еду кататься на своей Люси: так называется моя лошадь. К трем бываю дома. В это время всего лучше меня видеть. После обеда я сижу у себя с моими друзьями; а вечером приходит разный народ, но преимущественно свои, хорошие знакомые и мои друзья. В двенадцать часов я ложусь спать, а иногда засиживаемся и до белого утра. Так вы можете сами выбрать время, когда мы свидимся, я всегда к вашим услугам.

Кс. де Бараль".

- От кого это, Лизочка, ты получила письмо? - спросила Ольга Сергеевна.

- От маркизы, - спокойно отвечала Лиза.

- Что ж она вам пишет? - осведомилась Варвара Ивановна.

- Она зовет меня к себе; я хочу с ней познакомиться,

Лиза купила себе дешевой ценой первого врага в Москве, в лице своей тетушки Варвары Ивановны.

Розанов был у маркизы на минуточку и застал ее в страшной ажитации. Она сидела калачиком на оттоманке, крутила полосочку пахитосной соломинки и вся дергалась, как в родимце. Перед нею молча сидел Персиянцев.

Она ни о чем не могла говорить складно и все стояла на панихиде.

- Где Орест Григорьевич? - спросил ее Розанов.

- Что?

Розанов повторил вопрос.

- Гггааа! - воскликнула маркиза. - Оничка там. Он час один спал во всю ночь и не завтракал.

- Что ж так?

- Нельзя же, мой милый: взялись, так уж надо делать.

- Да что там так много хлопот?

- Гггааа! Как же? Цветы будут и всё.

Персиянцев поднялся и, вынув из кармана коротенькую германскую трубочку и бумажку с кнастером, пошел в залу.

Розанов смотрел на маркизу. Она сидела молча и судорожно щипала соломинку, на глазах у нее были слезы, и она старалась сморгнуть их, глядя в сторону.

Доктору стало жаль ее.

- Чего вы так беспокоитесь? - сказал он успокоительно.

- За Оничку страшно мне, - отвечала маркиза голосом, в котором слышна была наша простоволосая русская мать, питательница, безучастная ко всякой политике.

- Да успокойтесь, ему ничто не угрожает.

- Гггааа! как вы это говорите, мой милый доктор.

- Ведь это не заговор, ничто, а самая простая вещь, панихида по почтенном человеке и только.

- Да, да, только эти монтаньяры со Вшивой Горки чтоб не наделали каких-нибудь гадостей.

- Они, я думаю, совсем к этому равнодушны.

- Да, помилуй Бог! Надо все сделать тихо, смирно. Одно слово глупое, один жест, и сейчас придерутся. Вы, мой милый, идите возле него, пожалуйста; пожалуйста, будьте с ним, - упрашивала маркиза, как будто сыну ее угрожала опасность, при которой нужна была скорая медицинская помощь.

"Эк натолковала себе!" - подумал Розанов, прощаясь с маркизою, которую все более оставляла храбрость.

- Через два дня увидимся? - спросила она, отирал глаза.

- Увидимся, маркиза.

- Что будет через эти два дня... Боже мой!.. А я вас познакомлю с одной замечательной девушкой. В ней виден положительный талант и чувство, - добавила маркиза, вставая и впадая в свою обычную колею.

- Кто это такая?

- Весьма замечательная девушка. Я теперь еще о ней не хочу говорить. Мне нужно прежде хорошенько поэкзаменовать ее, и если она стоит, то мы должны ею заняться.

Розанов чуть было не заикнулся о Лизе, но ничего не сказал и уехал, думая: "Может быть и к лучшему, что Лизавета Егоровна отказалась от своего намерения. Кто знает, что выйдет, если они познакомятся?"

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
РАЗВОРОШЕННЫЙ МУРАВЕЙНИК

Предсказания Розанова сбылись вполне: никто не помешал панихиде, тревожившей маркизу. Радость на Чистых Прудах была большая; но в этой радости было что-то еще более странное, чем в том непонятном унынии, в которое здесь приходили в ожидании этого торжественного обстоятельства. Все как-то неимоверно высоко задрали носы и подняли головы. Точно была одержана блистательнейшая победа и победители праздновали свой триумф, влача за своими колесницами надменных вождей вражьего стана. Маркиза совсем уж, как говорят в Москве, даже в мыслях расстроилась: сидит да прядет между пальцев обрывочки пахитосок и вся издергалась, словно окунь на удочке. Что ни вечер, - да что вечер! - что ни час, то у нее экстраординарное собрание. Madame Ролан уже совсем позабыта. Страсти славянской натуры увлекли маркизу. Собственно, чему она радовалась - сам черт не знал этого. У народа есть пословица: "Рад зайка, что железце нашел". Неведомо, на что было зайке это железце, точно так как неведомо, что приводило теперь в высокоторжественное настроение маркизу. Было дело совсем простое, и прошло оно совсем попросту, никем не отмеченное ни в одной летописи, а маркиза всклохталась, как строившаяся пчелиная матка.

- Слышали вы? - спрашивала она, встречая Розанова.

- Я сам был, - отвечал Розанов, догадавшись о чем идет дело.

- Гггааа! это ужасно! Оничка шел и все... Пусть лопаются.

"Фу ты, дьявол возьми, что это такое! - думал Розанов, - из-за чего это у нее сыр-бор горит?"

- Ужасно, - рассказывала маркиза другим. - Народ идет, и Оничка идет, и все это идет, идет...

"Эк, черт возьми, фантазирует", - думали другие.

- Теперь уж не удержать, - радостно смеясь, замечала маркиза, - общество краснеет.

Некоторые, точно, краснели. В числе краснеющих был Розанов, Райнер и Рациборский.

В тот вечер, когда происходил этот разговор, было и еще одно существо, которое было бы очень способно покраснеть от здешних ораторств, но оно здесь было еще ново и не успело осмотреться.

Маркиза возвещала об этом существе необыкновенно торжественно.

- Какую я, батюшка, девочку приобрела! - говорила она Розанову, целуя кончики своих пальцев, - материял. Мы за нее возьмемся.

- Какую я, батюшка, девочку приобрела! - говорила она Рациборскому, целуя кончики своих пальцев, - материял. Мы за нее возьмемся.

То же самое она сказала и Бычкову, и Белоярцеву, и Брюхачеву.

Белоярцев сейчас же усики по губке расправил и ножки засучил, как зеленый кузнечик: "мы, дескать, насчет девочки всегда как должно; потому женский пол наипаче перед всем принадлежит свободному художеству".

Этим временем в гостиную из задних комнат вошли три девушки. Одна из них была Рогнеда Романовна, другая - дочь маркизы, а третья - Лиза.

Лиза-то и была тот материал, о котором говорилось.

Пренеприятно было маркизе, что Розанов оказался старым знакомым Лизы.

Она о нем уж слишком много ей наговорила.

- Материял, - говорила она. - Неглуп, связи имеет к практичен! Мы за него возьмемся.

- Кто же это такой? - пытала Лиза.

- Увидите, мое дитя, - отвечала таинственно маркиза.

А тут вышло, что и глядеть им друг на друга нечего.

Другим Лиза не понравилась. Брюхачев сказал о ней, что это сверчок, а Белоярцев буркнул: "карандаш".

Так она в этот вечер и звалась "карандашом".

Лизу теребили нарасхват и не давали Розанову сказать с нею ни одного слова.

Розанов только знал, что Лиза попала сюда "сама", но как это она сама сюда попала - он не мог добраться.

От маркизы честная компания зашла в Барсов трактир и, угощаясь пивом и прочими назидательностями, слушала белоярцевские предположения насчет "карандаша" в натуре.

Райнера здесь не было, а Розанов все мог слушать, и его способность слушать все насчет Лизы через несколько страниц, может быть, и объяснится.

По привычке возиться в грязи и тине Розанов не замечал некоторой особенной теплоты в участии Лизы и, не будучи сам циником, без особого возмущения мог слушать о ней такие разговоры, которых Лиза не могла слышать на губернаторском бале о Женни.

То прекрасное качество, которое благовоспитанные люди называют "терпимостью", в некоторых случаях было усвоено Розановым в весьма достаточном количестве. Он не вытерпел бы, если бы Лизу злословили, ну а цинически разбирать женщину? - Это что же? Это не вредит. Остановить - в другом месте заговорят еще хуже.

Прошло некоторое время. Бахаревы переехали на собственную квартиру; Лиза еще побывала раза три у маркизы; доктор досконально разузнал, как совершилось это знакомство, и тоже наведывался.

Победный дух маркизы все еще торжествовал, но торжество это начинало приедаться.

С неимоверною быстротою сведения о городских со студентами событиях облетели Москву, и Розанов с яростнейшим негодованием бросился к маркизе.

Он весь дрожал от бессильной злобы.

Маркиза сидела на стуле в передней и вертела пахитосную соломинку. Перед нею стоял Брюхачев и Мареичка. Брюхачев доказывал, что студенты поступают глупо, а маркиза слушала: она никак не могла определить, какую роль в подобном деле приняла бы madame Ролан.

Розанов рыкнул на Брюхачева и сказал:

- Все это вздор; надо стоять там, где людей бьют, а не ораторствовать.

Это было в четвертом часу пополудни.

Лобачевский посмеялся над подбитым носом Розанова и сказал:

- Так вам и следовало.

- За что же это? - спросил Розанов.

- Так, чтоб не болтались попусту.

Розанов немножко рассердился и пошел в свою комнату.

- Я у вас одну барышню велел дегтем помазать, - крикнул вслед ему Лобачевский.

- Какую это?

- Там увидите, - на пятой койке лежит.

- А вы были в моей палате?

- Надобно ж было кому-нибудь посмотреть на больных, - отвечал Лобачевский.

Тем этот день и покончился, а через три дня наших московских знакомых уж и узнать нельзя было. Только одно усиленное старание Лобачевского работать по больнице за себя и Розанова избавляло последнего от дурных последствий его крайней неглижировки службой. Он исчезал по целым суткам и пропадал без вести. Квартира Арапова сделалась местом сходок всех наших знакомых. Там кипела деятельность. По другим местам тоже часто бывали собрания; у маркизы были "эписпастики" - как Арапов называл собрания, продолжавшиеся у ней.

На этих собраниях бывали: Розанов, Арапов, Райнер, Слободзиньский, Рациборский и многие другие. Теперь маркиза уже не начинала разговора с "il est mort" или "толпа идет, и он идет". Она теперь говорила преимущественно о жандармах, постоянно окружающих ее дом.

Романовны также каркали об опасном положении маркизы, но отставали в сторону; Брюхачев отзывался недосугами; Бычков вел какое-то особенное дело и не показывался; Сахаров ничего не делал; Белоярцев и Завулонов исчезли с горизонта.

Лиза слушала, жадно слушала и забывала весь мир. Маркиза росла в ее глазах, и жандармы, которых ждала маркиза, не тронулись бы до нее иначе как через Лизу.

Персиянцева тоже некоторое время не было видно.

Наконец по городской почте в доме маркизы получилась пустая и ничтожная литографированная записочка, относящаяся к происходящим обстоятельствам.

Маркиза взбеленилась; показывала ее всем по секрету и всех просила молчать.

Решено было, что в Москве уже сложилась оппозиционная сила.

Все было болезненно встревожено этою запискою; каждый звонок заставлял маркизу бледнеть и вздрагивать.

Только Арапов, Райнер и Розанов оставались спокойными.

Выходя от маркизы, Арапов много смеялся, Райнер упрямо молчал, а Розанов как-то словно расслабел, раскис и один уехал в свою больницу.

С тех пор Розанов, по выражению Арапова, начал отлынивать, и Арапов стал поговаривать, что Розанов тоже "швах".

Лобачевский только сказал:

- Это хорошо, что вы, Розанов, возвратились из бегов: а то Бек уж сильно стал на вас коситься.

Так прошло недели с две. Розанов только и отлучался, что к Бахаревым. Он ввел к ним в это время Райнера и изредка попадал на студентокие сходки, к которым неведомо каким образом примыкали весьма различные люди.

Лиза то и дело была у маркизы, даже во время ванн, причем в прежние времена обыкновенно вовсе не было допускаемо ничье присутствие.

Между Розановым и Лизою не последовало ни одного сердечного разговора; все поглотила из ничего возникшая суматоха, оставившая вдалеке за собою университетское дело, с которого все это распочалось.

Общество было неспокойно; в городе шли разные слухи.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
QUE FEMME VEUT, DIEU LE VEUT [чего хочет женщина, того хочет бог (фр.)]

Варвара Ивановна Богатырева, возвратясь один раз домой в первом часу ночи, была до крайности изумлена кучею навешанного в ее передней платья и длинною шеренгою различных калош.

Прежде чем лакей успел объяснить ей, что это значит, слух ее был поражен многоголосным криком из комнаты сына.

- Кто у молодого барина? - спросила она человека.

- Студенты-с.

Варвара Ивановна бросилась в залу.

- Где Алексей Сергеевич? - спросила Варвара Ивановна, остановись посреди комнаты в чрезвычайной ажитации.

- Они там-с.

- Где?

- С господами. Там двери от молодого барина в кабинет открыли.

- Боже мой! - простонала Варвара Ивановна и опустилась на стул.

- Чего стоишь? Позови ко мне барина! - крикнула она через несколько минут человеку.

- Ну не глупец ли вы? Не враг ли вы семейному благополучию? - начала она, как только Алексей Сергеевич показался на пороге комнаты. - Затворите по крайней мере двери.

Богатырев затворил двери в переднюю.

- Что это такое? - спросила его с грозным придыханием Варвара Ивановна.

- Что? - робко переспросил Богатырев.

- Сходка? Да? Отвечайте же: сходка у них, да? Что ж вы, онемели, что ли?

- Да никакой нет сходки. Ничего там законопротивного нет. Так, сошлись у Сережи, и больше ничего. Я сам там был все время.

- Сам был все время! О создатель! Он сам там был все время! И еще признается! Колпак вы, батюшка, колпак. Вот как сына упекут, а вас пошлют с женою гусей стеречь в Рязанскую губернию, так вы и узнаете, как "я сам там был".

- Но уж нет, извините меня, Фалилей Трифонович! - начала она с декламацией. - Вас пусть посылают куда угодно, а уж себя с сыном я спасу. Нет, извините. Сами можете отправляться куда вам угодно, а я нет. Извините...

- Да чем же я виноват? - казанскою сиротою произнес Алексей Сергеевич.

- Чем? И вы смеете спрашивать, чем? Двух молодых людей только что наказали, а вы потихоньку от жены учреждаете у себя сходки и еще смеете спрашивать, чем вы виноваты.

- Да это не я, а Сергей. Я с какой же стати... Это его знакомые.

- А! а! Вот вам и отец! Головою сына выдаю, мол: извольте его вам, только меня, седого дурака, не трогайте. Прекрасно! прекрасно! Вот отец так отец!

- Да что вы путаете? Кого наказали, и какая тут сходка?

- А о чем там говорят? - спросила Варвара Ивановна с придыханием и указывая большим пальцем руки в сторону, откуда долетали студенческие голоса.

- Об университетских порядках говорят.

- Как калоши ставить в швейцарской или что другое?

- Нет, о начальстве.

- Как его не слушаться?

- Нет, только о деньгах говорят.

- Ну да, то-то, чтоб денег не платить?

- Да.

- Это оборвыши эти рассуждают?

- Все говорят.

- А вы слушали?

- Да что же тут такого, право? Они рассуждают резонно.

Варвара Ивановна отодвинулась от мужа один шаг назад, окинула его взором неописанного презрения и, плюнув ему в самый нос, шибко выбежала из залы.

Оставив в зале совершенно потерявшегося мужа, madame Богатырева перебежала гостиную, вскочила в свой будуар и, затворив за собою дверь, щелкнула два раза ключом.

Алексей Сергеевич постоял в зале, на том самом месте, на котором давал отчет своей супруге, потом подошел к зеркалу, приподнял с подзеркального столика свечу и, внимательно осмотрев свое лицо, тщательно вытер белым платком глаза и переносицу.

Затем он потихоньку подошел к жениному будуару и взялся за ручку замка.

Дверь была заперта наглухо.

- Варвара Ивановна! - произнес, откашлянувшись, Богатырев.

Ответа не было.

- Варинька! - повторил Алексей Сергеевич.

- Что вам нужно здесь? - сердито крикнула из-за двери Варвара Ивановна.

- Я на минуточку.

- Нечего вам здесь делать.

- Да я хочу только посоветоваться, - умолял Богатырев, поспешно прикладывая ухо к створу дверей.

- Не о чем.

- Да что же делать? Я не знаю, что делать.

- Так я знаю, что нужно делать, - ответила Варвара Ивановна.

И Алексей Сергеевич слышал, как она перешла из будуара в спальню и затворила за собой другую дверь.

В это же время в передней послышался топот и гомон.

Сходка расходилась.

Последние из комнаты Сержа Богатырева ушли Розанов и Райнер. Для них еще подали закусить, и они ушли уж в третьем часу утра.

Сергей Богатырев сам запер за ними дверь и, возвратясь, лег спать.

Варвара Ивановна на другой день встала ранее обыкновенного. Она не позвала к себе ни мужа, ни сына и страшно волновалась, беспрестанно посматривая на часы.

В одиннадцать часов она велела закладывать для себя карету и к двенадцати выехала из дома.

Глаза у Варвары Ивановны были сильно наплаканы, и лицо немножко подергивалось, но дышало решимостью и притом такою решимостью, какая нисходит на лицо людей, изобретших гениальный путь к своему спасению и стремящихся осуществить его во что бы то ни стало.

Карета Варвары Ивановны остановилась сначала у одного большого дома неподалеку от университета.

Варвара Ивановна вошла в круглый, строго меблированный зал и сказала свою фамилию дежурному чиновнику.

Через две минуты ее попросили в кабинет.

Варвара Ивановна начала плачевную речь, в которой призывалось великодушное вмешательство начальства, упоминалось что-то об обязанностях старших к молодости, о высоком посте лица, с которым шло объяснение, и, наконец, об общественном суде и слезах бедных матерей.

- Но что же я могу сделать, сударыня? Ваш сын, слава Богу, еще даже ни в чем не замешан, - возражал ей хозяин.

- Да, это правда; но он может быть замешан; его могут увлечь.

- Удержите его.

- Я вас прошу об этом. Я вас прошу защитить его.

- Да от чего же защитить? Помилуйте, я вас уверяю, его ни в чем не подозревают.

- Это все равно: он ходит... или может ходить на сходки.

- Уговорите его, чтоб не ходил.

- Разве они слушают?

- Вы мать, - он вас скорее всех послушается.

- Ах, разве они слушают.

- Но что же я-то могу для вас сделать?

- Вы начальник.

- Да уж если матери не слушают, то как же вы надеетесь, чтобы начальника послушались.

- Запретите им собираться на сходки.

- Их давно об этом просили.

- Что просить? Запретите просто.

- Мы не можем ходить за ними в каждый дом. Москва велика, - они везде собираются.

- Прекратить как-нибудь все эти беспорядки.

- Только об этом и заботимся; но это вовсе не так легко, как некоторые думают; нужно время, чтобы все пришло в порядок.

- О Боже мой! ну, выслать их вон из города, ну, закрыть университет.

Хозяин пожал плечами и сказал:

- Сударыня, это от нас не зависит, и желательно, чтобы этого не случилось.

"Баба! я всегда говорила, что ты баба, - баба ты и есть", - подумала Варвара Ивановна, усевшись в карету и велев ехать вверх по Тверской.

В другом официальном доме объяснения Богатыревой были не удачнее первых. Здесь также успокоивали ее от всяких тревог за сына, но все-таки она опять выслушала такой же решительный отказ от всякого вмешательства, способного оградить Сержа на случай от всяких его увлечений.

- Ну, наконец, арестуйте его, пока это все кончится! - воскликнула Богатырева, выведенная из всякого терпения спокойным тоном хозяина.

- Что такое? - переспросил тот, полагая, что ослышался.

- Арестуйте его, - повторила Богатырева. - Я мать, я имею право на моего сына, и если вы не хотите сделать ничего в удовлетворение моей справедливой просьбы, то я, мать, сама мать, прошу вас, арестуйте его, чтоб он только ни во что не попался.

Хозяин посмотрел на Богатыреву и нетерпеливо ответил:

- Я вам уже имел честь доложить, что у нас нет в виду ни одного обстоятельства, обвиняющего вашего сына в поступке, за который мы могли бы взять его под арест. Может быть, вы желаете обвинить его в чем-нибудь, тогда, разумеется, другое дело: мы к вашим услугам. А без всякой вины у нас людей не лишают свободы.

- Нет, я не обвиняю, но я прошу вас арестовать его, чтоб вперед чего не случилось... я прошу вас...

- Извините, сударыня: у меня много дела. Я вам сказал, что людей, которых ни в чем не обвиняют, нельзя сажать под арест. Это, наконец, запрещено законом, а я вне закона не в праве поступать. Вперед мало ли кто что может сделать: не посажать же под арест всех. Повторяю вам, это запрещено законом.

- И это запрещено законом! И это запрещено законом! - воскликнула отчаянная мать.

Начальник, взглянув еще раз на Богатыреву, удерживая улыбку, подтвердил:

- Да-с, это запрещено законом, - а затем обратился к другим просителям.

- Это запрещено законом! когда ж это было запрещено законом? Знаем мы вас, законников. Небось, своего сына ты бы так упрятал, что никто бы его и не нашел, а к чужим так ты законы подбираешь, - ворчала Варвара Ивановна, возвращаясь домой с самым растерзанным и замирающим сердцем.

Но материнский инстинкт велик и силен.

У поворота к бульварам Варвара Ивановна велела кучеру ехать назад, проехала Тверскую, потом взяла налево Софийской и, наконец, остановилась у маленького деревянного домика в одном из переулков, прилегающих к Лубянской площади.

Здесь жил частный стряпчий, заведовавший делами Богатыревых.

На счастье Варвары Ивановны, стряпчий был дома. Он выслушал ее рассказ, предложил ей воды и затем расспросил, чего ей хочется.

- Удалить его хоть из Москвы, - отвечала Богатырева.

- Так пошлите его в Рязанскую губернию.

- Да не едет. Ведь не связанного же его отправить!

Стряпчий подумал минуту и потом ответил:

- Мы это уладим.

Через полчаса богатыревская карета остановилась в одном из переулков Арбата. Из кареты сначала вышел стряпчий и вошел в дверь, над которою была табличка, гласившая: "Квартира надзирателя такого-то квартала".

Варвара Ивановна осталась в карете.

Спустя десять минут пришла и ее очередь вступить в "квартиру надзирателя квартала".

В очень хорошо и со вкусом меблированной комнате ее встретил военный господин с немецким лицом и очень страшными усами.

В его фигуре и лице было что-то весьма сложное, так сказать, немецко-вахмистровски-полицейско-гусарское. Видно было, однако, что он умен, ловок, не разборчив на средства и с известной стороны хороший знаток человеческого сердца.

Он внимательно усадил Варвару Ивановну в кресло, терпеливо выслушал ее отчаянный рассказ, соболезновал ей и, наконец, сказал, что он тоже не в праве для нее сделать многого, но, видя ее беспомощное положение, готов сделать что может.

- Бога ради! - умоляла его Варвара Ивановна.

- Будьте спокойны, сударыня.

- Я вас прошу принять от меня эту безделицу, - проговорила самым сладким голосом Варвара Ивановна, подавая надзирателю сторублевую бумажку.

Надзиратель сказал:

- Напрасно беспокоитесь, - и спрятал бумажку.

Богатырева встала и, разинтимничавшись, порицала нерешительное, по ее мнению, начальство.

- Какое это начальство! - восклицала она. - Удалить такое начальство нужно, а не давать ему людьми распоряжаться.

Надзиратель посмотрел на нее при этом приговоре и подумал:

"Вот тебя бы, дуру, так сейчас можно спрятать даже и без всякой благодарности", - но не сказал ни слова и спокойно проводил ее с лестницы.

Варвара Ивановна уехала совершенно спокойная. Перед вечером она пожаловалась на головную боль, попросила сына быть дома и затем ушла к себе в спальню.

У Сережи были два товарища: сосед Бахарева - Ступин, и сын одесского купца, Иона Кацен.

Молодые люди уснули, и, кажется, весь дом заснул до полуночи. Но это только так казалось, потому что Варвара Ивановна быстро припрыгнула на постели, когда в четвертом часу ночи в передней послышался смелый и громкий звонок.

Прежде чем сонный лакей успел повернуть ключ в двери, звонок раздался еще два раза и с такою силою, что завод, на котором тянули проволоку, соединявшую звонок с ручкою, имел бы полное право хлопотать о привилегии.

Наконец дверь отворили, и в переднюю, брязгая шпорами и саблей, вошел квартальный немецко-вахмистровски-полицейско-гусарского вида.

Лакей зажег свечу и побежал за шкаф надеть что-нибудь сверх белья.

Из-за разных дверей высунулись и тотчас же спрятались назад разные встревоженные мужские и женские лица.

Квартальный стоял, подперши руки фертом, и ожидал, пока лакей снова появится из-за шкафа..

В это время Варвара Ивановна успела накинуть на себя платье и, выйдя в залу, сама пригласила надзирателя.

- Бога ради скорее все кончите, - говорила она, ломая руки.

- Не беспокойтесь, - отвечал надзиратель. - Я только боюсь одного.

- Ничего не бойтесь.

- Я боюсь, чтобы ваш муж не наделал завтра тревоги.

- О, за это я вам даю мое слово.

- Что это такое? - тихо спросил входящий Алексей Сергеевич.

- За Сергеем, - вздохнув, отвечала Варвара Ивановна, не глядя на мужа.

- Сережу арестуют?

- Ведь видите; что же тут еще спрашивать?

- Наша печальная обязанность... - начал было надзиратель, но в залу вошел Сергей Богатырев. Он дрожал как в лихорадке и старался держать себя как можно смелее.

- За мной? - спросил он.

- За вами.

- Что ж, я готов.

У него стукнули зубы.

- Лошади внизу, - спокойно отвечал надзиратель, - но мне для порядка нужно взглянуть на вашу комнату. Там, конечно, ничего нет?

- Не знаю, может быть что-нибудь и есть, - отвечал бледный студент.

- Сережа! Сережа! что ты говоришь? - простонала с упреком Варвара Ивановна.

- Я верю на слово вашей матушке, - с достоинством сказал надзиратель, - и прошу вас собраться.

Варвара Ивановна взяла сына в спальню, дала ему пачку ассигнаций, заплакала, долго-долго его крестила и, наконец, вывела в залу. Здесь арестант простился еще раз с матерью, с отцом, с лакеем и дрожащими ногами вышел из дома.

Долго они ехали молча в открытых дрожках надзирателя, наконец тому надоело это.

- Послушайте, - сказал он, - мне жаль вашу мать: я сам имею детей. Если вы можете скрыться из Москвы, я пущу вас и скажу, что не нашел вас дома. А между тем все это кончится, и вы возвратитесь.

- Вы! вы меня пустите?

- Да, пущу. Со мной не было понятых. Если вы дадите слово удирать отсюда подальше, я пущу вас.

- О, клянусь вам.

- Не клянитесь, я и так поверю.

- Я уеду в Рязань.

- Ступайте.

- Только нет подорожной.

- Какой вздор. Были бы деньги. Возьмите вольных у Рогожской.

Сергей Богатырев предложил надзирателю ассигнацию, от которой тот благодарно отказался, потом спрыгнул с дрожек, взял первого ваньку и запрыгал к Рогожской.

- Что? - спросила Варвара Ивановна мужа, когда надзиратель вышел с Сережей за двери.

- Пропадет теперь.

- Нё, теперь нюни: "пропадет", - передразнила Варвара Ивановна.

- Господа! - крикнула она студентам, войдя в комнату сына. - Вы видели, что было с Сережей? За это я вам обязана: вчера была сходка, а сегодня арестант. Прошу вас оставить мой дом.

Студенты только этого теперь и желали.

- А вы у меня ни во что не смейте мешаться, - пригрозила она стоявшему посреди залы мужу, - не смейте ничего рассказывать: Серж через три дня будет в Богатыревке.

- Ка-а-к?

- Т-а-а-к, как вы не знаете, - проговорила Варвара Ивановна, отходя в свою комнату.

И Алексей Сергеевич до самого рассвета простоял в зале.

Обстоятельства совершенно смутили его.

Вечером в этот же день были три сходки, на которых толковали о внезапном аресте Сергея Богатырева и всячески допытывались, кто бы мог донесть о богатыревской сходке.

- Из наших никто; за это можно ручаться головою! - кричали несколько молодых голосов.

- Так кто же? Кто? Нужно знать доносчика.

Кто-то громче других произнес имя Райнера.

- А в самом деле, кто он? Кто этот Райнер?

- Что он?

- Зачем он здесь?

- Зачем он на сходках?

Ни на один этот вопрос никто не умел дать ответа.

- Кто ввел его?

- Доктор Розанов, - отвечал кто-то.

- А что такое сам Розанов?

- Он знакомый маркизы, его многие знают.

- Вытребовать Розанова, вытребовать Розанова! - закричало несколько голосов.

- И судить его.

- За что судить? Пусть объяснится.

- Где ж собираться?

- У маркиза, послезавтра, у маркиза.

- А завтра там?

- Ну да, только одни свои.

Завтра уже во всех либеральных кружках Москвы заговорили о бывшей у Богатыревых сходке и о последовавшем затем внезапном аресте молодого Богатырева.

Не очень чуткое ухо могло легко слышать, как при этих рассказах вполголоса поминалось имя Райнера.

Содержание этих полголосных рассказов, вероятно, было довольно замысловато, потому что доктор, услыхав один такой разговор, прямо объявил, что кто позволяет себе распускать такие слухи, тот человек нечестный.

Теперь доктор догадывался, каких от него потребуют объяснений, и собирался говорить круто и узловато.

А в эту ночь была еще сходка, после которой, перед утром дня, назначенного для допроса Розанова, было арестовано несколько студентов.

Из этих арестантов уже ни один не соскочил с полицейских дрожек и не уехал на вольных в свою Богатыревку.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
DELIRIUM TREMENS [белая горячка (лат.)]

Новые трепетания не успокаивались. Москва ждала скандала и чуть не дождалась его.

Утром одного дня Арапов вышел из своего дома с Персиянцевым, взяли извозчика и поехали ко Введению в Барашах.

Они остановились у нестеровского дома.

- Ступайте, - сказал Арапов, тревожно оглядываясь и подавая Персиянцеву из-под своей шинели тючок, обшитый холстом.

- А вы? - спросил Персиянцев.

- Я подожду здесь: всюду надо смотреть.

Персиянцев вошел на чистый купеческий двор и, отыскав двери с надписью "контора", поднялся по лестнице.

Посланный им артельщик возвратился с Андрияном Николаевым.

- От Розанова, - сказал Персиянцев.

- А! милости прошу, пожалуйте, - воскликнул центральный человек. - Как они, в своем здоровье?

- Ничего, - отвечал, краснея, непривычный ко лжи Персиянцев.

- Давно вы их видели?

- Вчера, - отвечал, еще более краснея, Персиянцев. - Вы получили вчера его письмо?

- Получили-с, получили. А это что: товар?

- Да.

- Сколько же тут?

- Триста.

- Что ж, поскупились, али недостача? - шутил центральный человек и, взяв тючок из рук Персиянцева, пригласил войти далее.

Проходя третью комнату конторы, Персиянцев увидел Пармена Семеновича, любезно беседовавшего с частным приставом.

- Андрияша! чайку не хочешь ли? - спросил Пармен Семенович.

- Нет, Пармен Семенович, только что пил, - ответил, проходя, центральный человек.

- Дей Митрев! - крикнул он, сев за конторку и усадив Персиянцева, несколько растерявшегося при виде частного пристава.

Показался артельщик самого древнего письма.

- Положь-ка эту штучку, да завтра ее в низовой посылке отправь Жилину.

- Слушаю, - ответил Дей Митрев и унес с собою тючок в кладовую почетного гражданина и 1-й гильдии купца Нестерова.

- Будет исполнено, - сказал Персиянцеву центральный человек, и они простились.

Проходя мимо Пармена Семеновича, Персиянцев раскланялся с ним и с частным приставом.

- Кланяйтесь господину доктору, - сказал опять Андриян Николаев Персиянцеву у порога.

Арапова не было у ворот.

Персиянцев глянул туда, сюда - нету.

Он пошел один.

Но не успел Персиянцев сделать несколько шагов, его нагнал Арапов.

- Что? - спросил он мрачно.

Персиянцев ему рассказал все, что мы знаем.

- А где это вы были? Я вас не видал за воротами.

- Я сидел в трактире, оттуда виднее. Я видел, как вы вышли.

- Ну, - говорил Арапов, усевшись дома перед Персиянцевым и Соловейчиком, - теперь за новую работу, ребята.

День целый Арапов строчил, потом бегал к Райнеру, к Рациборскому. Правили, переправляли и, наконец, сочинили что-то.

- Теперь черти́, Соловейчик, - сказал Арапов.

И Соловейчик стал чертить.

За полночь Соловейчик кончил свое ковырянье на литографическом камне, сделал вальком пару пробных оттисков и ушел из квартиры Арапова.

На Чистых Прудах становилось скучновато. Новостей эффектных не было. Маркиз жаловался, что сходка топчет в его комнате полы и раздавила зубную щеточку накладного серебра.

Самым приятным занятием маркизы было воспитание Лизы. Ей внушался белый либерализм и изъяснялось его превосходство перед монтаньярством. Маркиза сидела, как Калипсо в своем гроте; около нее феи, а перед ними Лиза, и они дудели ей об образцах, приводя для контраста женщин из времени упадка нравов в Риме, женщин развратнейших дней Франции и некую московскую девицу Бертольди, возмущающую своим присутствием чистоту охраняемых феями нравственных принципов.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
МОСКОВСКИЕ МИЗЕРАБЛИ

В ряду московских особенностей не последнее место должны занимать пустые домы. Такие домы еще в наше время изредка встречаются в некоторых старых губернских городах. В Петербурге таких домов вовсе не видно, но в Москве они есть, и их хорошо знают многие, а особенно люди известного закала.

Пустой дом в губернии исключительно бывает дом или спорный, или выморочный, или за бесценок взятый в залог одуревшим скрягою. Встречаются такие домы преимущественно в городах, где требование на помещения относительно не велико, доход с домов не верен, а обыватель не охотник ни до каких затрат на ремонт здания. Но страннее всего, что встречаются такие домы и в нашей оригинальной столице, и даже нередко стоят они среди самой густонаселенной местности. Кругом битком набито всякого народа, а тут вдруг стоит дом: никогда в его окнах не видно света, никогда не отворяются его ворота, и никто им, по-видимому, не интересуется. Словно никому этот дом не принадлежит и никому он не нужен.

Иногда в таком доме обитает какой-нибудь солдат, занимающийся починкою старой обуви, и солдатка, ходящая на повой. Платит им жалованье какой-то опекун, и живут они так десятки лет, сами не задавая себе никакого вопроса о судьбах обитаемого ими дома. Сидят в укромной теплой коморке, а по хоромам ветер свищет, да бегают рослые крысы и бархатные мышки.

Один такой дом стоял невдалеке от московской Сухаревой башни. Дом этот был довольно большой, двухэтажный, в один корпус, без всяких флигелей. Дом стоял посреди большого двора, некогда вымощенного камнем, а ныне заросшего шелковистою муравкою. На улицу выходила одна каменная ограда с давно не отворявшимися воротами и ветхой калиткой. В кухне дома жил дворник, какой и должен находиться в таком доме. Это был отставной солдат, промышлявший теркою и продажею особенного нюхательного табаку, а в сожительстве он имел солдатку, не свою, а чужую солдатку, гадавшую соседям пустого дома на картах. В конуре у калитки еще жила старая цепная собака, и более, казалось, никто не обитал в этом доме.

Но это только так казалось.

По вечерам в калитку дома входили три личности. Первая из этих личностей был высокий рыжий атлет в полушубке, человек свирепого и решительного вида; вторая, его товарищ, был прекоренастый черный мужик с волосами, нависшими на лоб. Он был слеп, угрюм и молчалив.

Далее сюда входил еще молодой паренек, которого здесь звали Андреем Тихоновичем.

Все это были люди беспаспортные и никому из ближних соседей ни с какой стороны не известные.

Слепец и его рыжий товарищ жили в большой пустой комнате второго этажа и платили сторожу по три четвертака в месяц, а молодой жидок, которого здесь звали Андреем Тихоновичем, жил в продолговатой узенькой комнате за ними.

Обе эти комнаты были совершенно пусты, так же как и все остальные покои пустого дома.

У мужиков на полу лежали два войлока, по одной засаленной подушке в набойчатых наволочках, синий глиняный кувшин с водою, деревянная чашка, две ложки и мешочек с хлебом; у Андрея же Тихоновича в покое не было совсем ничего, кроме пузыречка с чернилами, засохшего гусиного пера и трех или четырех четвертушек измаранной бумаги. Бумага, чернила и перья скрывались на полу в одном уголке, а Андрей Тихонович ночлеговал, сворачиваясь на окне, без всякой подстилки и без всякого возглавия.

Андрей Тихонович тоже был беспаспортный и проживал здесь с половины лета, платя сторожу в месяц по полтине серебра.

Теперь и Андрею Тихоновичу и рыжему с слепым приходилось плохо. Сторож не выгонял их; но холода, доходившие до восьми градусов, делали дальнейшее пребывание в пустом, нетопленном доме довольно затруднительным.

Перелетным птицам приходилось искать нового, более или менее теплого и притом опять дешевого и безопасного приюта; а по этому случаю жильцы пустого дома желчны и беспокойны.

В ночь, когда Арапов поручил Нафтуле Соловейчику последнюю литографскую работу и когда Соловейчик, окончив ее, сделал два пробные оттиска, он, дойдя до забора пустого дома, перескочил его за собачьей конурою и, так сказать, перекинувшись Андреем Тихоновичем, прошел в свою пустую казарму.

Час был поздний, но соседи жидка еще не спали: они ругались с холода.

Андрей Тихонович постоял одну минутку, послушал и потом начал ходить, беспрестанно останавливаясь и приставляя палец ко лбу.

По гримасам и ужимкам жидовского лица видно было, что в душе Нафтулы Соловейчика кипит какой-то смелый, опасный план, заставляющий его не слыхать ругательств соседей и не чувствовать немилосердного холода пустой горницы.

- Да, так, так, - проговорил к полуночи Соловейчик и, вынув из кармана бумажный сверточек, достал оттуда стеариновый огарочек. Из другого кармана он вынул спичку и, добыв ею огня, стал моститься в уголышке. Сначала Соловейчик капнул несколько раз на пол стеарином и приставил к не застывшим еще каплям огарок. Потом подошел к двери соседей, послушал и, отойдя опять на цыпочках, прилег к огарку, достал из кармана сверточек чистой бумаги, разложил его перед собою и, вынув ломаный перочинный ножик, стал поправлять перо.

Через пять минут жидок, скосоротившись, вывел титул должностного лица, которому назначалась бумага, и остановился. Потом покусал верхушку пера, пососал губы и начал: "Хотя и находясь в настоящую время в противозаконном положении без усякий письменный вид, но по долгу цести и совести свяссенною обязанностию за долг себе всегда поставляю донести, что..." и т.д. Соловейчик все писал, словно историю сочинял или новое поминанье заводил. Имен, имен в его сочинении было, как блох в собачьей шкуре: никого не забыл и всем нашел местечко. Прошло более часа, прежде чем Соловейчик окончил свое сочинение строками: "а посему, если благоугодно будет дозволить мне жительство и снабдить приказаниями, то я надеюсь в сей должности еще полнее оправдать доверие начальства".

- Нет, брешешь! Семь пачек я сам знаю, что есть, да что в них, в семи-то пачках? Черт ты! Антихрист ты, дьявол ты этакой; ты меня извести хочешь; ты думаешь, я не вижу, чего ты хочешь, ворище ты треанафемский! - ругался в соседстве слепой.

- Молчи! - прошипел рыжий.

- Молчи! Нет, не замолчу, не замолчу, а я тебя в Сибирь сошлю.

- Молчи, чтоб тебе высадило.

- Не стану молчать: ты подай мне свою подушку, а мою возьми. Ты меня обворовал: бумажек мне навязал, а деньги себе взял.

- Молчи! - прошипел рыжий.

- Не замолчу, я до государя доведу. Я виноват, я и повинюсь, что я виноват, - казните, милуйте; загубил христианскую душу. Тебя просил: не греши, Антошка; дели как по-Божинскому. Вместе били почтальона, вместе нам и казна пополам, а ты теперь, видя мое калечество, что мне напхал в подушку?

- Молчи, черт, в подушке твои деньги.

- Врешь: ты деньги вытащил, а напхал бумажек. Я вчера достал одну, всем показывал: вот, говорю, барин один мне сигнацию подарил; говорят: чайная бумажка. Это ты, разбойник, это твое дело.

Соловейчик обезумел.

- Подай мне свою подушку, - кричал разъяренный слепец.

- Молчи, дьявол! - шипел рыжий.

- Подай.

- Убью, молчи.

- А, убьешь! - проревел слепой, и вслед за тем рыжий вскрикнул.

Соловейчик толкнул дверь и увидал, что слепой сидит на рыжем и душит его за горло, а тот одною рукою слабо защищается, а другой держит набойчатую подушку.

Еврей в одно мгновение сообразился: он схватил свой перочинный ножик, подскочил с ним к борющимся, ловко воткнул лезвие ножа в левый глаз рыжего и, в то же мгновение схватив выпущенную нищим подушку, слетел с лестницы и, перебросившись с своим приобретением через забор, ударился по улице.

На дворе был холод, звонили к заутреням, и из переулочков выныривали темные личности, направлявшиеся с промышленным ночью товарцем к Сухаревой, Лубянке и Смоленскому рынку.

Соловейчик, разумеется, никому не продал своей подушки и теперь уже не думал о забытом на прежней квартире сочинении со множеством знакомых и незнакомых нам имен.

Сочинение это, в числе прочих бумаг бежавшего Соловейчика, через некоторое время было взято сторожем пустого дома и поступило на конические заверточки при мелочной продаже нюхательного табаку.

Дальнейшая судьба этого сочинения достоверно не известна. Но если в это время у сторожа никто не купил табаку полфунта разом, то вряд ли сочинение Соловейчика сохранится для потомка, который задумает вполне изобразить своим современникам все многоразличные чудеса нашего достославного времени.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
ГЕНЕРАЛ СТРЕПЕТОВ

Вскоре после описанных последних событий Розанов с Райнером спешно проходили по одному разметенному и усыпанному песком московскому бульвару. Стоял ясный осенний день, и бульвар был усеян народом. На Спасской башне пробило два часа.

Райнер с Розановым шли довольно скоро и не обращали внимания на бульварную толпу.

На одной лавочке, в конце бульвара, сидел высокий сутуловатый человек с большою головою, покрытою совершенно белыми волосами, и с сильным выражением непреклонной воли во всех чертах умного лица. Он был одет в ватную военную шинель старой формы с капюшоном и в широкодонной военной фуражке с бархатным околышем и красными кантами.

Рядом с этим человеком сидел Илья Артамонович Нестеров.

Оба эти лица вели между собою спокойный разговор, который, однако, не тек плавным потоком, а шел лаконически, отдельными замечаниями, насмешечками и сдержанными улыбками, дополнявшими лаконические недомолвки устной речи.

Из толпы людей, проходивших мимо этой пары, многие отвешивали ей низкие поклоны. Кланялись и старики, и кремлевские псаломщики, и проходивший казанский протопоп, и щеголеватый комми с Кузнецкого моста, и толстый хозяин трех лавок из Охотного ряда, и университетский студент в ветхих панталонах с обитыми низками и в зимнем пальто, подбитом весенним ветром.

Военный старик спокойно снимал свою фуражку и совершенно с одинаковым вниманием отвечал на каждый поклон. С ним вместе откланивался и Илья Артамонович. Иногда военный старик останавливал кого-нибудь из известных ему людей и предлагал один-два короткие вопроса и затем опять делал своему соседу короткие односложные замечания, после которых они улыбались едва заметною улыбкою и задумывались.

Поравнявшись с этою парою, Розанов, несмотря на свою сосредоточенность, заметил ее и поклонился.

- Кому это вы кланялись? - спросил, оглядываясь, Райнер.

- Вон тому старику.

- Кто ж это такой?

- Генерал Стрепетов, - с некоторою национальною гордостью отвечал доктор.

- Вот это-то Стрепетов! - воскликнул Райнер.

- Будто вы его не узнали?

- Я его никогда не видал. Какая голова львиная!

- Да, это голова.

- Вы с ним знакомы?

- Нет: ему здесь все кланяются.

- С кем же это он сидит?

- А это купец Нестеров, старовер.

Доктор с Райнером повернули с бульвара направо и исчезли в одном переулке.

Можно было предположить, что доктор только отвел куда-то Райнера, где не требовалось его собственного присутствия, ибо он вскоре снова появился на бульваре и так же торопливо шел в обратную сторону.

Генерал и старовер еще сидели на той же лавочке. Толпа стала редеть.

- Господину доктору, - произнес Нестеров, кланяясь во второй раз Розанову.

- Здравствуйте, Илья Артамонович, - ответил Розанов, откланиваясь и не останавливая своего шага.

- Здравствуйте, господин доктор! - вдруг неожиданно произнес генерал Стрепетов.

Доктора очень удивило это неожиданное приветствие и он, остановись, сделал почтительный поклон генералу.

- Не хотите ли присесть? - спросил его Стрепетов, показывая рукою на свободную половину скамейки.

Розанов поблагодарил.

- Присядьте, прошу, - повторил генерал.

Розанов сел.

- Устали? - начал Стрепетов, внимательно глядя в лицо доктора.

- Нет, не особенно устал.

- Что, вы давно в Москве?

- Нет, очень недавно.

- Здешнего университета?

- Нет, я был в киевском университете.

- Значит, пан муви по-польску: "бардзо добжэ".

- Я говорил когда-то по-польски.

- Ну, а что у нас в университете?

- Кажется, ничего теперь,

- Депутация вернулась?

- Да, они возвратились.

- Не солоно хлебавши, - досказал генерал с ядовитою улыбкой, в которой, впрочем, не было ничего особенно обидного для депутатов, о которых шла речь.

Генерал еще пошутил с Розановым и простился с ним и Нестеровым у конца бульвара.

Вечером в этот день доктор зашел к маркизе; она сидела запершись в своем кабинете с полковником Степаненко.

Доктор ушел к себе, взял книгу и завалился на диван.

Около полуночи к нему зашел Райнер.

- Что это у нашей маркизы? - спросил он на первом шагу, входя в кабинет Розанова.

- А что?

- Такая таинственность. Шторы спущены, двери кругом заперты, и никого не принимает.

- Она с Степаненко сидит.

- То-то, что ж это там за секреты вдруг?

- Да так, друг друга на выгонки пугают.

Райнер засмеялся.

- Комедия, право, - весело вставил доктор, - трус труса пугает. Вот, Райнер, нет у нас знакомого полицейского, надеть бы мундир да в дверь. Только дух бы сильный пошел.

Райнер опять засмеялся.

- А что на сходке? - спросил доктор.

- Ах, тоже бестолковщина. Начнут о деле, а свернут опять на шпионов.

- Вы заходили к Бахаревым?

- Да, на минутку был, - отвечал Райнер довольно сухо и как бы вовсе нехотя.

Доктор перестал спрашивать и продолжал чтение. Райнер остался у него ночевать, разделся и тотчас же уснул.

Утром Райнер с доктором собирались выйти вместе и, снаряжаясь, пошучивали над вчерашним экстренным заседанием у маркизы. Райнер говорил, что ему надо ехать в Петербург, что его вызывают.

В это время в воротах двора показался высокий человек в волчьей шубе с капюшоном и в киверообразной фуражке. Он докликался дворника, постоял с ним с минуту и пошел прямо в квартиру Розанова.

Розанов все это видел из окна и никак не мог понять, что бы это за посетитель такой?

Через минуту это объяснилось: это был лакей генерала Стрепетова, объявивший, что генерал приказали кланяться и просят побывать у них сегодня вечером.

Лакей ничего не сказал больше.

Доктор обещался прийти. Целый день он ломал себе голову, отыскивая причину этого приглашения и путаясь в разных догадках. Райнера тоже это занимало.

Вечером, в половине восьмого часа, Розанов выпил наскоро стакан чаю, вышел из дома, сторговал извозчика на Мясницкую и поехал.

На Мясницкой доктор остановился у невысокого каменного дома с мезонином и вошел в калитку. Вечер был темный, как вообще осенние вечера в серединной России, и дом, выкрашенный грязножелтою краскою, смотрел нелюдимо и неприветливо. В двух окнах ближе к старинному крыльцу светилось, а далее в окнах было совсем черно, и только в одном из них вырезалась слабая полоска света, падавшего из какого-то другого помещения. В передней на желтом конике сидел довольно пожилой лакей и сладко клевал носом. Около него, облокотись руками на стол, спал казачок. В передней было чисто: стояла ясеневая вешалка с военными шинелями, пальто и тулупчиком, маленький столик, зеркало и коник, а на стене висел жестяной подсвечник с зеркальным рефлектором, такой подсвечник, какой в Москве почему-то называется "передней лампой".

При входе доктора старый лакей проснулся и толкнул казачка, который встал, потянулся и опять опустился на коник.

Розанову вся эта обстановка несколько напоминала губернские нравы.

- Дома генерал? - спросил он лакея.

- У себя-с, - отвечал старик.

- Могу я его видеть?

- Вы чиновник?

- Нет, не чиновник, - отвечал доктор.

- Пожалуйте, - ласково пригласил старик, вешая докторское пальто.

- Кто же доложит обо мне? - спросил доктор. - Надо доложить, что Розанов, за которым Александр Павлович присылал нынче утром.

- Пожалуйте, пожалуйте, докладывать не надо. Я вот только посвечу вам: генерал в своем кабинете, в мезонине.

Доктор, следуя за лакеем, прошел через залу, которая при минутном освещении обратила на себя его внимание крайнею простотою убранства; затем они повернули в коридор и стали подниматься по деревянной лестнице.

Дойдя до поворота, где лестница образовывала небольшую площадку, лакей, со свечою остановился и, сделав доктору знак, пропустил его вперед.

Доктор один, без провожатого, поднялся на вторую половину лестницы и очутился в довольно большой комнате, где за столом сидел весьма почтенный человек и читал газету.

При появлении доктора человек встал, окинул его с ног до головы спокойным, умным взглядом и, взявшись за ручку одной из боковых дверей, произнес вполголоса:

- Пожалуйте.

В отворенную дверь Розанов увидел еще большую комнату с диванами и большим письменным столом посредине. На этом столе горели две свечи и ярко освещали величественную фигуру колоссального седого орла.

Этот орел был генерал Стрепетов.

Генерал Стрепетов сидел на кресле по самой середине стола и, положив на руки большую белую голову, читал толстую латинскую книжку. Он был одет в серый тулупчик на лисьем меху, синие суконные шаровары со сборками на животе и без галстука. Ноги мощного старика, обутые в узорчатые азиатские сапоги, покоились на раскинутой под столом медвежьей шкуре.

При входе доктора генерал поднял голову, покрыл ладонью глаза и, всмотревшись в гостя, произнес:

- Прошу покорно.

Доктор поклонился.

- Очень благодарен, что пожаловали, - сказал опять Стрепетов и, указывая на стул, стоявший сбоку стола, добавил: - прошу садиться.

Доктор ничего не отвечал и молча сел на указанный ему стул.

Стрепетов вынул из кармана синий фуляр с белыми кольцами, осмотрел его и, громко высморкавшись, спросил:

- Вы ведь из революционеров?

Розанов смешался.

Стрепетов, свертывая платок, взглядывал исподлобья на Розанова.

- Это нехорошо отрекаться от своего звания, - заметил Стрепетов после довольно долгой паузы.

- Я не знаю, что вы хотите сказать этим? - проговорил смущенный Розанов.

Стрепетов посмотрел на него и, не сводя своего орлиного взгляда, сверкавшего из-под нависших белых волос, начал:

- Я вас сконфузил. Это утешительно: значит, вы действительно еще русский человек, своего смысла не утратили. Чувствуете, что затевают дело неладное.

Доктор выжидал, что будет далее.

- Р-е-в-о-л-ю-ц-и-я! - произнес с большою расстановкою Стрепетов. - Это какое слово? Слышится будто что-то как нерусское, а? С кем же это вы хотите делать революцию па Руси?

- Вы мне, Александр Павлович, уже раз заметили, что я отрекаюсь от своего звания, а мне и еще раз придется отречься. Я никакой революции не затеваю.

- Верю. Ну, а другие?

- Почем же мне знать, что думают другие! "У всякого барона своя фантазия".

- У всякого есть свой царь в голове, говорится по-русски, - заметил Стрепетов. - Ну, а я с вами говорю о тех, у которых свой царь-то в отпуске. Вы ведь их знаете, а Стрепетов старый солдат, а не сыщик, и ему, кроме плутов и воров, все верят.

- И я вам верю, - произнес Розанов, смело и откровенно глядя в грозное лицо старика.

Теперешний Стрепетов был не похож на Стрепетова, сидевшего вчера на лавочке бульвара. Он был суров и гневен. Умный лоб его морщился, брови сдвигались, он шевелил своими большими губами и грозно смотрел в сторону из-под нависших бровей. Даже белый стог волос на его голове как будто двигался и шевелился.

"Недаром тобой детей-то пугали", - подумал Розанов, сидя спокойно и храня мертвое молчание.

Это тянулось несколько минут.

- Асессор! - крикнул наконец Стрепетов, ударяя два раза в ладоши.

По лестнице раздались шаги спускающегося человека, потом по ней кто-то быстро взбежал, и в комнату вошел казачок.

- Прикажи подать чаю, - велел Стрепетов, и опять водворилось молчание.

Через десять минут подали генералу большую чайную чашку чаю, а Розанову стакан.

- Вы и должны мне верить, - раздражительно произнес Стрепетов, проглотив два глотка чаю.

- Я вам и верю, - отвечал Розанов.

- Со мной нечего бояться откровенности. Откровенничаете же с кем попало, лишь бы вам потакали по вас.

- Я с вами готов быть совершенно откровенным, - спокойно произнес Розанов.

Генерал взглянул на него и потребовал себе другую чашку чаю.

Он, видимо, обезоруживался, но оставался чрезвычайно возбужденным и серьезным.

- Кто ж это у вас коноводом? Кто этим делом коноводит?

- Я хочу отвечать вам, Александр Павлович, совершенно откровенно, а мой ответ опять вам может показаться уверткой: никакого коновода я не знаю, и никто, мне кажется, ничем не коноводит.

Стрепетов взглянул на доктора, потом хлебнул чаю и проговорил:

- Ну, это значит еще умнее.

- Так оно и есть, как я говорю.

- А какой это иностранец тут у вас сидит?

- Верно, вы изволили слышать о Райнере?

- Может быть. Что ж оно такое этот, как вы его называете, Райнер?

- Очень честный и умный человек.

- Отзыв завидный. Вы его хорошо знаете?

- Утвердительно на этот вопрос отвечать не могу; но мы приятели.

- А-а?

- Да.

- Откуда ж у вас началось с ним знакомство?

Доктор рассказал в общих чертах все, что мы знаем.

- И вам не пришло в голову ничего разузнать, чего он сидит здесь, в России?

- Он очень скрытен.

- Значит, один за всех молчит. Ну-с, а если он?..

- Это клевета, Александр Павлович, это невозможно: я головою отвечаю, что он честный человек.

- Ну, с головою-то, батюшка, не торопитесь: она ведь пока одна у вас. Ведь не за деньгами же он приехал?

- Нет.

- Значит, что же он такое?

- Если вам угодно... пожалуй, революционер.

- Ну да, социалист, конечно. Другого-то ведь ничего быть не может.

Доктор промолчал.

- Ну вот. А говорите: умный человек он; какой уж тут ум.

- Эх-ма-хма! - протянул, немного помолчав и глубоко вздохнув, Стрепетов. - Какие-то социалисты да клубисты! Бедная ты, наша матушка Русь. - С такими опекунами да помощниками не скоро ты свою муштру отмуштруешь. - Ну, а эти мокроногие у вас при каких же должностях?

- Вы говорите о...

- Ну, о ваших француженках-то.

- Ни при каких, мне кажется. Болтают и только.

- Экие сороки! Нет, ей-ей, право, это начальство совсем без сердца. Ну что бы такое хоть одну из них попугать; взять бы да попугать блох-то.

- Да взять-то не за что.

- Да так, из вежливости, а то бьются, бьются бабы, и никакого им поощрения нет.

Доктор улыбнулся, и сам генерал не выдержал, рассмеялся.

- Зачем же вы, господа, раскольников-то путаете? - начал Стрепетов. - Ну, помилуйте, скажите: есть ли тут смысл? Ну что общего, например скажем, хоть с этими вашими сойгами у русского человека?

- Мне кажется, их не мешают.

- А книжки на Волгу через кого посылали?

Доктор недоумевал.

- Вы полагаете, что я этого не знаю. Слухом, батюшка, земля полнится. Я с диву дался, узнавши это. Вчера их мужики только отколотили при всем честном народе, а они опять с ними заигрывают.

- Я ни о чем таком не имею никакого понятия, - проговорил Розанов.

Стрепетов зорко посмотрел на него исподлобья и проговорил:

- Как же-с, как же! Илья Артамонович всю эту кладь в воду спустил.

- Бросил книжки в воду?

- Бросил-с.

- В обществе полагают, что раскольники недовольный элемент.

- А вы как полагаете, господин доктор.

- И я так же думаю.

- И думаете, что они пойдут войною против царя?

- Нет, я этого не думаю.

- То-то и есть: вы ведь живали в народе, вам стыдно не знать его; ну какой же он революционер? Эх, господа! господа!

- Мне будет странно говорить вам, Александр Павлович, что я ведь сам опальный. Я без мала почти то же самое часто рассказываю. До студентской истории я верил в общественное сочувствие; а с тех пор я вижу, что все это сочувствие есть одна модная фраза.

- И умно делаете. Затем-то я вас и позвал к себе. Я старый солдат; мне, может быть, извините меня, с революционерами. и говорить бы, пожалуй, не следовало. Но пусть каждый думает, кто как хочет, а я по-своему всегда думал и буду думать. Молодежь есть наше упование и надежда России. К такому положению нельзя оставаться равнодушным. Их жалко. Я не говорю об университетских историях. Тут что ж говорить! Тут говорить нечего. А есть, говорят, другие затеи...

Генерал вдруг остановился и проницательно посмотрел в глаза доктору. Тот выдержал этот взгляд спокойно.

- Ведь все вздоры какие-то.

- Это ясно, - проговорил доктор.

- Да как же не ясно? Надо из ума выжить, чтоб не видать, что все это безумие. Из раскольников, смирнейших людей в мире, которым дай только право молиться свободно да верить по-своему, революционеров посочинили. Тут... вон... общину в коммуну перетолковали: сумасшествие, да и только! Недостает, чтоб еще в храме Божием манифестацию сделали: разные этакие афиши, что ли, бросили... так народ-то еще один раз кулаки почешет.

Генерал опять воззрился в глаза доктора. Тому очень трудно было сохранить спокойствие, но он сохранил его, тоже как человек, который решил, что он будет делать.

- Дети! - произнес генерал и после некоторой паузы начал опять: - А вы вот что, господин доктор! Вы их там более или менее знаете и всех их поопытнее, так вы должны вести себя честно, а не хромать на оба колена. Говорите им прямо в глаза правду, пользуйтесь вашим положением... На вашей совести будет, если вы им не воспользуетесь.

- Я принимаю ваш совет и что могу сделаю, - отвечал, подумав, Розанов.

- Ну, давайте руку. Я очень рад, что я в вас не ошибся. Теперь прощайте. Мы все переговорили, и я устал: силы плохи.

Доктор поднялся.

- Прощайте, - ласково сказал Стрепетов. - Бог даст еще, может быть, увидимся, не на этом свете, так на том.

Доктор пожал протянутую ему стариком руку.


"Так вот вы какие гуси! Кротами под землей роетесь, а наружу щепки летят. Нечего сказать, ловко действуете!" - подумал Розанов и, не возвращаясь домой, нанял извозчика в Лефортово.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
ИЗМЕНА

Было уже близко к полуночи, когда Розанов остановился в Лефортове у дома, где жил следственный пристав Нечай и Арапов.

Долго доктор дергал за веревку, прежде чем заспанный Антроп Иванович вышел и отпер ему калитку.

Розанов не зашел к Нечаю, а прямо постучался в квартиру Арапова. Босая Липка откинула дверной крючок и, впустив Розанова без всякого опроса, бросилась опрометью на свой блошливый войлок.

Розанов потрогал дверь араповокого ложемента, - она была заперта. Не поднимая никакого шума, доктор отпер дверь своим ключом и, войдя, тотчас запер за собою двери и не вынул ключа, так чтобы уже еще никто не мог отпереть ее, а должен был бы постучаться.

В комнатах Арапова было тихо и темно. Только чуть-чуть на этой темноте намечались туманные пятна, обозначавшие места окон.

Доктор, пройдя первую комнату, кликнул вполголоса Арапова и Персиянцева; никто не отзывался. Он нащупал араповскую кровать и диван, - тоже никого нет. Розанов толкнул дверь в узенький чуланчик. Из-под пола показалась светлая линия. Наклонясь к этой линии, Розанов взялся за железное кольцо и приподнял люк погреба. Из творила на него пахнуло сыростью, а трепетный свет из ямы в одно мгновение погас, и доктора окружила совершенная тьма и сверху, и снизу, и со всех сторон.

- Арапов! - крикнул доктор, наклонясь над открытым творилом.

Ответа не было.

- Арапов! - произнес он во второй раз. - Это я, Розанов, и больше никого нет.

- Это вы, Дмитрий Петрович? - отозвался из ямы голос Персиянцева.

- Да я же, я, - откликнулся доктор.

Вслед за тем в погребе чиркнула фосфорная спичка, и опять осветилась и яма и творило.

Доктор полез в яму.

Подземная картина была очень оригинальна.

Она помещалась в узеньком, но довольно глубоком погребке, какие московское купечество весьма часто устраивает в отдаленных комнатах своих домов для хранения вин, мариновки, варенья и прочих вещей, до которых не положено касаться наемной руке, а за которыми ходит сама хозяйка, или ее дочь, или свояченица, или падчерица.

В дальнем углу, на кирпичном полу этого кирпичного погреба стоял на коленях Персиянцев. Перед Персиянцевым лежал весьма небольшой литографический камень, черепок с типографской краской, кожаный валик, полоскательная чашка с водою, губка и огромная грязная тряпка. На одной из прилаженных по стенам полок можно было заметить кучку бумажных листов маленького формата, так, менее чем в осьмушку. С краев полок свешивалось и торчало много-много таких же клочков. На полу, в углу, шагах в трех от Персиянцева, свернувшись, лежал барсук.

Все это слабо освещалось одною стеариновою свечкою, стоявшею перед литографическим камнем, за которым на корточках сидел Персиянцев. При этом слабом освещении, совершенно исчезавшем на темных стенах погреба и только с грехом пополам озарявшем камень и работника, молодой энтузиаст как нельзя более напоминал собою швабского поэта, обращенного хитростью Ураки в мопса и обязанного кипятить горшок у ведьмы до тех пор, пока его не размопсит совершенно непорочная девица.

При входе Розанова он разогнулся, поправил поясницу и сказал:

- Ух! работаю.

- А много ли сделали?

- Да вот четвертую сотню качаем. Бумага паскудная такая, что мочи нет. Красная и желтая ничего еще, а эта синяя - черт ее знает - вся под вальком крутится. Или опять и зеленая; вот и глядите, ни черта на ней не выходит.

Персиянцев прокатил вальком.

- Мастер вы, видно, плохой, - сказал Розанов.

- И у Арапова так точно выходило.

- А где Арапов?

- Он в городе должен быть.

- Что ж, вы еще много будете печатать?

- Да, до пятисот надо добить. Только спать, мочи нет, хочется. Две ночи не спал.

- То-то я и зашел: ложитесь, а я поработаю.

Персиянцев встал и зажег папироску.

Доктор сел на его место, внимательно осмотрел камень, стер губкой, намазал его, потом положил листок и тиснул.

- Это пятно уж на всех есть? - спросил он Персиянцева, показывая оттиск.

- На всех. Никак его нельзя было обойти на камне.

- Ну идите, спите спокойно. Ключ там в двери; вы его не вынимайте. Я не лягу спать и, если Арапов вернется, услышу.

Персиянцев вышел из погреба и повалился на диван. Он был очень утомлен и заснул в ту же минуту.

По выходе Персиянцева Розанов, сидя на корточках, опустил руки на колени и тяжело задумался. В погреб уже более часа долетали рулады, которые вырабатывал носом и горлом сонный Персиянцев; приготовленные бумажки стали вянуть и с уголков закручиваться; стеариновая свечка стала много ниже ростом, а Розанов все находился в своем столбняковом состоянии.

Это продолжалось еще и другой час, и третий. Свечи уж совсем оставались намале; ночь проходила.

Доктор, наконец, очнулся и тихо сказал сам себе:

- Нет, ничего все это не стоит.

Затем он спокойно встал, потер ладонями пересиженные колени, собрал все отпечатанные литографии и приготовленные листки, сложил их вместе с губкою и вальком в большую тряпку и пронес мимо Персиянцева в большую комнату. Здесь доктор открыл осторожно трубу, сунул в печку все принесенное им из погреба и, набив туда еще несколько старых араповских корректур, сжег все это и самым тщательным образом перемешал пепел с печною золою. После этой операции Розанов вернулся в погреб, подобрал окурки папирос и всякий сор, выкинул все это наверх, потом взял камень, вынес его наружу, опустил люк и опять, пройдя мимо крепко спавшего Персиянцева, осторожно вышел из араповской квартиры с литографским камнем под полою.

Двор уже был отперт, и Антроп Иванович привязывал спущенную на ночь Алегру.

Доктор долго шел пешком, потом взял извозчика и поехал за Москву-реку.

На небе чуть серело, и по улицам уже встречались люди, но было еще темно.

У Москворецкого моста Розанов отпустил извозчика и пошел пешком. Через две минуты что-то бухнуло в воду и потонуло.

Два проходившие мещанина оглянулись на доктора: он оглянулся на них, и каждый пошел своею дорогою.

С моста доктор взял переулком налево и, встретив другого извозчика, порядил его домой и поехал.

На дворе все еще не было настоящего света, а так только - серелось.

ГЛАВЫ СЕМНАДЦАТАЯ И ВОСЕМНАДЦАТАЯ

На столе в своей приемной комнате Розанов нашел записку Арапова.


"Я, Бычков и Персиянцев были у вас и все втроем будем снова в 12-ть часов. Надеюсь, что в это время вы будете дома и потрудитесь на несколько минут оставить свою постель. Мы имеем к вам дело".

Подписано: "А.А."


По тону записки и торжественности разъездов в трех лицах Розанов догадался, за каким объяснением явятся Бычков, Персиянцев и Арапов.

Он посмотрел на свои часы, было четверть двенадцатого.

Розанов сел и распечатал конверт, лежавший возле записки Арапова. Это было письмо от его жены. Ольга Александровна в своем письме и лгала, и ползала, и бесилась. Розанов все читал равнодушно, но при последних строках вскочил и побледнел. Письмо вдруг переходило в тон исключительно нежный и заключалось выражением решительнейшего намерения Ольги Александровны в самом непродолжительном времени прибыть в Москву для совместного сожительства с мужем, на том основании, что он ей муж и что ома еще надеется на его исправление.

- Еще мало! - произнес, опускаясь на стул Розаноз, и действительно этого было еще мало, даже на сегодня этого было мало.

У дверей Розанова послышался лошадиный топот.

Это вваливали Арапов, Бычков и Персиянцев.

Впереди всех шел Арапов.

Огонь горел в его очах,
И шерсть на нем щетиной зрилась.

За ним с простодушно кровожадным рылом двигался вразвал Бычков в огромных ботиках и спущенной с плеч шинели, а за ними девственный Персиянцев.

Вошедшие не поклонились Розанову и не протянули ему рук, а остановились молча у стола, за которым его застали.

- Господин Розанов, вы уничтожили в самом начале общее дело, вы злоупотребляли нашим доверием.

- Да, я это сделал.

- Зачем же вы это сделали?

- Затем, чтобы всех вас не послали понапрасну в каторгу.

Арапов постоял молча и потом, обратясь к Бычкову и Персиянцеву, произнес:

- Разговаривать более нечего; господин Розанов враг наш и человек, достойный всякого презрения. Господин Розанов! - добавил он, обратясь к нему, - Вы человек, с которым мы отныне не желаем иметь ничего общего.

- Сердечно радуюсь, - ответил Розанов.

Арапов завернулся и пошел к двери. За ним следовали Бычков и воздыхающий Персиянцев.

- Что это за таинственные посетители? - спросил, входя к Розанову, Лобачевский, из комнаты которого чрез двери был слышен этот разговор.

- Это мои знакомые, - отвечал сквозь зубы Розанов.

- С которыми вы строили планы? - самым серьезным тоном спросил Лобачевский.

Розанову стало очень совестно; все его московские похождения представились ему как на ладони.

"Где же ум был? - спрашивал он себя, шагая по комнате. - Бросил одну прорву, попал в другую, и все это даже не жалко, а только смешно и для моих лет непростительно глупо. Вон диссертация валяется... а дома Варинька..."

Тут опять ему припоминался труженик Нечай с его нескончаемою работою и спокойным презрением к либеральному шутовству, а потом этот спокойно следящий за ним глазами Лобачевский, весь сколоченный из трудолюбия, любознательности и настойчивости; Лобачевский, не удостоивающий эту суету даже и нечаевского презрительного отзыва, а просто игнорирующий ее, не дающий Араповым, Баралям, Бычковым и tutti frutti [всякой всячине (ит.)] даже никакого места и значения в общей экономии общественной жизни.

Лобачевский долго следил за Розановым, и в его спокойных серых глазах даже засветилось какое-то сожаление к Розанову, душевные терзания которого ясно отражались на его подвижном лице.

Наконец Лобачевский встал, молча зажег свою свечку и, молча протянув Розанову свою руку, отправился в свою комнату. А Розанов проходил почти целую зимнюю ночь и только перед рассветом забылся неприятным, тревожным сном, нисходящим к человеку после сильного потрясения его оскорблениями и мучительным сознанием собственных промахов, отнимающих у очень нервных и нетерпеливых людей веру в себя и в собственный свой ум.

Розанову сдавалось, что Лобачевский, выходя от него, проговорил в себе: "пустой вы человек, мой милый", и это очень щипало его за сердце.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
РАЗЛИЧНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ТЯЖЕЛОГО ДНЯ

Арапов с Бычковым и Персиянцевым, несмотря на поздний ночной час, не поехали от Розанова домой, а отправились к маркизе. Они хорошо знали, что там обыкновенно засиживаются далеко за полночь и позднее их прибытие никого не потревожит, а к тому же бурный водоворот признаваемых этим кружком политических событий разрешал всех членов этого кружка от многих стеснений.

Маркиза еще не спала; у нее была Лиза и все пять углекислых фей.

Арапов, торопливо поздоровавшись со всеми, тотчас же попросил маркизу в сторонку. Здесь он эффектно сообщил ей по секрету, что Розанов и Райнер шпионы, что их нужно остерегаться и что теперь, когда они открыты и разоблачены, от них можно ожидать всего.

Маркиза вскудахталась; взяла Рогнеду Романовну и ей пошептала; потом Серафиму Романовну, - той пошептала; потом третьей, четвертой и так далее, всем по секрету, и, наконец, вышло, что уж секретничать нечего.

- Га! га-аа! ггааха! - раздавалось по комнате.

Лиза вспыхнула; она жарко вступилась за Розанова и смело настаивала, что этого не может быть. Ей не очень верили, но все-таки она в значительной мере противодействовала безапелляционному обвинению Райнера и Розанова в шпионстве.

Маркиза уж колебалась. Ей очень нравилась "опасность", но она была слишком честна для того, чтобы играть чужим именем из одной прихоти.

- Вы, мой друг, не знаете, как они хитры, - только говорила она, обобщая факт. - Они меня какими людьми окружали?.. Ггга! Я это знаю... а потом оказывалось, что это все их шпионы. Вон Корней, человек, или Оничкин Прохор, кто их знает - пожалуй, все шпионы, - я даже уверена, что они шпионы.

- Да вы знаете, уж если на то пошло, то Розанов с Райнером сегодня осуждены нами, - произнес торжественно Арапов.

- Кааааак! - вспрыгнула маркиза.

- Так-с; они ни больше ни меньше, как выдали студента Богатырева, которого увезли в Петербург в крепость; передавали все, что слышали на сходках и в домах, и, наконец, Розанов украл, да-с, украл у меня вещи, которые, вероятно, сведут меня, Персиянцева и еще кого-нибудь в каторжную работу. Но тут дело не о нас. Мы люди, давно обреченные на гибель, а он убил этим все дело.

- Ггггааа! и такие люди были у меня! И я в моем доме принимала таких людей! - вопила маркиза, закрывая рукою свой лоб. - Где Оничка?

Оказалось, что Онички нет дома. У маркизы сделалась лихорадка; феи уложили ее в постель, укутали и сели по сторонам кровати; Лиза поехала домой, Арапов пошел ночевать к Бычкову, а Персиянцева упросил слетать завтра утром в Лефортово и привезти ему, Арапову, оставленные им на столе корректуры.

Маркиза всю ночь вскрикивала:

- Обыск? а! Идут? Ну так что ж такое?

При этом она дергалась и стучала зубами.

- Это убьет ее! - говорили феи.

Лиза возвратилась домой, села в ногах своей кровати и так просидела до самого утра: в ней шла сильная нравственная ломка.

Утром, выйдя к чаю, Лиза чувствовала, что большая часть разрушительной работы в ней кончена, и когда ей подали письмо Женни, в котором та с своим всегдашним добродушием осведомлялась о Розанове, Лиза почувствовала что-то гадкое, вроде неприятного напоминания о прошлой глупости.

Так кончилось прежде начала то чувство, которое могло бы, может быть, во что-нибудь сформироваться, если бы внутренний мир Лизы не раздвигался, ослабляя прежнюю почву, в которой держалось некоторое внимание к Розанову, начавшееся на провинциальном безлюдье.

Маркизин кружок не был для Лизы тем высоким миром, к которому она стремилась, гадя людьми к ней близкими со дня ее выхода из института, но все-таки этот мир заинтересовал ее, и она многого от него ожидала.

"Шпион! - думала Лиза. - Ну, это, наверно, какой-нибудь вздор; но он трус, мелкий и пустой, робкий, ничтожный человек, - это ясно".

Персиянцев на другой день утром приехал к Бычкову без лица.

Никаких корректур на столе Арапова он не нашел, но привез ему вальяжную новость.

- У вас ночью был обыск, - сказал он Арапову, который при этом известии привскочил на диване и побледнел пуще Персиянцева.

- Ну? - произнес он робко.

- Ну и ничего.

- Ничего не нашли?

- Ничего; да что ж было находить!

Арапов смотрел то на Бычкова, то на Персиянцева.

- И что же еще? - спросил он, совсем теряясь.

- Только всего: вас спрашивали.

- Спрашивали?

- Спрашивали.

- Меня? меня?

- Ну да, вас.

- А вас?

- А меня не спрашивали.

- А его? - Арапов указал на Бычкова.

- И его не спрашивали, - отвечал Персиянцев.

- Да меня с какой же стати? - как-то отчуждающимся тоном произнес Бычков.

- Эко, брат, "с какой стати"! "с какой стати"! будут они "тебе" стать разбирать, - совершенно другим, каким-то привлекающим тоном возразил Арапов.

- Ну как же! Так и чирий не сядет, а все почесать прежде надо, - отрекался Бычков.

- А Розанова спрашивали? - отнесся Арапов к Персиянцеву.

- Зачем же Розанова? Нет, никого, кроме вас, не спрашивали.

- Возьмут? - произнес Арапов, глядя на Бычкова и на Персиянцева.

- Вероятно, - отвечал Бычков.

- Теперь мне отсюда и выйти нельзя.

- Да уж не отсидишься. А по-моему, иди лучше сам.

- Как сам? Черт знает, что ты выдумываешь! С какой стати я пойду сам? Ни за что я сам не пойду.

- Так поведут.

- Ну уж пусть ведут, а сам я не пойду. Лучше вот что, - начал он, - лучше слетайте вы, милый Персиянцев...

- Куда? - спросил тот, пыхнув своей трубочкой.

- В Лефортово опять, спросите там Нечая, знаете, полицейского, что живет наверху.

- Ну, знаю.

- Попросите его разведать обо мне и приезжайте скорее сюда.

Персиянцев ушел.

Арапов посмотрел на Бычкова, который спокойно стоял у окна, раздувая свои щеки и подрезывая перочинным ножичком застывшее на рукаве халата пятнышко стеарина.

"У! у! скотина жестокая!" - подумал Арапов, глядя на тщательную работу Бычкова, а тот как-будто услыхал это, тотчас же вышел за двери и, взяв в другой комнате своего ребенка, запел с ним:

Цыпки, цыпки, цыпки, цыпки,
Цыпки, цыпки, цыпки,

а потом

Та-та-ри, та-та-ри,
Та-та-ри-ри.

Арапов завернулся, поскреб себя ногтями по левому боку и жалостно охнул.

Более полутора часа пролежал в таком положении один-одинешенек бедный корректор. Никто к нему не входил в комнату, никто о нем не понаведался: хозяина и слуха и духа не было.

Наконец дверь отворилась; Арапов судорожно приподнялся и увидел Персиянцева.

- Ну что? - спросил он в одно и то же время робко и торопливо.

- Ничего, - все хорошо.

- Ну! - вскрикнул, привскочив, обрадованный Арапов.

- У вас ничего подозрительного не нашли, и на том дело и кончено. Только одно подозрение было.

Арапов встал и начал скоро одеваться.

- Ничего! - радостно произнес он навстречу входившему Бычкову, с которым они только что наблюдали друг друга без масок. - Подозрение было, и теперь все кончено. Хорошо, что я дома не ночевал, а то, черт возьми, напрасно бы сцена могла выйти: я бы их всех в шею.

- Поблагодари лучше Розанова, - заметил Бычков.

- Да, - но, впрочем, нет. При мне бы ничего; я бы не допустил.

- В погребе были. Прямо туда и пошли, - произнес Персиянцев.

Арапов опять отупел.

- Однако указаньица верные были, - проронил, помолчав, Бычков.

Арапов с Персиянцевым вышли и расстались за воротами: Арапов уехал в Лефортово; Персиянцев пошел к себе.

- Арапка! - крикнула Давыдовская, входя вслед за корректором в его комнаты. - А у тебя ночью гости были.

- Знаю-с, - мрачно отвечал Арапов.

- Целое маркобрунство.

- Знаю-с, знаю. А вы бы, Прасковья Ивановна, могли не допустить до обыска; без хозяина квартиры обыскивать не позволено.

- Ах, батюшка Аника-воин, не ширись так, сделай свое одолжение! Ты прежде расспроси, мало ли я тут с ними отражения имела: я, может быть, горло все надсадила. Го-го-го! не бойся, будут помнить. Я, говорю, знаю таких лиц, к которым вас и в переднюю-то не пустят. Ко мне, говорю, сам князь езжал, по три графина холодной воды выпивал, возле меня сидя. - А то я их, марко-брунов, бояться стану! Но ведь ничего нельзя сделать - нахрапом лезут: позвали Нечая, соседа Ларивонова, дворника Антропа Иванова и пошли шарить.

- Чего они искали?

- Не сказали; я спрашивала - не сказали. Ревизию, говорят, имеем предписание произвести. Ну, да уж зато, скажу тебе, Арапка, и смеху ж было! Только спустились двое хожалых в погреб, смотрим, летят оба. "Ай! ай! там черт, говорят, сидит". Смотрю, у одного все штаны так и располосованы. Впотьмах-то, дурак, на твоего барсука налез. Много хохотали после.

- Гм! - крякнул Арапов. - А вы вот что, Прасковья Ивановна, вы велите Антропу, если ко мне покажется этот маленький жидок, что у меня перепиской занимался, так в шею его. Понимаете: от ворот прямо в шею.

- Хорошо.

- И других тоже.

- Всех гнать?

- В шею, от ворот и в шею. Никого ко мне не пускать.

Оставшись один, Арапов покусал губы, пожал лоб, потом вошел в чуланчик, взял с полки какую-то ничтожную бумажку и разорвал ее; наконец, снял со стены висевший над кроватью револьвер и остановился, смотря то на окно комнаты, то на дуло пистолета.

В таком колебании прошло несколько минут: в глазах Арапова выражалась совершенная потерянность.

Однако он, наконец, сделал решительный шаг, вошел в чуланчик, открыл погреб, стал па самый край черного квадрата, обозначавшего поднятое творило, и взял пистолет в правую руку.

Через несколько секунд раздался выстрел, после которого в погребе послышался отчаянный визг боли и испуга. Цепь громыхнула, дернулась, и в это же время послышался крик Арапова, опять визг; еще пять - один за другим в мгновение ока последовавших выстрелов, и Арапов, бледный и растрепанный, с левою ладонью у сердца и с теплым пистолетом в правой руке выбежал из чулана.

Он напоминал собою Макбета более, чем все современные актеры, терзающие Шекспира, и это ему было тем легче, что тут он не "играл из себя комедии", как говорила жена Нечая, а действительно был объят страшным ужасом и, выронив пистолет, тяжело рухнулся на пол в сильном обмороке, закончившем его безумство.

Барсук был убит наповал, и очнувшийся к вечеру Арапов сам не понимал, зачем он убил бедного зверя.

Хожалый был отомщен. Барсук был облит кровью, а сам Арапов заставлял жалеть, что в течение этих трех или четырех часов его жизни не мог наблюдать хоть Розанов для своей психиатрической диссертации или великий драматический талант для типического создания героя современной комедии.


Розанов писал свою диссертацию. Неделя шла за неделей, и уже приближались рождественские праздники, а Розанов не делал ни шагу за ворота больницы. Он очень хорошо знал, что слухи о его "подлости" и "шпионстве" непременно достигли до всех его знакомых, и сначала не хотел идти никуда, чтоб и людей не волновать своим появлением, и себя не подвергать еще длинному ряду незаслуженных оскорблений. Оправдываться же он не мог. Во-первых, все это было ему до такой степени больно, что он не находил в себе силы с должным хладнокровием опровергать взведенные на него обвинения, а во-вторых, что же он и мог сказать? Одни обвинения были просто голословные клеветы или подозрения, для опровержения которых нельзя было подыскать никаких доказательств, а других нельзя было опровергать, не подводя некоторых людей прямо к неминуемой тяжелой ответственности. Доктор не хотел купить этою ценою восстановление своей репутации и молчал, сидя безвыходно дома и трудясь над своей диссертацией. Единственным отдыхом ему была беседа с Лобачевским, который оставался с Розановым в прежних, неизменно хороших, не то что приятельских, а товарищеских отношениях. Но, несмотря на то, что в этих отношениях не было ни особенной теплоты, ни знаков нежного сочувствия, они действовали на Розанова чрезвычайно успокоительно и до такой степени благотворно, что ему стало казаться, будто он еще никогда не был так хорошо пристроен, как нынче. В этаком-то положении он работал, забыв о всей Москве и сам забытый, по-видимому, всею Москвою.

Мало-помалу Розанов так освоился с своим положением, что уж и не думал о возобновлении своих знакомств и даже находил это окончательно неудобным.

Диссертация подвигалась довольно успешно, и Лобачевский был ею очень доволен, хотя несколько и подтрунивал над Розановым, утверждая, что его диссертация более художественное произведение, чем диссертация. "Она, так сказать, приятная диссертация", - говорил он, добавляя, что "впрочем, ничего; для медицинского поэта весьма одобрительна".

Розанов шел скоро и написал более половины.

Кроме Лобачевского, его два или три раза посещал Пармен Семенович, вообразивший, что у него либо восса, либо волос в пятке.

- Свербит, мочи нет, - говорил он. - Бабка выливала, и волос шел по воде, а опять точит.

Лобачевский с Розановым лечили Пармена Семеновича для его утехи, а сами для своей потехи все втроем травили друг друга. Пармен Семенович в это время вообще глумился над медициной. В это время его супруга нашла магнетизера.

- Щупает, - говорил Пармен Семенович, - ни сам ничем не действует, ни из аптек не прописывает, а только все ее щупает, просто руками щупает и, хвалить Бога, - зримым веществом идет помощь.

Был и Андриян Николаев; навестить заехал и с различными ужимками говорил Розанову, чтоб он был покоен, что все пошло в порядке.

- Что такое пошло? - спросил удивленный Розанов.

Центральный человек рассказал о бумагах, полученных им для отсылки на Волгу.

- Батюшка мой! я и сном и духом не ведаю! - отвечал Розанов.

Андриян Николаев успокоивал его, что это ничего, и, наконец, перестал спорить и возымел о Розанове сугубо выгодное понятие, как о человеке "остром", осторожном.

Розанов никак не мог додумать, что это за штука, и теперь ему стали понятны слова Стрепетова; но как дело уже было кончено, то Розанов так это и бросил. Ему ужасно тяжело и неприятно было возвращаться к памятникам прошедшего кипучего периода его московской жизни.

О том, что делалось в кружке его прежних знакомых, он не имел ни малейшего понятия: все связи его с людьми этого кружка были разорваны; но тем не менее Розанову иногда сдавалось, что там, вероятно, что-нибудь чудотворят и суетят суету.

Розанов в этом ошибался; наш знакомый кружок вдруг не разошелся, а просто как-то рассыпался. Люди не узнавали себя. Сам Розанов, вызывавший, некогда Илью Муромца с булавой стопудовою, не замечал, как он перешел далеко за свой радикализм, но оправдывал себя только тем, что именно нужен был Илья Муромец, а без Ильи Муромца и делать нечего. Фиаско, погрозившее опрометчивым попыткам сделать что-то без ясно определенного плана, без средств и без общественного сочувствия, вдруг отрезвило большинство людей этого кружка.

Все это не объяснялось, не разошлось вследствие формального разлада, а так, бросило то, что еще так недавно считало своим главным делом, и сидело по своим норам. Некоторые, впрочем, сидели и не в своих норах, но из наших знакомых эта доля выпала только Персиянцеву, который был взят тотчас по возвращении домой, в тот день, когда Арапов расстрелял своего барсука, а Бычков увлекся впервые родительскою нежностью к отрасли своего естественного брака.

В Лизе эта возбужденность не ослабевала ни на минуту. Она, напротив, только укреплялась в своих убеждениях о необходимости радикального перелома и, не заходя в вопрос глубоко и практически, ждала разрешения его горстью людей, не похожих на все те личности, которые утомляли и в провинции, и на те, которые сначала обошли ее либеральными фразами в Москве, открыв всю внутреннюю пустоту и бессодержательность своих натур.

После смиренства, налегшего на этот кружок с арестом кроткого Персиянцева, взявшего на себя грехи сумасбродства своего кружка, и несколько скандального возвращения Сережи Богатырева из рязанской деревни, перед Лизою как-то вдруг обнажилась вся комическая сторона этого дела. Но, несмотря на это, Лиза все-таки продолжала навещать маркизу, ожидая, что не может же быть, чтобы столь либеральный кружок так-таки выходил совсем ничего. Дни шли за днями; дом маркизин заметно пустел, феи хотя продолжали презрительно говорить об одной партии, но столь же презрительно и даже еще более презрительно отзывались и о другой. Особенно часто был терзаем Бычков и некая девица Бертольди. Эта "стриженая девка", как ее называла маркиза в своих бурнопламенных очистительных критиках, выходила каким-то чертом, каким-то вредным общественным наростом, каким-то полипом, который непременно надо взять и с корнем вырвать из общественного организма и выжечь раскаленным железом самое место, на котором этот полип гнездится.

- Иначе, - говорила маркиза, - эта монтаньярская гидра рассадится по лицу земли русской и погубит нас в России, как она погубила нас во Франции.

А как собственно феи ничего не делали и даже не умели сказать, что бы такое именно, по их соображениям, следовало обществу начать делать, то Лиза, слушая в сотый раз их анафематство над девицей Бертольди, подумала: "Ну, это, однако, было бы не совсем худо, если бы в числе прочей мелочи могли смести и вас". И Бертольди стала занимать Лизу. "Это совсем новый закал, должно быть, - думала она, - очень интересно бы посмотреть, что это такое".

Лиза даже как-то постарела и пожелтела: ее мучили тоска, бездействие и безлюдье. Розанов оправдался, не произнося ни одного слова в свое оправдание. Его оправдал Персиянцев, который, идучи домой от Бычкова в последний день своей свободы, встретил Рогнеду Романовну и рассказал ей историю с Араповым, прибавив, что "нас всех спас Розанов".

Его только, бедняжку, не спасло розановское благоразумие. Чистый и фанатически преданный делу, Персиянцев нес на себе всю опасность предприятия и так не ловко обставился в своей маленькой комнатке, что ему, застигнутому врасплох, не было никакого спасения. Он и не спасся.

Но еще более оправдало Розанова возвращение Сережи Богатырева из деревни. Это было так смешно, что уж никто не позволял себе и заикнуться насчет Розанова.

Шпионом остался один Райнер.

Углекислый либерализм поступал иначе. Дорожа правом говорить о своем беспристрастии и других качествах, отличающих людей высшего развития, он торжественно восстановил доброе имя Розанова, и напрасно тот избегал встреч с углекислыми: здесь ему готовы были честь и место.

Но мнения углекислых не уходили дальше своей сферы, и если бы они даже вышли за пределы ее, то не принесли бы этим никакой пользы для Розанова, а только были бы новым поводом к вящим для него обвинениям. Белые были в это время жертвами искупления общей глупости.

На Лизу, впрочем, все это очень мало влияло. Она знала и без того, что обвинения, взводимые на Розанова, чистейший вздор, но Розанов ей был совсем чужой человек и жалкая, досадившая ей "посредственность". И потому она не понимала, как этот человек, бывший в уездной глуши радикалом, здесь стал вдруг удерживать других от крушителыюй работы Ильи Муромца. Когда один раз Розанов прислал ей с сторожем деньги, занятые им у нее пред отъездом в Москву, она равнодушно прочла его вежливую записочку, надписала на своей карточке "получила и благодарю", и только.

Старик Бахарев не выезжал: у него обнаружились признаки каменной болезни; у Софи наклевывались женишки, но как-то все только наклевывались, а из скорлупы не вылезали.

Лиза желтела и становилась чрезвычайно раздражительна. Она сама это замечала, большую часть дня сидела в своей комнате и только пред обедом выходила гулять неподалеку от дома.

Из Петербурга получилось известие, что Пархоменко также нашел себе казенную квартиру, о Райнере не было ни слуха ни духа. Одни утверждали, что он в Петербурге, но что его нельзя узнать, потому что он ходит переодетый, в синих очках и с выкрашенными волосами; другие утверждали, что видели Райнера в Париже, где ом слоняется между русскими и всякий день ходит то в парижскую префектуру, то в наше посольство. Наконец, прошел слух, что Райнер вовсе не Райнер, а польский жид Ренарский. Несколько приятелей получали письма, пришедшие на имя Райнера во время его отсутствия, распечатали их и ничего в них не нашли, хотя тем не менее все-таки остались о нем при своем мнении. А Райнер между тем был на Рютли и обкладывал зеленым швейцарским дерном свежую могилу своего отца. Затем он, собрав окрестных пауперов, сдал им свою ферму, выговорив себе только одни проценты на капитал, и стал спешно собираться в Россию, к своим политическим друзьям, требушившим здесь его письма.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
СКОРОПОСТИЖНАЯ ДАМА

Неудачи в это время падали на наших знакомых, как периодические дожди: даже Лобачевский не ушел от них. Главный доктор больницы решительно отказал ему в дозволении устроить при заведении приватную медицинскую школу для женщин. Сколько Лобачевский его ни убеждал, сколько ни упрашивал, немец стал на своем - и баста.

Это ужасно огорчило Лобачевского, вообще неспособного отставать от того, за что он раз взялся и что положил себе непременною обязанностию во что бы то ни стало сделать.

Он, не долго думая, объяснился с Беком в том роде, что так как он, Бек, не может позволить ему, Лобачевскому, завести приватную медицинскую школу для женщин, которая никому и ничему мешать не может, то в силу своего непреодолимого влечения к этому делу он, Лобачевский, не может более служить вместе с ним, Беком, и просит отпуска.

Беку жаль было хорошего ординатора, но еще более жаль было бы ему своего хорошего места, и Лобачевский получил отпуск.

Проводив Лобачевского на две недели в Петербург, Розанов сидел один-одинешенек и часто раздумывал о своем давно прошедшем и недавно прошедшем. Из этих дум невольно вытекали и вопросы о будущем. Розанов никак не мог сделать ни одного более или менее вероятного предположения о том, что будет далее с ним самим и с его семейством? Сначала неопределенность собственного положения, потом хлопотливая суета и ожидания, вытекавшие из временной политической возбужденности кружка, удаляли Розанова от этих размышлений; но теперь, с возвращением в самого себя, он крепко задумывался.

"Ну что ж, - думал он, - ну я здесь, а они там; что ж тут прочного и хорошего. Конечно, все это лучше, чем быть вместе и жить черт знает как, а все же и так мало проку. Все кругом пустота какая-то... несносная пустота. Ничего, таки решительно ничего впереди, кроме труда, труда и труда из-за одного насущного хлеба. Ребенок?.. Да Бог его знает, что и из него выйдет при такой обстановке", - думал доктор, засыпая.

Часу в четвертом его разбудили и подали ему телеграфную депешу: Ольга Александровна извещала его из ближайшего губернского города, что она едет и завтра будет в Москве.

Розанов привскочил с постели, протер глаза и опять взял брошенную на столе депешу: ясно и четко синим карандашом было написано: "Мы едем к вам с попутчиками и завтра будем в Москве. Встретьте нас на Солянке, дом Репина".

- Вот тебе и орех с маслом! - произнес Розанов и стал поспешно одеваться.

Надо было куда-нибудь приютить едущих, а в тесной казенной квартирке это было решительно невозможно. С одной стороны, здесь очень тесно, а с другой... Ольга Александровна... Как за нее поручиться? А тут Лобачевский, которому Розанов даже никогда не говорил, что он женат. Не годится это. Розанов вспомнил Нечаев, но это опять не подходило: там теснота и дети, да и снова Ольга Александровна может сразу выкинуть колено, которое развернет перед чужими людьми то, что Розанов всегда старался тщательно скрывать и маскировать. Пойти к Бахаревым! Эти уж более или менее все знают, и от них скрываться нечего. Розанов, дождавшись утра, взял извозчика и поехал к Бахаревым.

Дорогою Розанов все смотрел на бумажки, означавшие свободные квартиры, и думал, как бы это так устроиться, чтобы подальше от людей; чтобы никто не видал никаких сцен.

- А может быть, теперь и сцен никаких не будет: она пожила, упрыгалась, едет сама, без зова... а я буду поравнодушнее, стану учить Варюшку...

Розанову даже становилось весело, и он, забывая все тревоги, радовался, что через несколько часов он снова будет с семьею, и потом пойдет тихая, осмысленная жизнь на пользу ребенка, и т.п.

Розанову это представлялось совершенно возможным.

Бахаревых доктор застал за утренним чаем и заметил, что все они, кроме Лизы, были необыкновенно веселы. Это объяснилось тем, что маркиза сделала визит Ольге Сергеевне и, встретясь здесь с Варварой Ивановной Богатыревой, очень много говорила о себе, о людях, которых она знала, о преследованиях, которые терпела от правительства в течение всей своей жизни и, наконец, об обществе, в котором она трудится на пользу просвещения народа. В конце концов маркиза завербовала Богатыреву в это полезное общество, сказав: "У меня все-таки будет на моей стороне лишний голос", - и уехала.

Визит этот был сделан в тех соображениях, что нехорошо быть знакомой с дочерью и не знать семейства. За окончанием всего этого маркиза снова делалась дамой, чтущей законы света, и спешила обставить свои зады сообразно всем требованиям этих законов. Первого же шага она не боялась, во-первых, по своей доброте и взбалмошности, а во-вторых, и потому, что считала себя достаточно высоко поставленною для того, чтобы не подвергнуться обвинениям в искательстве.

Лизе от этого визита не было ни жарко, ни холодно, но он ей был почему-то неприятен. К тому же ветреная маркиза во время полуторачасового пребывания у Бахаревых, как нарочно, не удостоивала Лизу никакого внимания и исключительно занималась с Богатыревой, которая ей очень понравилась своим светским видом и положением.

Ольга Сергеевна не замечала этого, но Варвара Ивановна это заметила и порешила, что маркиза сразу отличила ее как женщину, стоящую всем выше здешних хозяев.

- А у нас вчера была гостья! - начала, встретив Розанова, Ольга Сергеевна, - а какая - не отгадаете.

- А у меня завтра будут две, - отвечал Розанов.

- Кто ж такие?

- Тоже не отгадаете.

Наконец Ольга Сергеевна похвалилась своею вчерашнею гостьею, похвалился и Розанов своими завтрашними гостями.

- Умница Ольга Александровна, - сказала Ольга Сергеевна.

- Да куда мне их деть-то-с?

- Ну... разве мало квартир.

Лиза, выслушавшая весь этот разговор без всякого участия, встала из-за стола и вышла в гостиную.

Розанов торопился и стал тотчас же прощаться.

- Прощайте, Лизавета Егоровна, - сказал он, входя с фуражкою в гостиную, где никого не было, кроме Лизы.

- Прощайте, - отвечала она, кладя книгу. - Скажите, как же это случилось?

Розанов рассказал о неожиданной депеше.

- Удивительно! - произнесла Лиза. - Что же вы теперь думаете делать?

- Что же делать: надо устроиваться и жить.

- Вместе! - воскликнула Лиза.

- Да как же иначе?

- Вместе! Вместе с женщиной, с которой вы доходили до таких сцен?

- Да что же делать, Лизавета Егоровна?

- Что, вы думаете, этого здесь не повторится?

- Да уж теперь я могу смотреть на это равнодушнее.

- Нет, Дмитрий Петрович, извините, я в хроническое равнодушие не верю.

- Да ведь нечего делать: что же делать-то, скажите?

Лиза отвечала:

- Ну, уж это вам больше знать, что должно делать.

Розанов пожал плечами и простился.

Выходя, он думал: "только надо подальше от всех", - и мимоходом нанял первую попавшуюся ему квартиру в четыре комнаты; купил у Сухаревой подержанную мебель, нанял девушку и заказал топить, а на другой день, перед вечером, встретил на дворе купца Репина на Солянке дорожный возок, из которого вылезли три незнакомые барыни, а потом и Ольга Александровна с дочкой.

Ну, были и радости, и поцелуи, и объятия, и даже слезы раскаяния и сожаления о прошлом.

Началась у Розанова семейная жизнь в Москве, жизнь весьма тяжелая, в которой концы трудно связывались с концами.

Не замедлили к этим трудностям поспешить и другие.

Ольга Александровна не ссорилась и старалась быть всем довольною. Только квартира ей не совсем нравилась: сыровата оказалась, да Ольге Александровне хотелось иметь при жилье разные хозяйственные удобства, которых Розанов не имел в виду при спешном найме. Еще Ольге Александровне очень не понравилась купленная мужем тяжелая мебель из красного дерева, но она и в этом случае ограничилась только тем, что почасту называла эту мебель то дровами, то убоищем.

Кто знает, как бы это шло далее месяца, но случай не дал делу затянуться и так долго.

Маркиза в это время за отсутствием всякой гражданской деятельности страдала необузданным стремлением благодетельствовать.

- Как-таки держать молодую бабочку взаперти? - говорила она всем и каждому при расспросах о приезде Розановой.

Лиза при этих разговорах обыкновенно молчала; да она и довольно редко виделась теперь со всем углекислым гнездом.

Маркиза один раз осведомилась у Лизы, знает ли она madame Розанову, но Лиза коротко отвечала, что не знает.

- Как же это, он, стало быть, и там ее никому не показывал? - крикнула в исступлении маркиза. - Гаааа! Нэда! что ж это такое? Это какой-то уездный Отелло: слышишь, он и там никуда не пускал жену.

Репутация Розанова в других отношениях, однако, еще держалась, и в силу того с ним еще пока церемонились. Положено было только подрессировать его; мягким образом заставить его дать жене "свободу и жизнь".

Но пока это ходило в предположениях, к которым к тому же никто, кроме Рогнеды Романовны, не изъявлял горячего сочувствия, маркиза столкнулась у Богатыревой с Ольгою Сергеевной Бахаревой, наслушалась от той, как несчастная женщина бегала просить о защите, додумала три короба собственных слов сильного значения, и над Розановым грянул суд, ошельмовавший его заочно до степеней самых невозможных. Даже самый его либерализм ставился ему в вину. Маркиза сопела, говоря:

- Либераль! ведь тоже либераль! жену тиранить и либераль.

Непонятно было, из-за чего так кипятилась маркиза, а ей случалось так кипятиться не в редкость. Словно муха злая ее укусит, так и лезет, как ветряная опухоль. Но, несмотря на все беснование, положено было все-таки действовать на Розанова осторожно: высвободить жертву тонко, так, чтобы тиран этого и не заметил. Даже предполагалось, что тиран еще может до известной степени исправиться.

- Ведь он не глуп, - говорила маркиза. - Нужно ближе взять его в наше общество; он увидит, как живут другие, как живет Икар с Мареичкой, и изменится.

Между тем к Розанову, как он только попадался на глаза, приставали, чтобы он привел свою жену и дочку.

Думал, думал Розанов и понимал, что худая для него игра начинается, и повел Ольгу Александровну к маркизе.

После первого знакомства с маркизою и феями Ольга Александровна начала к ним учащать и учащать. Ее там нежили и ласкали, и она успела уж рассказать там все свои несчастия.

Маркиза и феи, слушая ее, только дивились, как можно было столько лет прожить с таким человеком, как Розанов.

Ольга Александровна тоже стала этому удивляться, и дома опять началась старая песня, затевавшаяся по поводу тяжелых стульев-"убоищ" и оканчивавшаяся тем, как добрые люди "женам все доставляют, а есть и подлецы, которые..." Выходило обыкновенно, что все подлецы всегда живут именно так, как живет Розанов.

Розанов наш засмутился: чуял он, что дело плохо.

Впрочем, Ольга Александровна иногда бывала и довольно благодушна; но в ней зато начали обнаруживаться самовластие и упрямство.

Раз приходит Розанов домой, а Ольга Александровна тихо и мирно ему объявляет, что они переходят на другую квартиру.

- Как на другую квартиру? Куда? - осведомился Розанов.

- В доме, где живет маркиза, я наняла квартиру и лучше и дешевле, - отвечала Ольга Александровна.

Розанов хотел было поудержать жену от этого перехода, но квартира действительно была и лучше и дешевле. Ольга Александровна с видом крайней покорности сообщила маркизе, что муж ее не хочет брать этой квартиры, пошли толки, и Розанов уступил.

Через несколько дней он жил на новой квартире, а еще через несколько дней увидал, что он спеленут по всем членам и ему остается работать, смотреть, слушать и молчать.

Работы у него было много, а смотреть тоже было на что: Ольга Александровна делала разные чудеса и стала брать у Рогнеды Романовны какие-то уроки.

Феи дружно заботились о ее развитии. Одна только Серафима Романовна стояла в сторонке, и хотя не одобряла Розанова, но не любила его и порицать в глаза жене.

Розанов и не оглянулся, как его смяли и стигостили. Он снова увидел себя в переплете крепче прежнего; но молчал.

Лобачевский, возвратясь из Петербурга, с удивлением расспрашивал:

- Когда же это вы, Розанов, женились?

- Да уж было такое время, - отвечал Розанов, стараясь сохранять видимое спокойствие и даже некоторую веселость.

Впрочем, раз он прорвался при Лобачевском и, помогая ему укладывать книги и препараты, которые тот перевозил в Петербург, где получил новое место, сказал:

- Грустно мне будет без вас, Лобачевский.

- Работайте, Розанов.

- Да что работать?

- Всего лучше: полно вам лошачком-то скакать. У вас жена.

Поговорили на эту тему и договорились до того, что Лобачевский сказал:

- Я видел, что ваша жена с душком, ну да что ж такое, женщины ведь все сумасшедшие. А вы себе табакерку купите: она капризничать, а вы табачку понюхайте да свое дело делайте.

Лобачевский уехал в Петербург: прощались они с Розановым по-дружески. Розанов даже заплакал, целуясь с ним на дебаркадере: иначе он не умел проститься с человеком, который ему стал мил и близок. Лобачевский тоже поцеловал Розанова теплыми устами.

По отъезде Лобачевского для Розанова опустела даже и больница. Ему даже нередко становилось жаль и своего уездного захолустья. Там, бывало, по крайней мере все его знали; там был Вязмитинов, веселый Зарницын, кроткий Петр Лукич, приветливая, добрая Женни. Все там было свое как-то: нажгут дома, на происшествие поедешь, лошадки фыркают, обдавая тонким облаком взметенного снега, ночь в избе, на соломе, спор с исправником, курьезные извороты прикосновенных к делу крестьян, или езда теплою вешнею ночью, проталины, жаворонки так и замирают, рея в воздухе, или, наконец, еще позже, едешь и думаешь... тарантасик подкидывает, а поле как посеребренное, и по нем ходят то тяжелые драхвы, то стальнокрылые стрепеты... А тут... служба, потом дома игра в молчанку или задиранье. Уйти? да и уйти некуда; в театр - часом денег нет; в трактир - подло, да и скучно одному и, наконец, совестно. Ну, а пойдешь, попьешь чаю, и опять скучно. Маркиза и феи разжеваны до мякоти. Ребенок? Но он и занимался ребенком, да и на этот раз не умел всецело отдаться одному делу. Табакерки он тоже не купил. О диссертации забыл и думать. Что ж ему оставалось? Лиза?.. Лиза совсем стала холодная: она имела на это свои причины. Ей жаль было Розанова, да больше всего все это ей гадко не в меру стало. - "Ну что это за люди?" - спрашивала она себя.

Ей тоже было нестерпимо скучно.

Бахаревское Мерево, переехав в Москву, осталось тем же Меревом. Только дворне да Софи стало повеселее: у них общества поприбыло и разговоров поприбавилось, а Егору Николаевичу, Ольге Сергеевне и Лизе все было то же. Егор Николаевич даже еще более скучал в Москве, чем в своем городе или в Мереве. Он не сделался ни членом, ни постоянным гостем никакого клуба, а сидел почти безвыходно дома и беседовал только с Богатыревым, который заходил к нему по субботам и воскресеньям. Ольга Сергеевна обменяла мать попадью на странницу Елену Лукьяновну; Софи женихалась и выезжала с Варварою Ивановною, которая для выездов была сто раз удобнее Ольги Сергеевны, а Лиза... она опять читать начала и читала.

Зато ей и был ниспослан старый сюрприз: она слепла.

Хуже этой муки Лизе трудно было изобрести; исчезло последнее утешение - нельзя было читать.

Сидит она, сидит в своей комнате, заставляя горничную читать чуть не по складам, бросит и сама возьмется; прочитает полчаса, глаза болят, она и сойдет вниз.

А внизу, в трех парадных, вечно пустых комнатах тоже тошно. Лиза пойдет в столовую и видит Елену Лукьяновну и слушает все один разговор Елены Лукьяновны о волшебстве да о чудах.

- Чудо, мать моя, - говорит Елена Лукьяновна: - в Казанской губернии разбойник объявился. Объявился и стал он народ смущать. "Идите, говорит, я поведу в златые обители". Стали его расстригивать, а он под землю. Как только офицер по-своему скомандовал, а он под землю.

- Все влашебство, - говорила Елена Лукьяновна. - Мужик был и на дух хаживал, а тут его расстригнули, а он под землю. Офицер: "пали", а он под землю.

Ольга Сергеевна удивляется.

- Теперь, - продолжает Елена Лукьяновна, - теперь два отрока сидели в темнице, в подводной, не забудь ты, темнице.

Слышит Лиза, как рассказчица сахарочку откусила.

- Ну и сидели, и отлично они сидели. Крепость подводная со всех сторон; никуда им выйти невозможно.

- Да! - говорит Ольга Сергеевна.

- Все отлично, так что же, ты думаешь, выдумали? "Дайте, - говорят начальнику своему, - дайте нам свечечки кусочек". Доложили сейчас генералу, генерал и спрашивает: "На что вам свечечки кусочек?"

- Это в подводной крепости? - спрашивает Ольга Сергеевна.

- Там, - отвечает странница. - "Священную библию, говорят, почитать". Ведь, разумей, что выдумать надо было. Ну и дали. Утром приходят, а они ушли.

- Ушли?

- Ушли.

- Как же так?

- Так под водою и прошли.

- С огарочком?

- Так с огарочком и прошли.

Слушает все это Лиза равнодушно; все ей скучнее и скучнее становится.

"Где же эти люди? - спрашивает она нередко себя. - Что это за Бертольди такая еще? что это за чудовище? - думает Лиза. - Верно, это лицо смелое и оригинальное".

А тут Елена Лукьяновна сидит, да и рассказывает:

- Ну уж, мать, был киятер. Были мы в Суконных банях. Вспарились, сели в передбанник, да и говорим: "Как его солдаты-то из ружьев расстригнули, а он под землю". Странница одна и говорит: "Он, говорит, опять по земле ходит". - "Как, говорим, по земле ходит?" - "Ходит", говорит. А тут бабочка одна в баню пошла, да Как, мать моя, выскочит оттуда, да как гаркнет без ума без разума: "Мужик в бане". Глянули, неправда он. Так и стоит так, то есть так и стоит.

- Боже мой! - простонала Ольга Сергеевна.

- Да. Как женщины увидали, сичас вразброд. Банчик сичас ворота. Мы под ворота. Ну, опять нас загнали, - трясемся. "Чего, говорит, спужались?" Говорим: "Влашебник ходит". Глядим, а она женскую рубашку одевает в предбаннике. Ну, барышня вышла. Вот греха-то набрались! Смерть. Ей-Богу, смерть что было: стриженая, ловкая, как есть мужчина, Бертолева барышня называется.

- Экая мерзавка, - замечала Ольга Сергеевна.

- Стриженая.

- Фуй.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
ДЕВИЦА БЕРТОЛЬДИ

Лиза гуляла. Был одиннадцатый час очень погожего и довольно теплого дня.

Лиза обошла Патриаршие пруды и хотела уже идти домой, как из ворот одного деревянного дома вышла молодая девушка в драповом бурнусе и черном атласном капоре, из-под которого спереди выглядывали клочки подстриженных в кружок золотистых волос.

Девушка шла довольно скоро, несколько вразвал. В руках у нее были две книги, пачка папиросных гильз, стклянка с бесцветной жидкостью.

Поравнявшись с Лизой, девушка хотела ее обойти, но поскользнулась, уронила папиросные гильзы и стклянку, которая тотчас же разбилась и пролилась.

Лиза инстинктивно нагнулась, чтобы поднять разбитую стклянку и гильзы.

- Не трогайте, - спокойно произнесла тонким дискантом девица.

- Я хотела поднять ваши гильзы.

- Нет, это уж ни на что не годится. Они облиты едким веществом, их теперь нельзя набивать. Какая досада! - окончила девушка, отряхивая марселиновую юбку. - Это все прогорит теперь, - продолжала она, указывая на брызги.

- Что ж это было в этой стклянке?

- Это была кислота для опытов.

- Скажите, пожалуйста, вы не mademoiselle Бертольди? - спросила, несколько конфузясь, Лиза.

- Допустим-с, что это так.

- Я слыхала о вас.

- Бранят меня?

- Да... некоторые.

- А вас как зовут?

- Бахарева, - отвечала Лиза.

- Слыхала, Бычков говорил о вас. Вы где живете?

- Я далеко.

- Зачем же вы идете сюда на Бронную? А впрочем, я не знаю, зачем я об этом вас спрашиваю.

- Я гуляю, - отвечала Лиза.

- Вы работаете над чем-нибудь?

Лиза затруднилась ответом.

- Я читаю, - отвечала она.

- Я теперь работаю над Прудоном. Он часто завирается, и над ним надо работать да работать, а то сейчас загородит вздор. Вы знакомы с Прудоном?

- Только по журнальным рецензиям.

- О! Наша специальность - доведение мысли до состояния непроизводительности. Это факт.

- Ну, не все же пропадает, - возразила Лиза.

- Факт.

- Я, впрочем, не читала Прудона.

- Зайдите ко мне, я вам дам.

Лиза поблагодарила.

- Только работайте над ним, а не берите ничего на веру: у него тоже есть подлая жилка.

- У Прудона?

- Факт, - зарешила Бертольди и, остановясь у калитки одного грязного двора в Малой Бронной, сказала: - Входите.

Лиза вошла во двор, за нею перешагнула Бертольди.

- Прямо! - сказала она, направляясь к флигелю с мезонином.

Лиза пошла за Бертольди на деревянное крылечко, с которого они поднялись по покосившейся деревянной лестнице в мезонин.

Бертольди отворила дверь и опять сказала:

- Входите.

Лиза очутилась в довольно темной передней, из которой шло несколько тонких дощатых дверей, оклеенных обоями. Одна дверь была отворена, и в ней виднелась кухня.

- Акулина Ивановна дома? - крикнула, ни к кому не обращаясь, Бертольди.

- Нетути, ушедчи, с полчаса будет, как ушедчи, - отвечал женский голос из кухни.

- Досадно, - проговорила Бертольди и сейчас же добавила: - поставьте, Алена, мне самовар, я есть хочу.

Бертольди отворила дверь, которой Лиза до сих пор вовсе не замечала, и ввела гостью в маленькую, довольно грязную комнатку с полукруглым окном, задернутым до половины полинялою ситцевою занавескою.

- Коренев! - крикнула она, стукнув рукою в соседнюю дверь.

- Асиньки! - отозвался мужской голос.

- Есть у вас гильзы?

- Имеем.

- Доставьте некоторое количество.

- Гут.

Между тем Лиза огляделась.

Комната Бертольди была непредставительна и не отличалась убранством.

В углу, между соседнею дверью и круглою железною печкою стояла узкая деревянная кроватка, закрытая стеганым бумажным одеялом; развернутый ломберный стол, на котором валялись книги, листы бумаги, высыпанный на бумагу табак, половина булки и тарелка колотого сахару со сверточком чаю; три стула, одно кресло с засаленной спинкой и ветхая этажерка, на которой опять были книги, бумаги, картузик табаку, человеческий череп, акушерские щипцы, колба, стеклянный сифон и лакированный пояс с бронзовою пряжкой.

Гардероба Бертольди было вовсе не заметно. В уголку, на деревянной вешалке, висело что-то вроде люстринового платья и полотенца, но ни запасной юбки, ничего прочего, по-видимому, не имелось.

Бурнус свой и капор Бертольди, как вошла, так и бросила на кровать и не трогала их оттуда.

- А у меня какая досада, - начала она, встречая отворившего дверь рослого студента, - пролила acidum nitricum [ляпис (лат.)], что дал Суровцов.

- Ну! - воскликнул студент, не затворяя за собою двери.

- Факт, вот и свидетельница. Да! знакомьтесь: студент Коренев, естественник, и девица Бахарева.

Студент и Лиза холодно поклонились друг другу.

- В Прудона безусловно верит, - произнесла Бертольди, показывая на Лизу и уходя из комнаты.

Студент дунул в гильзу и начал, набивать себе папироску.

Бертольди возвратилась с бутылкою молока и ломтем хлеба.

- Хотите? - спросила она Лизу.

Та поблагодарила.

- А вы? - отнеслась она к Кореневу.

Тот тоже отказался.

- А что сходка? - спросила студента Бертольди.

- Что сходка? - переспросил студент.

- Когда будет?

- Не знаю.

- Да ведь третьего дня оповещали.

- Ну она и была вчера.

- Какая подлость! Зачем же вы мне не сказали?

- Так не сказал, - отвечал спокойно студент.

- Вы, может быть, так же поступите, когда состоится опыт?

- Нет, не поступлю.

- Вы имеете понятие об искусственном оплодотворении? - отнеслась Бертольди к Лизе, жуя и прихлебывая из бутылки.

- Нет, - отвечала Лиза.

- Это очень интересный опыт. Он у нас будет производиться на одной частной квартире над кроликами. Ни одного ученого генерала не будет. Хотите видеть?

Лиза не знала, что отвечать.

- Я думаю, что это для меня будет бесполезно: я ведь не имею нужных сведений для того, чтобы судить об этом опыте, - проговорила она, скрывая застенчивость.

- Это пустяки. Вы заходите к нам как-нибудь в это время; у Коренева есть отличный препарат; он вам расскажет все обстоятельно и объяснит, что нужно знать при опытах.

Студент и Лиза не сказали при этом ни слова.

- Или вы работаете исключительно над гуманными науками? - продолжала Бертольди. - Гуманные науки сами по себе одни ничего не значат. Всему корень материя. В наш век нельзя быть узким специалистом. Я недавно работала над Прудоном, а теперь занимаюсь органической химией, переводами и акушерством.

- Вы что переводили из Прудона? - спросила Лиза.

- Я не переводила Прудона. Я перевожу тут для одного пошляка-редактора кое-что в газету, из насущного хлеба. А, кстати, чтоб не забыть о Прудоне, - вот он под табаком.

Лиза поблагодарила и взяла книгу.

- Вы заходите, мы вами займемся, - сказала, прощаясь с нею, Бертольди. - Бычков говорил, что у вас есть способности. Вам для вашего развития нужно близко познакомиться с Бычковым; он не откажется содействовать вашему развитию. Он талант. Его теперешнюю жену нельзя узнать, что он из нее сделал в четыре месяца, а была совсем весталка.

Лиза ушла домой с Прудоном и через пять дней понесла его назад Бертольди.

Скоро они близко познакомились, и чем усерднее углекислые феи порицали стриженую барышню, тем быстрее шло ее сближение с Лизой, которой в существе Бертольди вовсе не нравилась.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
НЕЗАВИСИМАЯ ПОРА

Так жили наши знакомые, невесело и разъединенно, до самой весны, а весна пришла хорошая и ранняя. Еще как только солнышко стало нагревать и начались просовы - пошли толки и предположения насчет лета. Сергей Сергеевич Богатырев Христом Богом умолял сестру и Егора Николаевича не возвращаться домой, а прожить лето у него в подмосковной и потом на зиму остаться опять в Москве. Егор Николаевич поупрямился было, но его дружным нападением сбили с пункта: согласился. Лиза оставалась в Москве, потому что ее глаза требовали лечения и потому что она терпеть не могла своей тетки, точно так как та не любила ее. Сонюшку же Варвара Ивановна непременно обещалась выдать замуж за богатого соседа.

Феи тоже уезжали на лето в свою небольшую деревушку в Калужской губернии и брали с собою Ольгу Александровну с ребенком.

Розанов был ко всему этому совершенно равнодушен; он даже радовался, что останется на некоторое время один.

Ярославцевы с Ольгой Александровной отъехали в первых числах мая, а пятнадцатого мая уехали и Богатыревы с Бахаревыми. Лиза осталась одна с девушкой.

В опустевших домах теперь пошла новая жизнь. Розанов, проводив Бахаревых, в тот же день вечером зашел к Лизе и просидел долго за полночь. Говорили о многом и по-прежнему приятельски, но не касались в этих разговорах друг друга.

На другой день Розанов, зайдя к Лизе, застал у нее Бертольди, с которой они познакомились без всяких церемоний, и знакомство это скоро сблизило их до весьма коротких приятельских отношений, так что Розанов, шутя, подтрунивал над Бертольди, как она перепугала баб в бане и даже называл ее в шутку злосчастной Бертольдинькой.

Бертольди не умела держать себя постоянно в роли и открывала много довольно смешных сторон, над которыми и Розанов и даже Лиза изредка позволяли себе подсмеиваться.

Прошла еще неделька, и Лизин кружок увеличился еще одним новым лицом. Лиза случайно встретилась с одним своим старым институтским другом, Полинькой Режневой, которая двумя годами ранее Лизы окончила курс и уже успела выйти замуж за некоего отставного корнета Калистратова. Особа эта была молода и не столько хороша собою, сколько изящна своею грациозною простотою. Она была высокая, очень тоненькая блондинка с черными глазами, розовым прозрачным лицом, гибкою талиею и необыкновенно мягкими белыми ручками. В лице Полиньки Калистратовой, как называла ее Лиза, преобладало перед всем выражение не грустное, а какое-то несчастное. Впечатление, производимое ее лицом, еще более поддерживалось звуком Полинькиного голоса. Она говорила мягким, разбитым голосом, таким голосом, каким люди начинают говорить, обмогаясь после острого воспаления легких.

Полинька Калистратова в самом деле была женщина очень несчастная. Довольно богатая сирота, она, выйдя из института, очутилась в доме своего опекуна и дяди: прожила там с полгода и совершенно несмыслимо вышла замуж за корнета Калистратова, которому приглянулась на коренской ярмарке и которому была очень удобна для поправления его до крайности расстроенного состояния. Полинька сама не знала, любила ли она своего мужа, но ей было его жаль, когда вскоре после свадьбы она стала слышать о нем самые дурные отзывы. Полинька более всех слышала такие отзывы от тех самых своих дядей, которые общими усилиями устраивали ее свадьбу с Калистратовым, и приписывала большинство дурных толков о муже злобе дядей, у которых Калистратов, наступя на горло, отбирал каждую порошинку, принадлежавшую Полиньке. Но вскоре ей самой стало очень не нравиться поведение мужа: он все водился с какими-то странными героями; в доме у них никто почти не показывался, а сам муж нисколько не заботился восполнить одиночество Полиньки и летал Бог знает где, исчезая на целые недели. Наконец, на дом их стали целою оравою наезжать "владельцы троек удалых и покровители цыганок"; пошла игра, попойки, ночной разврат, дневное спанье, и дом превратился в балаган коренской ярмарки.

Полинька долго плакала молча и скрывала от мужа свое страдание.

В одну ночь муж подошел к ее постели со свечой и листком бумаги и заставил ее подписать свое имя под его подписью.

- Что это такое? - спросила трепещущая Полинька, принимая перо из рук мужа.

- Подписывай скорее, - это пустое.

- Да что же такое?

- Ну, что ты за меня ручаешься.

Полинька вздохнула и подписала.

Это было за два месяца перед тем, как Полинька сделалась матерью.

С появлением ребенка Полинька стала смелее и несколько раз пыталась остановить мужа, но это уже не имело никакого значения.

Калистратов давно вел большую игру и, спустив все свое состояние, ухнул более половины Полинькиного.

Полиньке написал дядя, чтобы она береглась, что она скоро будет нищею. Она попробовала отказаться от подписи новых векселей; Калистратов взбесился, открыл окно и сказал, что сейчас выкинет ребенка.

Полинька подписала вексель на все свое состояние и к утру была нищая.

С тех пор муж обращался с нею зверем. Вечно пьяный, он выгонял ее ночью из дома, грозился раздавить голову ребенку, обзавелся солдаткой, но никуда не выезжал.

Жизнь Полиньки была невыносима: ум ее словно присох, и она жила, не видя никакого выхода из своего печального положения.

Между тем муж ее вдруг поправился: отрезвился, стал снова разъезжать, привозя каждый раз довольно ценные подарки жене и ребенку.

Полинька не понимала, что это значит, и не смела ни о чем спросить мужа.

Наконец все разрешилось: в одно прелестное утро все имение Полиньки описали в удовлетворение кредиторов, представивших векселя Калистратова с поручительною подписью его жены. Полинька сознала свою подпись, долги мужа превышали ее состояние, и ее выгнали из ее имения.

Они переехали в город, но не успела Полинька здесь осмотреться, как мужа ее взяли в острог за составление и выдачу фальшивых векселей.

Полинька осталась одна с ребенком. К дядям она не хотела возвращаться и быть им обязанной.

Оставались у нее еще маленькие деньжонки и вещицы. Полинька подумала, погадала и открыла маленькую гостиницу для приезжающих.

Дело у нее кое-как пошло и при ее неутомимых стараниях обещало ей сделаться делом очень выгодным. Но в это же время окончился суд над мужем.

Калистратов по недостатку доказательств был освобожден из острога и оставлен в сильном подозрении.

Оставаясь в городе, он стал осаждать Полиньку беспрерывными требованиями вспомоществования, приходил к ней, заводил дебош и, наконец, обратился к полиции с требованием обязать жену к совместному с ним сожительству.

В Полиньке некоторые губернские власти приняли участие, наскоро свертели передачу ее гостиницы другому лицу, а ее самое с ребенком выпроводили из города. Корнету же Калистратову было объявлено, что если он хоть мало-мальски будет беспокоить свою жену, то немедленно будет начато дело о его жестоком обращении с нею и о неоднократном его покушении на жизнь ребенка.

Корнет утихомирился и куда-то исчез, так что и слуха о нем не было, а Полинька явилась с своим сыном в Москву, придумывая, за что бы взяться и чем жить.

У нее теперь оставались уж самые ничтожные деньги.

С наступлением весны Полинька приютилась в одной комнате в Сокольниках и стала работать чепчики на одну лавочку в Ножевой линии.

Работа эта была меледа, игра, не стоящая свеч; но Полинька все-таки работала и жила нуждно и одиноко, не имея в виду ничего лучшего.

Знакомых у нее никого не было; ребенок часто хворал.

В таком-то положении Полинька Калистратова встретилась с Лизой и очень ей обрадовалась.

- Тебя нельзя узнать, Полинька! - говорила ей Лиза.

- Ах, мой друг! Поживи с мое, так и сама себя не узнаешь! - отвечала Полинька.

- Да много ли ты меня старше? Три, четыре года какие-нибудь!

- Горе, друг мой, а не годы считать надо.

- Ты очень несчастлива?

- Я очень несчастлива.

- Где же твой муж?

- Не знаю: может быть в остроге, может быть в кабаке, может быть в каторге, - ничего я о нем не знаю и на все готова.

Рассказывать о своем несчастии Полинька не любила и уклонялась от всякого разговора, имеющего что-нибудь общее с ее судьбою. Поэтому, познакомясь с Розановым, она тщательно избегала всякой речи о его положении и не говорила о себе ничего никому, кроме Лизы, да и той сказала только то, что мы слышали, что невольно сорвалось при первом свидании.

Полинька была довольно умна и еще более благоразумна, горда и несловоохотлива.

Таково прошлое и таков в общих чертах характер этого нового лица. Лиза познакомила Полиньку и с Бертольди, и Полинька пришлась по нраву Бертольди, которой она нравилась более как лицо, подлежащее развитию. Они навестили раз Полиньку в Сокольниках и вздумали сами переехать на дачу.

Не успел Розанов услыхать об этом предположении, которое он вполне одобрял, как узнал, что Бертольди уже слетала и наняла две комнаты в Богородицком.

Дача была отвратительная, на голом косогоре, под вечным солнечным припеком.

Городской квартиры Бахаревых нельзя было оставить совсем пустою, и Лиза переехала на дачу с одною Бертольди.

Отношения Лизы к Бертольди были таковы, что хотя Бертольди при ней была совершенно свободна и ничем не стеснялась, но она не получила не только никакого влияния на Лизу, а, напротив, даже сама на нее посматривала. Может быть, это в значительной степени происходило и оттого, что у Лизы были деньги и Бертольди чувствовала, что живет на ее счет.

Как только переехали Лиза с Бертольди, Розанов немедленно отправился навестить их и остался очень недоволен их дачею.

Лиза тоже была ею недовольна, но молчала, а Розанов раскорил ее ни к стру, ни к смотру.

Действительно, дача была из рук вон гадкая.

Бертольди никак не хотела с этим согласиться, надулась на Розанова и ушла за дощатую переборку.

- Бертолина! где вы скрылись? - позвал Розанов, вовсе не подозревая, что она обиделась.

Бертольди не отвечала.

- Прощайте, Бертольдинька, - сказал Розанов, уходя вместе с Калистратовою, которую вызвался проводить до Сокольников.

- Я вас прошу не фамильярничать со мною, - резко отозвалась Бертольди.

Лиза улыбнулась и проводила своих гостей.

- Что это, она рассердилась, кажется? - спросил Калистратову Розанов, когда они вышли.

- Разумеется.

- За что же?

- Не знаю; она ведь смешная.

Для Калистратовой Бертольди была только смешная.

О Розанове она думала хорошо: ей нравилось, что он говорит большею частию дело и знает людей не по писаному.

Навестив еще раза два дачниц, Розанов прельстился их жизнью и решил сам перебраться из города. Он раздобылся за недорогую цену на все лето незавидною верховою лошадкою, чтобы ездить в больницу, и поселился в Сокольниках, неподалеку от Полиньки.

Доктор ожидал, что они своим маленьким кружочком превесело проведут лето и наберутся силы на повторение пережитой зимней скуки, суши и дрязг.

Отчего ж было на это и не надеяться?

Но, однако, это не так вышло. Лиза жила, отдыхая довольно спокойно, и Бог знает, что она думала. Она была порою очень весела, порою довольно зла и презрительно начала выражаться о чрезвычайно большом числе людей, и даже нередко подтрунивала и над общим человеческим смыслом. Вообще, возобновив прежнее близкое знакомство с Лизой, Розанов стал замечать в ней какие-то странные противоречия самой себе. То она твердо отстаивала то, в чем сама сомневалась; то находила удовольствие оставлять под сомнением то, чему верила; читала много и жаловалась, что все книги глупы; задумывалась и долго смотрела в пустое поле, смотрела так, что не было сомнения, как ей жаль кого-то, как ей хотелось бы что-то облегчить, поправить, - и сейчас же на языке насмешка, часто холодная и неприятная, насмешка над чувством и над людьми чувствительными. Потом в Лизе было равнодушие, такое равнодушие, что ей все равно, что около нее ни происходит; но вдруг она во что-нибудь вслушается, во что-нибудь всмотрится и ни с того ни с сего примет в этом горячее участие, тогда как, собственно, дело ее нимало не интересует и она ему более не сочувствует, чем сочувствует.

Так она, например, вовсе не имела определенного плана, какой характер придать своему летнему житью в Богородицком, но ей положительно хотелось прожить потише, без тревог, - просто отдохнуть хотелось. Бертольди же не искала такой жизни и подбивала Лизу познакомиться с ее знакомыми. Она настаивала позвать к себе на первый раз хоть Бычкова, с которым Лиза встречалась у маркизы и у Бертольди.

Настаивала Бертольди на этом до тех пор, пока Лиза, думая о чем-то другом, проговорила: "Да делайте, Бертольди, как знаете".

Бертольди тотчас села к столу и начала писать. Сочинение у нее не ладилось, и она разорвала несколько записок.

В это время к Лизе зашли Калистратова и Розанов, который обыкновенно провожал Полиньку в Богородицкое.

Бертольди кивнула головою пришедшим и спешно докончила свою записку.

Последняя редакция ей нравилась.

- Слушайте, Бахарева, что я написала, - сказала она, вставши, и прочла вслух следующее: "Мы живем самостоятельною жизнью и, к великому скандалу всех маменек и папенек, набираем себе знакомых порядочных людей. Мы знаем, что их немного, но мы надеемся сформировать настоящее общество. Мы войдем в сношения с Красиным, который живет в Петербурге и о котором вы знаете: он даст нам письма. Метя на вас только как на порядочного человека, мы предлагаем быть у нас в Богородицком, с того угла в доме Шуркина". Хорошо?

- Что это такое? - спросил Розанов.

- Письмо, - отвечала, не обращая на него внимания, Бертольди.

- Знаю, что письмо, да к кому же это такое торжественное письмо?

- Вам оно не нравится?

- Нет, напротив, это в своем роде совершенство, но к кому же это?

- К Бычкову.

Розанов засмеялся.

- Дайте-ка письмо, - сказала Лиза.

Бертольди подала ей листок.

- Да, письмо очень хорошо написано, - сказала Лиза, возвращая листок Бертольди.

- Помилуйте, Лизавета Егоровна, что за охота давать на себя такие документы! - возразил Розанов.

- Какие документы? Что это такое документы? - с гримаской спросила Бертольди. - Кого это может компрометировать? Нам надоела шваль, мы ищем порядочных людей - и только. Что ж, пусть все это знают: не генерала же мы к себе приглашаем.

- Да не то-с, а зачем это - "к скандалу всех маменек и папенек", зачем этот Красин?..

- Так,

- Да зачем же? Вы ведь с Бычковым давно знакомы: можете просто пригласить его, и только. К чему же тут все это путать? И то, что вы его приглашаете "только как порядочного человека", совсем лишнее. Неужто он так глуп, что истолкует ваше приглашение как-нибудь иначе, а это письмо просто вас компрометирует своею...

- Глупостью, вы хотите сказать? - перебила его Бертольди.

- Нет, письмо очень хорошо, - спокойно произнесла Лиза, - пошлите его завтра или запечатайте, Дмитрий Петрович бросит его завтра в ящик.

Розанов перестал возражать; но ему это было неприятно, ему казалось, что начнутся разные знакомства, один по одному найдет народу, из сообщества которого едва ли выйдет что-нибудь хорошее, а Лизе это не обойдется без больших неприятностей от родства и свойства.

Розанов, спустя некоторое время, заметил это Лизе; но она сказала:

- Не беспокойтесь напрасно, Дмитрий Петрович; я так хочу и так сделаю.

- То-то и дело, Лизавета Егоровна, что вы этого даже и не хотите, а делаете.

- Это, однако, смешно, - отвечала иронически Лиза.

Розанов так и оставил.

Через несколько дней Розанов застал у Лизы Бычкова с его женою.

Подруга Бычкова была вдвое его моложе: ей было лет девятнадцать. Это была простенькая, миловидная и добродушная московская швейка, благоговеющая перед его непонятными словами и не умеющая никак определить себе своего положения. Ее все звали просто Стешей, как звали ее, когда она училась в магазине.

В Бычкове после окончания московского революционного периода произошла весьма резкая перемена. Он теперь не свирепствовал, а все поучал всех, и тон крайне грозный изменил на тон крайне наглый.

- Я уж вас разовью непременно, - говорил он, косоротясь и развалившись против Лизы. - Вы только должны идти неуклонно по дороге, которую я вам буду показывать. Вы тут все равно ничем не рискуете: я ведь всех умных людей знаю. Ну, есть умнее меня два, ну три, ну четыре, наконец, человека, да и только. Да и то, где они? В Лондоне один, в Петербурге один, ну даже хоть два, да в Париже один, и тот завирается, да и все они завираются. А здесь и их нет. Здесь я один, и вы, стало быть, ничем не рискуете, вверяя мне свое развитие.

- Фу ты, черт возьми, что ж это за наглость? - говорил Розанов, идучи домой с Калистратовою после двухчасового наслаждения новым красноречием Бычкова.

- Очень смешно, - замечала Полинька.

Предчувствия Розанова сбылись. В две недели домика Лизы уж узнать было невозможно: Бычков любил полные аудитории, и у Лизы часто недоставало чайных стаканов.

Белоярцев, молодой маркиз, оставшийся единственною особою в Москве, студент Коренев, некий студент Незабитовский (из богородицких дачников) и вообще все уцелевшие особы рассыпавшегося кодла стали постоянно стекаться к Лизе на ее вечерние чаи и засиживались долго за полночь, препровождая время в прениях или чаще всего в безмолвном слушании бычковских лекций.

Розанова это общество стало утомлять и становилось ему досадным, тем более что среди бычковских разглагольствований Розанову часто-часто случалось подмечать выражение несносной скуки и усталости на молодом, не живя отживающем личике Лизы.

К тому же Бертольди при всех рассказала Бычкову, что Розанов уговаривал Лизу не приглашать его.

Розанову это было очень неприятно, и он сделал Бертольди замечание, что это не годится.

- Отчего же? - возразила Бертольди. - Надо всегда жить так, чтобы не было секретов. Если вы считаете его дурным человеком, так говорите в глаза, а не интригуйте.

Розанов только порою сердился на Бертольди, а то более относился к ней весело и шутя; но она его уже очень недолюбливала и скоро вдруг совсем возненавидела.

Случилось это таким образом: Лиза возвратила Розанову одну книгу, которую брала у него за несколько времени. Розанов, придя домой, стал перелистывать книгу и нечаянно нашел в ней листок почтовой бумаги, на котором рукою Бертольди с особенным тщанием были написаны стишки. Розанов прочел сверху "Рай" и, не видя здесь ничего секретного, стал читать далее:

Как все небесное прекрасней,
Мы уж привыкли отличать,
Так сладострастье сладострастней
В раю мы вправе ожидать,
И Магомет, пророк и гений,
Недаром эту мысль развил,
Для лучших рая наслаждений
Туда он гурий насадил.

- Черт знает, что за гадость такая! - воскликнул, рассмеявшись, Розанов, - ведь она, верно, сама такую чепуху сочинила, - и Розанов, не посмотрев более на листок, спрятал его в свой бумажник, чтобы отдать Бертольди.

При первом же свидании Розанов вынул бумажку и подал Бертольди.

- Что это такое? - спросила она.

- Стишки, - отвечал Розанов.

- Вечные пошлости!

- Да возьмите, вам говорят: это ваши стихи.

Бертольди отвернулась.

- Нуте-ка, покажите, - произнес Бычков и бесцеремонно выдернул сложенный листок из рук Розанова, развернул и стал читать: "Рай православных и рай Магомета".

Все хохотали, а Бертольди хранила совершенное спокойствие; но когда Бычков перевернул бумажку и прочел: "А.Т. Кореневу на память, Елена Бертольди", Бертольди по женской логике рассердилась на Розанова до последней степени.

- То-то, Бертольдинька, надо всегда жить так, чтобы не было никаких секретов, - говорил ей Розанов, повторяя в шутку ее собственные слова.

Бертольди его возненавидела.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
СТАРЫЙ ДРУГ

По поводу открытой Бычковым приписки на "рае Магомета" у Лизы задался очень веселый вечер. Переходя от одного смешного предмета к другому, гости засиделись так долго, что когда Розанов, проводив до ворот Полиньку Калистратову, пришел к своей калитке, был уже второй час ночи.

Входя в свою комнату, Розанов на самом пороге столкнулся в темноте с какою-то фигурою и, отскочив, крикнул:

- Кто это?

- Дмитрий! душа! здравствуй! - отозвался голос, которого Розанов никак не узнал сразу.

- Не узнаешь, не ждал, шельмец ты этакой! - продолжал гость, целуя Розанова и сминая его в своих объятиях.

- Помада! - крикнул Розанов.

- Он, он, брат, самый! - отвечал Помада,

- Как это ты?

- Так просто. Зажигай скорее огня.

- Что же ты-то сидишь в потемках?

- Да я, брат, давно; я еще засветло приехал: все жду тебя. Так все ходил; славно здесь. Ну, уж Москва ваша!

- Что?

- Отличный, братец, город. Ехал, ехал, да и черт возьми совсем: дома какие - фу ты, Господи! - Ну, что Бахаревы?

Розанов зажег свечку.

- Ну, а ел ли ты что-нибудь?

- Голоден, брат, как волк.

- Постой же, я расстараюсь чего-нибудь.

- И водочки, Дмитрий.

- Всего, если достану.

- Куда же ты пойдешь?

- Тут трактирчик есть: верно, отопрут сзади.

- Так пойдем вместе; что ж я один буду тут делать. Ну, Москва! - говорил Помада, надевая сапоги, которые он снял, чтобы дать отдохнуть ногам.

- Эк ты загорел-то как.

- Жар, брат, пыль.

- Чего ж ты это приехал?

- На каникулярное время, повидаться приехал.

- А это, что ж это такое Сокольники? Деревня, что ль, это такая? - спрашивал Помада, выйдя за ворота и оглянувшись назад по улице.

- Дача.

- Отлично, брат, - ну уж город! Ивана Великого ямщик за пятнадцать верст показывал; непременно надо будет сходить. Как же-то... Ты мне и не сказал: как Лизавета Егоровна?

- Да ничего; вот завтра вечером пойдем к ней.

- Они в городе?

- Нет, тут на даче.

- Отлично, - ну я, брат, утром должен сходить; вечером нехорошо: целый день приехал, и вечером идти. Я утром.

Розанов проник задним ходом в заведение, набрал там посудину водочки, пару бутылок пива, бутербродов, закусок - вроде крутых яиц и огурцов.

Через пять минут Розанов и Помада были дома.

Розанов, тотчас по приходе домой, стал открывать водку и пиво, а Помада бросился в угол к крошечному старенькому чемоданчику из разряда тех "конвертиков", которые нередко покупают по три четвертака за штуку солдатики, отправляющиеся в отпуск.

- Тут, брат, я тебе привез и письма, и подарок от Евгении Петровны...

- О!

- Да, - и Лизавете Егоровне тоже... Ей, брат, еще что, - я ей еще вот что привез! - воскликнул Помада, вскакивая и ударяя рукою по большой связке бумаги.

- Что же это такое?

- Ага! Смотри.

Помада торопливо развязал снурочек и стал перебирать и показывать Розанову тетрадь за тетрадью.

- "Вопросы жизни" Пирогова, - сам списал из "Морского сборника": она давно хотела их; Кант "О чувствах высокого и прекрасного", - с заграничного издания списал; "Русский народ и социализм", письмо к Мишле, - тоже списал у Зарницына.

- У нее это есть печатное.

- О!

- Право, есть; да ты оставь, а вот ешь-ка пока.

- Сейчас. А вот это: Милль "О свободе", этого нет?

- Этого, кажется, нет.

- Ну, вот и отлично. Я, брат, все, что у Зарницына мог достать, все списал.

Розанов со вниманием смотрел на счастливого Помаду.

- Добролюбова одна, две, три, четыре, пять статей вырвал из "Современника" и переплел.

- Это же зачем?

- Дивные, братец, статьи.

- Знаю; да ведь у нее есть это все.

- Есть? - досадно; ну да все равно. Шевченки "Сон", Огарева, тут много еще...

- Ешь прежде.

- Сейчас. Вид фотографический из ее окон в Мереве.

- Это ты как добыл?

- A-а! То-то вы Помаду не хвалите. Фотограф-жид приезжал; я ему пять целковых дал и работки кое у кого достал, - он и сделал.

- Сейчас и видно, что жидовская фотография.

- Ну, а это?

- Евгении Петровны портрет.

- Да, и тебе прислала: все здесь уложено. Ну, а это?

- Да полно, ешь, сделай милость.

- Нет, ты смотри.

- Нет, уж полно.

Розанов взял новый узелок из рук Помады и, сунув его назад, закрыл чемоданчик.

Помада выпил рюмку водки и съел несколько яиц.

- Ну, как же там у вас живется? - спросил Розанов, когда гость его подкрепился и они принялись за пиво.

- Живем, брат. Евгения Петровна, знаешь, верно, - замуж идет.

- Знаю.

- За Вязмитинова: он, брат, в гору пойдет.

- Это как?

- Как же, - его статью везде расхвалили.

- Ну, это еще вилами писано.

- Нет, напечатано, и попечитель о нем директора спрашивал.

- А старик?

- Плох, кашляет все, а уж Евгения Петровна, я тебе скажу...

Помада поцеловал свои пальчики.

- И такая же добрая?

- Все такая ж. Ах!..

Помада вскочил, вынул из чемоданчика маленький сверточек и, подав Розанову, сказал:

- Это тебе.

В сверточке была вышитая картина для столового портфеля.

- Поцелуй, - это ее ручки шили.

- Спасибо ей, - сказал Розанов и в самом деле поцеловал картину, на которой долго лежали ручки Женни.

- О тебе, брат, часто, часто мы вспоминали: на твоем месте теперь такой лекаришка... гордый, интересан. Раз не заплати - другой не поедет.

- Вот это пуще всего, - сказал, смеясь, Розанов.

- Нет, таки дрянь. А Зарницын, брат! Вот барин какой стал: на лежачих рессорах дрожки, карета, арапа нанял.

- Ну-у!

- Право, арапа нанял. А скука у нас... уж скука. У вас-то какая прелесть!

- Да что тебе тут так нравится?

- Помилуй, брат: чувствуешь себя в большом городе. Жизнь кипит, а у нас ничего.

- Эх, брат, Юстин Феликсович: надо, милый, дело делать, надо трудиться, снискивать себе добрую репутацию, вот что надо делать. Никакими форсированными маршами тут идти некуда.

- Ну, однако...

- Поживи, брат, здесь, так и увидишь. Я все видел, и с опыта говорю: некуда метаться. Россия идет своей дорогой, и никому не свернуть ее.

- А Лизавета Егоровна?

- Что это ты о ней при этой стати вспомнил?

- Да так; что она теперь, как смотрит?

Розанов лег на постель и долго еще разговаривал с Помадой о Лизе, о себе и о своих новых знакомых.

- Ну, а как денег у тебя? - спросил Помада.

- А денег у меня никогда нет.

- И без прислуги живешь?

- Хозяин лошадь мою кормит, а хозяйка самовар ставит, вот и вся прислуга.

- А Ольга Александровна?

- Что?

- Такая ж, как была?

Розанов махнул рукой и отвернулся к стенке.

Помада задул свечу и лег было на диван, но через несколько минут встал и начал все снова перекладывать в своем чемоданчике.

Работа эта, видно, его очень занимала. Сидя в одном белье на полу, он тщательнейшим образом разобрал вещи, пересмотрел их, и когда уложил снова, то на дворе было уже светло.

Помада посмотрел с четверть часа в окна и, увидя прошедшего по улице человека, стал одеваться.

- Розанов! - побудил он доктора.

- Ну! - отозвался Розанов и, взглянув на Помаду, который стоял перед ним с фуражкой в руке и с чемоданчиком под мышкой, спросил: - куда это ты?

- Выпусти меня, мне не спится.

- Куда ж ты пойдешь?

- Так, погуляю.

- А чемодан-то зачем тащишь?

- Я погуляю и зайду прямо к Лизавете Егоровне.

- Ведь ты не найдешь один.

- Нет, найду; ты только встань, выпусти меня.

Розанов пожал плечами и проводил Помаду, запер за ним двери и лег досыпать свою ночь, а Помада самым торопливым шагом подрал по указанной ему дорожке к Богородицкому.

Частые свертки не сбили Помаду: звезда любви безошибочно привела его к пяти часам утра в Богородицкое и остановилась над крылечком дома крестьянина Шуркина, ярко освещенным ранним солнышком.

Где стала звезда, тут под нею сел и Помада.

Солнышко погревало его, и сон стал его омаривать. Помада крепился, смотрел зорко в синеющую даль и видит, что идет оттуда Лиза, веселая такая, кричит: "Здравствуйте, Юстин Феликсович! здравствуйте, мой старый друг!"

Помада захотел что-то крикнуть, издал только какой-то звук и вскинул глазами.

Перед ним стояла баба с ведрами и коромыслом.

- Не скоро они встанут-то, молодец, - говорила она Помаде, - гости у них вчера долго были; не скоро теперь встанут.

- Ничего, я подожду.

- Ну жди; известно, коли тебе так приказано, надо ждать.

Баба проходила.

Помада смотрит на дымящиеся тонким парочком верхушки сокольницкого бора и видит, как по вершинкам сосен ползет туманная пелена, и все она редеет, редеет и, наконец, исчезает вовсе, оставляя во всей утренней красоте иглистую сосну, а из-за окраины леса опять выходит уже настоящая Лиза, такая, в самом деле, хорошая, в белом платье с голубым поясом. "Здравствуйте", - говорит. Помада ей кланяется. "Мы старые друзья, - говорит Лиза, - что нам так здороваться, давайте поцелуемтесь". Помада хотел дружески обнять Лизу, но она вдруг поскользнулась, покатилась в овраг. "Ай, ай, помогите!" - закричал Помада, бросаясь о обрыва за Лизою, но его удержала за плечо здоровая, сильная десница.

- Ах ты, парень, парень; как тебя омаривает-то! Ведь это долго ль, сейчас ты с этого крыльца можешь себе шею сломать, а нет, всее морду себе расквасить, - говорит Помаде стоящий возле него мужик в розовой ситцевой рубахе и синих китайчатых шароварах.

- Ранец-то свой подыми, - продолжал мужик, указывая на валяющийся под крылечком чемоданчик.

Помада поднял чемоданчик и уселся снова.

- Поди холодною водою умойся, а то тебя морит.

Помада пошел умыться.

- Издалека? - спросил хозяин, подавая ему полотенце.

Помада назвал губернию.

- Стало, ихний, что ли, будешь?

- Ихний, - отвечал Помада.

- Дворовый, или как сродни доводишься?

- Нет, так, знакомый.

- А-а! - сказал мужик и, почесав спину на крылечке, пошел почесать ее в горнице.

Сон Помады был в руку. Как только хозяйка побудила Лизу и сказала, что ее, еще где тебе, давно ждет какой-то разносчик, Лиза встала и, выглянув немножко из окна, крикнула:

- Помада! Юстин Феликсович!

Через две минуты Лиза, в белом пенюаре, встречала Помаду, взяла его за обе руки и сказала:

- Ну, мы старые друзья, что нам так здороваться; давайте поцелуемтесь.

И Лиза поцеловала Помаду.

Много перевернул и порешил этот простой, дружеский поцелуй в жизни Помады.

Нужно быть хорошим художником, чтобы передать благородное и полное, едва ли не преимущественно нашей русской женщине свойственное выражение лица Лизы, когда она, сидя у окна, принимала из рук Помады одну за другой ничтожные вещицы, которые он вез как некое бесценное сокровище, хранил их паче зеницы ока и теперь ликовал нетерпеливо, принося их в дар своему кумиру.

Лиза вся обложилась Помадиными подарками. Последними были ей поданы два письма и три затейливо вышитые воротничка работы Женни Гловацкой.

Когда Помада вынул из своего ранца последний сверток, в котором были эти воротнички, и затем, не поднимаясь от ног Лизы, скатал трубочкою свой чемоданчик, Лиза смотрела на него до такой степени тепло, что, казалось, одного движения со стороны Помады было бы достаточно, чтобы она его расцеловала не совсем только лишь дружеским поцелуем.

Лиза была тронута, видя, что Помада, живучи за сотни верст, помнил только одну ее.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
САМАЯ МАЛЕНЬКАЯ ГЛАВКА

Помада устроился в Москве очень скоро. Лиза захотела, чтобы он жил к ним ближе, а он ничего иного и не хотел. Бертольди свела его с Незабитовским, и Помада поселился у Незабитовского, считая только для блезира, что он живет у Розанова.

При всей своей расположенности к Розанову Помада отошел от него далеко в первое же время, ибо в первое же время, чтобы долго не раздумывать, он послал просьбу об отставке.

Он сделал это потому, что Лиза сказала, что ей с ним лучше.

Между тем дружба Помады с Розановым в существе хранилась ненарушимо: Розанов очень мягко относился к увлечению Помады, и Помада ценил это.

Мало-помалу Помада входил в самую суть новой жизни и привешивался к новым людям, но новые люди его мало понимали, и сама Бертольди, у которой сердца все-таки было больше, чем у иных многих, только считала его "монстром" и "дикобразом".

В эти дни у наших знакомых случилось маленькое происшествие, для короткого описания которого собственно и посвящена эта короткая главка.

Назвалась Лиза и Полинька к Розанову на чай. Напились чаю, скушали по порции мороженого и задумали идти в лес.

Бертольди хотела показать "монстру" сокольницкую террасу и общество. Желание вовсе и не свойственное Бертольди, тем не менее оно пришло ей.

Лизе очень не хотелось идти на террасу, а Полиньку просто страхом обдавало при мысли показаться на люди.

У Полиньки Калистратовой, как говорят женщины, предчувствие было, что ей не должно идти к террасе, и предчувствие ее оправдалось.

Только что общество наше вышло на площадку, оно повстречалось с тремя ухарскими франтами, из которых средний, атлет страшного роста, косая сажень в плечах, с усами a la Napoleon III, выпятив вперед высоко поднятый локоть левой руки, сорвал с себя шляпу и, сделав Полиньке гримасу, сказал:

- Же ву салю [Я вас приветствую (фр.)], мадам.

Доктор, с которым Полинька и Лиза шли под руку, почувствовал, что Калистратова от этой встречи так и затрепетала, как подстреленная голубка. В эту же минуту голиаф, оставив товарищей и нагнувшись к Полинькиному ребенку, который шел впереди матери, схватил и понес его.

- Что это такое? - опросил Розанов бледнеющую и падающую Полиньку.

- Молчите, молчите, - отвечала она, стараясь удержаться за его руку.

Розанов направился к скамейке и попросил для Полиньки места. Калистратова села, но, шатаясь, рвалась вперед и опять падала к спинке; дыханье у нее судорожно спиралось, и доктор ожидал, что вот-вот у нее начнется обморок.

Лиза, Бертольди и Розанов стали около Полиньки так, чтобы по возможности закрыть ее от бесчисленных глаз гуляющей толпы, но все-таки, разумеется, не могли достичь того, чтобы Полинька своим состоянием не обратила на себя неприятного внимания очень большого числа людей.

Прошла минута, две, пять, Розанов с Лизою перешепнулись и послали Помаду нанять первый экипаж, как в это же мгновение сияющий голиаф поставил перед Полинькой ребенка, опять высоко подняв локоть, сорвал с себя шляпу, опять сказал с насмешливою важностью: "же ву салю, мадам" и, закрутив ус, пошел по дорожке.

Полинька с минуту после прощанья голиафа молча смотрела ему вслед и потом вдруг схватила своего ребенка и зарыдала.

У нее сделался сильный истерический припадок, которого ни остановить, ни скрыть среди толпы народа было невозможно, и наши знакомые провели пренеприятную четверть часа, прежде чем Полиньку посадили в карету, которую предложил какой-то старичок.

Вместе с Полинькою сел Розанов, как медик, и Полинькин мальчик.

В ручках у ребенка оказался довольно длинный кусок розового рагат-лакума и новенький серебряный гривенничек.

Это были родительские подарки.

Полинька довольно долго не могла успокоиться и просила кого-нибудь из девиц переночевать у нее.

- Я боюсь теперь быть одна, - говорила Полинька.

- Чего ты боишься?

- Его, Лиза, его, моего мужа: вы -не знаете, какой он человек.

И Лиза и Бертольди охотно остались ночевать у Полиньки; а так как ни Лиза, ни Бертольди спать не ложились, а Полинька лежала в блузе, то и доктор с Помадою остались проводить эту страшную ночь вместе.

Когда все собрались к Полиньке вечером, на другой день после этого происшествия, она уже совсем поправилась, смеясь над своею вчерашнею истерикою и трусостью, говорила, что она теперь ничего не боится, что ее испугало не внезапное появление мужа, а то, что он схватил и унес дитя.

- Так вдруг мысль пришла, что он убьет ребенка, - говорила Полинька.

Полинька, успокоившись, была веселее обыкновенного и несколько нарушила свое обычное молчание, скромно, но прехарактерно рассказав некоторые трагикомические случаи своей жизни.

Рассказы эти почти совсем не касались мужа и относились к тому, как Полинька переделывалась из богатой поместной барыни в бедненькую содержательницу провинциальной гостиницы с номерами, буфетом и биллиардом.

ГЛАСА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
НОВЫЕ НАСЛОЕНИЯ В ОБЩЕСТВЕ И КОЕ-ЧТО НОВОЕ В РОМАНЕ

"Чтобы черт меня взял, - думал Розанов, - прекрасная эта бабочка, Полинька Калистратова! Вот если бы вместо Ольги-то Александровны была такая женщина, - и гром бы меня не отшиб. Да только уж, видно, так и шабаш".

- Розанов! - крикнул звонкий дискант.

- Что, Бертольдинька?

- Можно?

- Очень возможно, я в покровах.

- Идите со мною.

- Куда это? Вы меня, может быть, убить хотите?

- Не стоит рук марать. Я с вами не шутить пришла, а идемте к Полиньке Калистратовой: ее сын умирает.

Доктор взял шляпу и пошел с Бертольди.

Он первый раз шел в квартиру Калистратовой.

Полинька Калистратова жила в одной комнатке, выходившей окнами на дорожку, за которой начинался Сокольницкий лес. В комнатке было бедно, но заметно, что здесь живет молодая женщина со вкусом и привычкою к опрятности и даже к изяществу. Белый деревянный столик был обколот ловко собранной белой кисеей, на окнах тоже были чистые занавески, детская кроватка под зеленым ситцевым пологом, сундук, несколько игрушек на полу, пять стульев, крашеный столик, диван и на стене деревянная вешалка, закрытая белою простынею, - это было все убранство жилища Полины Петровны и ее ребенка.

Теперь это жилище было несколько в большем беспорядке. Не до порядков было его хозяйке. Когда доктор и Бертольди вошли к Полиньке Калистратовой, она стояла у детской кроватки. Волосы у нее были наскоро собраны пуком на затылке и платье, видно, не снималось несколько суток.

Увидя Розанова и Бертольди, она кивнула им молча головою и не отошла от кроватки.

- Что с вашим ребенком? - произнес шепотом Розанов.

- Не знаю, доктор. Я ходила в Москву, в почтамт, и долго там прождала. Вернулась, он спал и с тех пор едва откроет глазки и опять заводит, опять спит. Послушайте, как он дышит... и ничего не просит. Это ведь не простой же сон?

У ребенка была головная водянка. Розанов определил болезнь очень верно и стал лечить внимательно, почти не отходя от больного. Но что было лечить! Ребенок был в состоянии совершенно беспомощном, хотя для неопытного человека и в состоянии обманчивом. Казалось, ребенок вот отоспится, да и встанет розовый и веселенький.

Розанов третьи сутки почти безвыходно сидел у Калистратовой. Был вечер чрезмерно тихий и теплый, над Сокольницким лесом стояла полная луна. Ребенок лежал в забытье, Полиньку тоже доктор уговорил прилечь, и она, после многих бессонных ночей, крепко спала на диване. Розанов сидел у окна и, облокотись на руку, совершенно забылся.

Думы его начались тем, как будет все, когда умрет этот ребенок, а умрет этот ребенок непременно очень скоро - не завтра, так послезавтра. Потом ему представлялась несчастная, разбитая Полинька с ее разбитым голосом и мягкими руками; потом ее медно-красный муж с циничными, дерзкими манерами и жестокостью; потом свой собственный ребенок и, наконец, жена. Но жена припомнилась как-то так холодно, как еще ни разу она не вспоминалась. Ни гнева, ни любви, ни ревности, ни досады - ничего не было в этом воспоминании. Так, промелькнул как-то ее капризный, сварливый образ и тотчас же исчез, не оставив даже за собою следа. Даже сострадание, обыкновенно неразлучное с этим воспоминанием, явилось каким-то таким жиденьким, что сам доктор его не заметил.

К полуночи Полинька Калистратова проснулась, приподняла голову и осмотрелась.

Дитя по-прежнему лежало тихо, доктор по-прежнему тихо сидел.

Полинька встала, поправила голову и села к окну.

В комнате долго только раздавалось тяжелое детское дыхание.

Доктор с Калистратовою просидели молча целую ночь, и обоим им сдавалось, что всю эту ночь они вели самую задушевную, самую понятную беседу, которую только можно бы испортить всяким звуком голоса.

Утром ребенок тихо умер.

Прошли тяжелые сцены похорон, вынесли детскую кроватку из комнаты Полиньки Калистратовой.

- Пусто стало, - говорила дрожащим голосом Поленька, относя к комнате внутреннюю пустоту своей нежной натуры, у которой смерть отняла последний предмет необходимой живой привязанности.

Доктор ежедневно приходил к осиротелой Полиньке и, как умел, старался ее развлечь и успокоить. Часто они ходили вдвоем вечерком в Богородицкое к Лизе и вдвоем оттуда возвращались в Сокольники.

Так прошло с месяц после смерти ребенка. Раз Розанов получил неприятное известие от жены и, встревоженный, зашел в семь часов вечера к Калистратовой, чтобы идти к Лизе.

Лизу они застали за чтением. Она была не в духе и потому не очень приветлива.

Помада стругал палочку.

- Что это ты сооружаешь? - спросил его доктор.

- Это мухоловка будет.

- Как же ты ее сделаешь?

Помада надел на рогульки мешок из кисеи и замахал им по комнате.

- Полноте, пожалуйста, вертеться, - остановила его Лиза.

- Видишь, сколько, - показывал Помада Розанову, держа жужжащих в мешке мух.

- Механик! - заметил, улыбаясь, Розанов. - А где ваша Бертольдинька?

- Она сейчас будет, - отвечал Помада, излавливая мух, летавших у порога, - она в город поехала.

- Вы ничего не слыхали, доктор, о Красине? - спросила Лиза.

- Нет, ничего не слыхал, Лизавета Егоровна.

- Его сейчас привезет Бертольди.

- Что ж это за Красин?

- Социалист.

- Из Петербурга?

- Да.

- Ну уж...

- Что такое?

- Знаем мы этих русских социалистов из Петербурга!

- Что вы знаете? Ничего вы не знаете.

- Нет, знаю-с кое-что.

- Зная кое-что, вы еще не имеете права чернить честных людей.

- Да Бог Святой с ними; я их не черню и не белю. Что мне до них. Им одна дорога, а мне другая.

- Да, вам словами играть, а они дело делают.

- Какое такое они дело делают, Лизавета Егоровна?

- Какое бы ни делали, да они первые его делают.

- Да это что ж... А вот Бертольди.

Бертольди рассчитывалась с извозчиком; возле нее стоял высокий долгогривый человек с смуглым лицом, в гарибальдийской шляпе и широком мэк-ферлане.

- Вон какой! - произнес под ухом Розанова Помада.

- Да, и по рылу видать, что не из простых свиней, - заметил Розанов.

Лиза взглянула на Розанова молча, но с презрительным выражением в лице.

- Господин Красин, - произнесла Бертольди, входя и представляя Лизе гостя.

Красин поклонился довольно неловко и тотчас же сел.

Розанов во все глаза смотрел на петербуржца, а Бертольди во все глаза смотрела на доктора и с сияющим лицом набивала для Красина папироски.

- Что будут делать ваши? - спросила Лиза, единственное лицо, начавшее разговор с петербуржцем.

- Опровергать лжеучения идеалистов и экономистов, стремиться к уничтожению семейственного и общественного деспотизма, изменять понятия о нравственности и человеческом праве. Первое дело - разделить поровну хлеб по желудкам.

- Это нелегко.

- Трудное - не невозможно. Не нужно терять много слов, а нужно делать. Живой пример - самый лучший способ убеждения.

- Но что вы сделаете с деспотизмом семьи и общества?

- Откроем приют для угнетенных; сплотимся, дружно поможем общими силами частному горю и защитим личность от семьи и общества. Сильный поработает за бессильного: желудки не будут пугать, так и головы смелее станут. Дело простое.

Разговор все шел в этом роде часов до десяти. У Полиньки Калистратовой, вообще все еще расстроенной и не отдохнувшей, стала болеть голова. Розанов заметил это и предложил ей идти в Сокольники.

- Что вы сегодня такой молчаливый? - спросила Бертольди, прощаясь с Розановым и торжественно глядя на Красина.

- Вами, мой друг, любуюсь, - ответил ей на ухо Розанов.

- Вечные пошлости! - пропищала Бертольди, вырвав у него свою руку.

- Кто это такой? - спросил Красин по уходе Розанова и Калистратовой.

- Это врач одной больницы, - мой старый знакомый, - отвечала Лиза.

- Он медик?

- Да.

- И идеалист, - подсказала Бертольди.

- То есть как идеалист? Зачем клеветать? - заметила Лиза. - Он очень неглупый и честный человек, только тяжелый спорщик и пессимист.

- Что ж, это хорошо.

- Да вы что думаете, что он ничего не признает? Нет, он все стоит за какой-то непонятный правильный прогресс, - возразила Бертольди.

- Постепеновец, значит.

- Как вы назвали?

- Постепеновец.

- Вот, Бахарева! вот именно для Розанова слово: постепеновец.

- Ну, из этих господ прока не будет: они сто раз вреднее ретроградов, - заметил Красин.

- А! Бахарева, как это в самом деле идет к нему - постепеновец, - опять приставала Бертольди.

- А что, это очень умный человек? - спрашивала Розанова Полинька Калистратова, подходя к дому.

Розанов засмеялся и сказал:

- А вам как кажется?

- Я, право, не поняла.

- Я тоже, - отвечал доктор, пожав у ворот ее ручку.

На другой день Розанов с Калистратовой пришли к Лизе несколько позже и застали у нее целое общество.

Был Помада, Незабитовский, Бычков с Стешей и с сынишком, маркиз, Белоярцев и Красин.

Когда Розанов и Калистратова вошли, Лиза сидела на своем месте у окна, Бертольди насыпала папироски, а все остальные молча слушали Красина.

- Физиология все это объясняет, - говорил Красин при входе Розанова, - человек одинаково не имеет права насиловать свой организм. Каждое требование природы совершенно в равной степени заслуживает удовлетворения. Функция, и ничего более.

- Факт, - подтвердила Бертольди.

Маркиз косился и вертел нижнюю губу. Белоярцев рассматривал сердечко розы, остальные молча смотрели на Красина.

- Вот Розанов тоже должен с этим согласиться, - сказала Бертольди, чтобы втянуть в спор Розанова.

- С чем это я должен согласиться? - спросил Розанов, пожимая руки гостей и кланяясь Красину.

- С законами физиологии.

- Ну-с.

- Естественно ли признавать законность одних требований организма и противодействовать другим?

- Нет, не естественно.

- И вредно?

- Конечно, и вредно. Противодействие природе не может совершаться в интересах той же природы.

- А что же ваши разглагольствования о любви?

- Какие разглагольствования? Мы с вами об этом столько перетолковали, что всего и не припомнишь.

- О верности и ревности.

- Ну при чем же они тут?

- Как же, во имя верности вы должны жить сдержанно.

- Да.

- Ну, где же естественность?

- Право, не понимаю, о чем тут шла речь до моего прихода.

- О том, что никто не имеет права упрекать и осуждать женщину за то, что она живет, как ей хочется.

- Совершенно справедливо.

- Ну и только.

- Факт, - смеясь, подтвердил доктор.

- А вы же рассказывали о нравственных обязательствах?

- Да, так что ж такое?

- А эти ваши нравственные обязательства не согласны с правилами физиологии. Они противоречат требованиям природы; их нет у существ, живущих естественною жизнью.

- Фу ты пропасть! Слов-то, слов-то сколько! В чем Дело? Вы хотите сказать, что, любя человека, вы не признаете себя обязанною хранить к нему верность?

- Если...

- Если ваша природа этого потребует? Отлично. Вы имеете полнейшее право сделать что вам угодно, точно так же как он имеет право перестать вас любить.

- За это? Перестать любить за пользование своим правом?!

- Да, хоть и за это.

- На каких же это разумных началах? - иронически спросил Красин.

- На началах взаимного доверия и уважения, - отвечал Розанов.

- Да за что же вы перестанете уважать? Разве вы перестанете уважать вашу любовницу, если она напилась, когда ей пить хотелось? Функция.

- Но я не стану ее уважать, если она, сидя здесь вот, например, вздумает здесь же непременно отправлять все свои функции, а животные ведь ничьим сообществом не стесняются.

Мужчины засмеялись.

- И мы стесняемся только из предрассудков, - ответил Красин.

- Ну, покорно благодарю за такую свободу. Если я поберегу немножко чужие чувства, еще не произойдет никакого зла.

- Вы ведь медик?

- Да, я учился медицине.

- И вы отрицаете право природы?

- Нет-с. Я его не отрицаю, а я только понимаю любовь к женщине, а не к животному.

- Что же, вы - платонист?

- Я медик.

- Вы, значит, держитесь материалистических воззрений?

- Я не люблю идеальной философии.

- И соглашаетесь с шутами, что...

- "Если изба без запора, то и свинья в ней бродит", как говорит пословица. Соглашаюсь, и всегда буду с этим соглашаться. Я не стану осуждать женщину за то, что она дает широкий простор своим животным наклонностям. Какое мне дело? Это ее право над собою. Но не стану и любить эту женщину, потому что любить животное нельзя так, как любят человека.

- А вы медик?

- Я медик и все-таки позволю вам напомнить, что известная разнузданность в требованиях человеческого организма является вследствие разнузданности воли и фантазии. И наконец, скажу вам не как медик, а как человек, видевший и наблюдавший женщин: женщина с цельной натурой не полюбит человека только чувственно.

- У вас какая-то идеальная любовь. Мы допускаем, что женщина может жить гражданскою любовью к обществу и на все остальное смотреть разумно... так... Функция.

- И это называется разумно?

- Функция, - отвечал, пожав презрительно плечами, Красин.

Розанов глядел на него молча.

- Вы следите за тем, что вырабатывает мысль передовых людей? - спросил наставительно Красин.

- Стараюсь.

- Вы читаете этот журнал? - опять вопросил в том же тоне Красин, поднимая вверх лежавшую на столе книгу,

- Нет, этого я не читаю.

- Почему же-с, смею спросить?

- Да потому, что я всегда месяца за четыре вперед в оригиналах читаю все, о чем здесь пишут, и переводных извращений терпеть не могу.

- Напрасно. Если бы вы вникли, так увидели бы, что здесь есть особая мысль.

- Да я это и не читая вижу, - отвечал Розанов и, закурив сигару, вышел походить по садику.

- Каков, батюшка, разговор при девушках? - спрашивал его, колтыхая по дорожке, косолапый маркиз.

- Да.

- И вам-то охота поддерживать.

- Да уж тут нечего отмалчиваться, когда слушают во все уши: полезнее же разбивать, чем молчать.

- А до вас-то что было: ужас! ужас! просто к свободно-переменному сожительству приглашал.

- Ну, вот видите. - Петр Сергеевич! - позвал доктор, остановись у окна и толкнув Белоярцева.

Белоярцев оглянулся и высунулся в окно.

- Что вы там сидите? Гулять бы идти.

- Пожалуй.

- Или беседа нравится?

- Мне вот цветок нравится, - отвечал, улыбаясь, Белоярцев. - Видите, как это расходится; видите, все из одной точки, а, а, а! - восклицал он, указывая на лепестки розы, - все из одной точки.

- Бертольди! - крикнул слегка доктор, - гулять пойдемте.

Бертольди махнула отрицательно головою, как молящаяся женщина, у которой спрашивают, не брала ли она ключей от комода.

- Штучку скажу, право скажу, - соблазнял ее доктор, - хорошенькую штучку.

Бертольди молча отошла дальше.

В садик вышел Помада и Полинька Калистратова да Белоярцев, а прогулка до чаю так и не состоялась.

- Что, вы какого мнения о сих разговорах? - спрашивал Розанов Белоярцева; но всегда уклончивый Белоярцев отвечал, что он художник и вне сферы чистого художества его ничто не занимает, - так с тем и отошел. Помада говорил, что "все это просто скотство"; косолапый маркиз делал ядовито-лукавые мины и изображал из себя крайнее внимание, а Полинька Калистратова сказала, что "это, Бог знает, что-то такое совсем неподобное".

За чаем Лиза вызвалась провожать сокольничан и москвичей.

Напились чаю и пошли, разбившись на две группы. Белоярцев шел с Бычковым, Лизой, Бертольди, Калистратовой и Незабитовским. Вторая группа шла, окружая Стешу, которая едва могла тащить свой живот и сонного полугодового ребенка. Дитятю у нее взяли; Розанов и Помада несли его на руках попеременно, а маркиз колтыхал рядом с переваливающейся уточкою Стешею и внимательно рассматривал ее лицо своими утомляющими круглыми глазами.

На поляне вошли на холмик и присели под тремя соснами.

Стеша села немножко поодаль от других, взяла у Помады своего ребенка и закрыла его платком.

- Холодно, - сказала она.

- Какой вздор! - возразил Бычков.

- Нам ничего, а ему холодно, - отвечала покорно Стеша, укутывая своего ребенка.

- А зачем таскаешь, - заметил Бычков.

- Вам лишь бы спорить, Розанов.

- Полноте, Лизавета Егоровна, что мне за радость препровождать свою жизнь в спорах.

- Однако вот препровождаете.

- Потому что не могу согласиться с тем, что часто слышу.

- Солидарности не видите?

- Да-с, солидарности не вижу.

- Как же это: ни с кем не видите в себе солидарности? - иронически спросил Красин.

- Да, ни с кем-с, - спокойно отвечал доктор.

- Особенный человек, - заметила Лиза, - с Чистыми Прудами был несогласен...

- Несогласен, - подсказал Розанов.

- С Лефортовым тоже несогласен.

- Несогласен.

- С студентами разошелся, - продолжала Лиза.

- Разошелся, - спокойно подтверждал доктор.

- С теориями петербургских молодых людей не согласен: готов даже за неразрешимый брак стоять.

- Ну это, Лизавета Егоровна, вы сами придумали, а мое мнение о теориях я еще сто лет назад вам высказывал. Не верю в теоретиков, что ж мне делать.

- Ну вот поляки уж не теоретики.

- О поляках и говорить нечего. С ними у меня общего менее, чем с кем-нибудь.

- Отчего ж это? - перегинаясь, спросил Красин.

- Так. Оттого, что я их знаю.

- Отчего ж мы находим солидарность?

- Оттого, что, верно, не понимаете дела.

- Это интересно, - смеясь, сказала Бертольди.

- Очень даже интересно, - отвечал Розанов. - Вы, господин Красин, человек нелогичный. Я вам сейчас это докажу. Вы вчера говорили об узкости национальных интересов и о стремлении вашей секты дать человечеству широкие, равные права и уничтожить принципы семьи. Поляки этого не хотят. Поляки бьются за национальное обособление; они католики, следовательно не материалисты; они собственники, а ваш девиз - общность имущества; ваши женщины должны руководиться функциями, а у каждой польки сидит по три ксендза во лбу, и, наконец, инициатива нынешних стремлений поляков аристократичеоки-католическая, а не социально-демократическая. Вы, господин Красин, заигрываете с Незабитовским, когда уверяете его в вашей солидарности с поляками. У вас нет этой солидарности, и я вызываю вас доказать мне, что я ошибаюсь.

- У нас один общий враг.

- Враг один у всего человечества. Это - его невежество и упадок нравов. Противодействуйте ему.

- Чем же-с?

- Чем хотите, только не насилием и не ксендзами.

- Полицией, - пропищала Бертольди. - Вот, Розанов, нет ли у вас с нею солидарности?

Многие засмеялись.

Розанов помолчал и потом, обратясь к Бертольди, сказал:

- Я вам сто раз говорил, Бертольдинька, что вы выше закона и обращать внимание на ваши слова непозволительно.

- А о католичестве, пан Розанов, ошибаешься, - сказал по-польски Незабитовский.

- Не думаю, - по-польски же отвечал Розанов.

- Мы терпим ксендзов, пока они теперь нам нужны, а потом к черту их всех.

- Э! дудки это, Панове! Ксендзы похитрее вас. У вас в каждом доме что ни женщина, то ксендзовский адвокат. Ксендзы да жиды крепче вас самих в Польше. Разоряйтесь понемножку, так жиды вас всех заберут в лапы, и будет новое еврейское царство.

- Если все так будут рассуждать только, - вмешался, поняв последние слова, Бычков, - то, разумеется, ничего не будет, а нужно делать.

- Да делайте, кто ж вам мешает, делайте. Идите в польские леса, ложитесь костьми.

- И пойдут.

- Кто?

- Люди пойдут.

- Может быть, кто-нибудь и пойдет, а уж вы не пойдете, за это я вам ручаюсь. Ну кто, господа, в повстанье? записывайте, Незабитовский.

- Полноте шуметь, - внушительно заметил Бычков.

- А, шуметь!

- Нет, вы серьезно несносны сделались, Розанов, с вашим резонерством, - проговорила, вставая, Лиза.

- Может быть, Лизавета Егоровна. Я не виноват, что в такие дни живу, когда люди ум теряют. А вот не угодно ли вам спросить поляка Незабитовского, что они думают о нашем либерализме? Они дорожат им, как прошлогодним снегом, и более готовы уважать резкое слово, чем бесплодные заигрывания. Наши либералы надули того, на кого сами молились; надуют и поляков, и вас, и себя, и всех, кто имеет слабость верить их заученным фразам. Самоотверженных людей столько сразу не родится, сколько их вдруг откликнулось в это время. Мы с вами видели одного самоотверженного человека-то, так он похож на наших, как колесо на уксус. Одно воспитание выделяет Бог знает как. А это что? Пустозвоны, да и только.

- Только и есть будто на свете людей, Розанов?

- Нет, еще одного знаю.

- Покажите же нам, - пропищала Бертольди.

- Не разглядите.

- Что это такое?

- Да так; не умели до сих пор разглядеть, Лизавета Егоровна, так уж не разглядите.

- Это не вы ли? - спросила Бертольди.

- Нет, не я и не вы, Бертольдинька.

- А кто это был первый? - спросил Красин.

- Я думаю, он говорил о Райнере, - отвечала Лиза.

- О Райнере! - воскликнул изумленный Красин. - Помилуйте, Райнер шпион.

- Ну вот вам и поздравляю, - заметил Розанов.

И пошел спор о Райнере, закончившийся тем, что

Райнер, точно, человек сомнительный.

- Да, шут гороховый этот Райнер, - произнес в конце спора Розанов, - несло его сюда к нам; говорил ему, упрашивал уехать, нет-таки, ну, упрямая овца волку ж корысть.

- Что ж это, по-вашему, мы такая уж дрянь, - начала было Бертольди, но Розанов перебил ее.

Давно все знали в Москве, что и в Петербурге политическая возбужденность совсем упала, в обществе начался критический разбор либерализма, но еще в Москве не знали хорошо, во что ударились рассеянные остатки петербургских псевдолибералов. Теперь это разом объяснилось Розанову; они не сложили рук, как московские, и не взялись за работу, а выдумали новый, совершенно безопасный и не вызывающий ничьего противодействия союз, придавая ему характер псевдосоциальной борьбы. Розанов понял это и, остановив Бертольди, сказал:

- Да, мы с вами уж такая дрянь, что и нет хуже. Говорить даже гадко: и в короб не лезем, и из короба не идем; дрянь, дрянь, ужасная дрянь.

А на дворе уж занималась зорька, оттеняя верхушки высоких сосен Сокольницкого леса. Общество рассталось довольно холодно; Розанов повел домой Калистратову.

- А вы большой спорщик, - говорила она, подходя к дому.

- Надоедают мне эти хлыщи, Полина Петровна. Это ведь что же? Был застой; потом люди проснулись, ну поддались несбыточным увлечениям, наделали глупостей, порастеряли даром людей, но все ведь это было человеческое, а это что же? Воевать с ветряными мельницами, воевать с обществом, злить понапрасну людей и покрывать это именем какого-то нового союза. Ну что это за союз? Вы посмотрите, что это такое: женщинок побольше посбивать с толку, пожить с ними до бесстыдства, до наглости, а потом будь что будет. Им ведь ничего, а те будут решку петь. О подлецы, подлецы неописуемые!

- Полноте браниться-то так, Дмитрий Петрович, - смеясь, проговорила Полинька. - Ну что вам до них?

- Как что-с? Они слабых людей сколько могут увлечь? Попробовали бороться с правительством, видят - кусается, ну так вот теперь другое выдумали. Дело точно безопасное. Что ж, разврат везде терпится под весьма различными формами, только зачем же из него делать какое-то общественное служение. Любви у нас и так нет; женщин мы всегда умели переменять; трудиться серьезно никогда не умели; детей тоже прикидывали на долю одной матери, либо на заботы опекунского совета; но зачем же опять все это формулировать в какую-то революцию? Честность, честность в отношении с женщинами! Чтоб любовь-то была, а не "волненье крови молодой", чтоб нравственные обязательства, вытекающие из союза с любимой женщиной, были крепки и святы, а не считались вздором. Я сам нищ и убог на всех пунктах, так мне бы нечего их оспаривать: пусть делят чертковский дом, авось и мне уголочек бы какой-нибудь достался; пусть.

- Что пусть?

- Ничего-с.

- Это, верно, насчет женщин?

- Да-с, насчет женщин.

- Что же это такое?

- Да что ж вы думаете, мне полюбить-то и быть любимым не хочется, что ли?

- Хочется?

- Еще бы! даже и очень.

- За чем же дело стало?

- Как за чем?

- Ведь вы были влюблены в Бахареву.

- Господи помилуй! и в помышлении никогда не было.

- Напрасно; а она не из тех, чтобы перед чем-нибудь остановилась.

- Да это что говорить, Полина Петровна!

- Что?

- Это не идет нам.

- Отчего это?

- Так; я человек с большими недостатками и слабостями, а она девушка сильная и фанатичка. Мы не можем ладить. Я ей благодарен за многое, но любить ее...

- Не можете?

- Не могу-с.

- Отчего же не можете любить сильной женщины?

- Да так; оттого, что лычко с ремешком не вяжется. Она меня не поддержит, а я человек разбитый: мне нужно много снисхождения. Я хотел бы хоть каплю простого, теплого участия.

- Какая сентиментальность.

- Нет-с, не сентиментальность. Любить человека в моем положении надо много смелости. Сентиментальная трусиха и эгоистка на такую любовь не годится.

- А какая же годится?

- Так вот, простая, здравомыслящая и добрая женщина.

- Простая, здравомыслящая и добрая: вы сущих пустяков желаете, Дмитрий Петрович.

- А что ж вы думаете?

- Ну поищите же ее до второго пришествия.

- Отчего? Да вон ваша же подруга, Женни Гловацкая...

- Ну, не думаю; правда, я ее знала ребенком; может быть, теперь она очень переменилась, а когда я ее знала в институте, она не подавала таких надежд. Я ведь раньше их вышла за два года, но все-таки не думаю, чтобы Женни на такую штуку рискнула, - произнесла тоном опытной женщины Калистратова.

- А вы сами? Вы тоже не рискнули бы?

Калистратова слеша покраснела, но твердо сказала:

- Я еще об этом не думала.

- А вы ведь прелестная женщина!

- Будто?

- Право, прелестная. Ни при одной женщине так хорошо себя не чувствуешь, как при вас.

- Все это вы себе сочиняете, - проговорила Полина, и ее бледные щеки еще более зарумянились.

- Нет, это не сочинение, а...

- Полноте, - сказала, перервав его, серьезно Полина.

- Отчего же не сказать правды? Я очень часто о вас думаю.

- Полноте, - еще строже остановила Калистратова.

- Как хотите; а я рад, что, узнав вас, я еще почувствовал, что могу привязаться к женщине. Да...

- Розанов! я вас два раза просила перестать. Это мне, наконец, неприятно.

- Если это вас оскорбляет.

- Не оскорбляет, - оскорбляться нечем, а.., зачем такие разговоры.

Они дошли молча.

- Вы сердитесь? - спросил Розанов у калитки.

- Я уж вам сказала, что сердиться мне не за что, - отвечала Полинька и спокойно дала ему поцеловать свою руку.

Черт знает, как гадко после такого разговора очутиться в пустой, одинокой комнате.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
РАЗРЫВ

Розанов три вечера кряду ходил с Полинькой Калистратовой к Лизе и три раза не заставал дома ни Лизы, ни Бертольди, ни Помады.

Спустя два дня он опять зашел после обеда к Калистратовой, чтоб идти с нею к Лизе.

- Да что ж ходить, Дмитрий Петрович, - отвечала Полинька, - пожалуй, опять не застанем.

- Попробуемте; все равно - вечер хороший, пройдемся.

- Пожалуй; где это они пропадают?

- Диковина.

- Эта Лизочка все суетится, бедная.

- Как это? Что вы думаете?

- Да, верно, все с этим Красиным возится.

- Ну Бог знает что!

- Да отчего же.

Полинька Калистратова ни духом, ни словом не давала Розанову заметить, что она помнит о его признании. Все шло так, как будто ничего не было.

Лизу на этот раз они застали дома, и притом одну; Бертольди и Помады не было. Розанов осведомился о них и получил в ответ, что они поехали к Красину.

- А вы как же дома? - спросил он с притворным удивлением.

- Я делаю то, что я хочу, - отвечала Лиза.

Никак разговор не клеился.

- Вы больны сегодня, Лизавета Егоровна? - спросил Розанов.

- Нет, я здорова, - и сейчас же добавила: - Что ты, Полинька, как поживаешь, чем занимаешься?

- Ничем, мой друг; белье себе шью, понемножку поправляю кое-что.

- Этак твой капитал скоро иссякнет.

- Да, у меня остается пятьсот рублей.

- Гм! немного.

- Что делать.

Вышла довольно большая и довольно тяжелая пауза.

- Пойду на место, как оправлюсь немного.

- В гувернантки?

- Да, теперь я одна: везде могу быть.

- Все это очень непрочно.

- Да что ж делать, Лиза.

- И осуждает на вечное одиночество.

- Ну, уж об этом, душка, и говорить нечего, я давно с этим свыклась.

- Есть другие возможности устроиться независимо; например - самостоятельный труд.

- Надо иметь капитал, Лизавета Егоровна, чтоб было к чему приложить труд, а одними руками ничего не сделаешь.

- Нет, в Петербурге уже это устроивается.

- История! - крикнула, влетая, Бертольди.

- Что это вы? - спросила ее Лиза.

- Красин поспорил с Бычковым о верности; мнения разделились, и Красин разбил всех наголову; фактами доказал, что должно противодействовать этому застарелому понятию.

- О верности? - спросил Розанов.

- Да-с, о верности в браке. Красин всем доказал, что женщина не имеет права быть верною отсутствующему человеку.

- Ибо?

- Ибо она лишает тем полноты жизни других ее окружающих.

- Экая скотина.

- Кто это: Красин?

- Да, разумеется.

- Дмитрий Петрович, мы с вами старые знакомые, это правда; но это не дает вам права оскорблять при мне моих новых знакомых, - вспыльчиво произнесла Лиза.

- Этот шальной Красин - ваш друг?

- Прошу вас так о нем не выражаться! - еще вспыльчивее проговорила Лиза.

- Человек, проповедующий такой цинизм, может быть вашим другом?

- Я вам сказала, и более нам говорить не о чем. Бертольди, куда вы послали Помаду?

- Я ему велела зайти купить для вас стакан. Он там тоже спорил.

- Отвергал верность? - спросил Розанов.

- Нет, он с вами и со всеми отсталыми.

- Слава Богу, что не с вами. А вы позволите откровенно спросить, Лизавета Егоровна, вы тоже за красинское мнение?

- Разумеется, - поспешила сказать Бертольди. - Предрассудки не должны останавливать женщину, желающую содействовать гражданскому успеху. Волокитством да любовью есть время заниматься только пустым идеалистам.

Розанов вдруг встал, посмотрел на Бертольди, потом на Лизу, хотел ее спросить что-то, но опять сел и стал смотреть в окно.

Бертольди захохотала.

- А вы думали, что еще долго люди будут развлекаться любовью? - спросила она Розанова.

- Ну, извините, я уж не могу с вами и говорить после того, что вы сказали при двух женщинах.

- А по-вашему, честнее обмануть женщину любовью? Зачем же ложь, - лучше поступать откровенно.

- Вы просто ничего не способны понимать.

- Факт.

- Что это факт?

- То, что я вам сказала.

- Нет, это уж выше сил. Я не знаю, как вы все это слушаете, Лизавета Егоровна.

- Я приучила себя все слушать; вы ведь тоже говорите не стесняясь, - отвечала сухо Лиза.

- Но я не оскорбляю человеческих чувств моими словами.

- В словах Бертольди есть свои основания.

- Вы этого не думаете, Лизавета Егоровна.

- Почем знать. Не думаете ли вы, что я согласна с вами, потому что я с вами с некоторого времени не спорю.

- Вы меня хотите обидеть, Лизавета Егоровна, или так это говорите?

- Какой наивный вопрос! - воскликнула, засмеявшись, Бертольди.

- Что же, однако, это не идет Помада? - спрашивала Лиза.

- Он, верно, еще зайдет к прачке, я его посылала туда, да он не застал ее утром дома, - отозвалась Бертольди.

- Лизавета Егоровна, - начал после паузы Розанов, - я был бы очень рад, если бы вы мне позволили получить от вас прямой и откровенный ответ.

- Извольте, - спокойно отвечала Лиза.

- Мы с вами только натягиваем наши отношения.

- Это правда.

- Я это давно вижу.

- Еще бы, - буркнула Бертольди, набивая себе папироску.

- Мы стали во всем расходиться.

- Мы никогда и не сходились.

- Ну нет; было время, что мы находили о чем говорить.

- Да, я тогда принимала вас совсем за другого человека; а вы вовсе не то, что я о вас думала.

- То есть что же, я негодяй какой или предатель, враг чего-нибудь хорошего?

- Нет, но вы эгоист.

- Я! я эгоист!

- Да, в пространном смысле слова; вы все-таки больше всех любите себя.

- Лизавета Егоровна! это не вам бы говорить, не мне бы слушать.

- Отчего же-с: что вы любили когда-то свою жену и что любите, может быть, ребенка - это еще не велика заслуга перед человечеством. Вы себя в них любите,

- Лизавета Егоровна, это не так!

- А как же? человек любит семью для себя. Ведь вы же перестали любить жену, когда она стала делать вам гадости.

- Нет, не тогда я перестал ее любить.

- Ну, это все равно. Дело не в том, а вы равнодушны к человеческому горю; вы только пугаете людей и стараетесь при каждом, решительно при каждом случае отклонять людей от готовности служить человечеству. Вы портите дело, вы отстаиваете рутину, - вы, по-моему, человек решительно вредный. Это мое откровенное о вас мнение.

- Покорно вас благодарю за эту откровенность, - сказал, приподнимаясь, Розанов. - Что ж, после такого разговора, я полагаю, нет причины продолжать наше знакомство.

- Как хотите, Дмитрий Петрович, - спокойно отвечала Лиза. - Я на вас не сержусь, но общего между нами ничего нет, и вы действительно только разъединяете наше общество своим присутствием.

- Я этого более не буду делать, - отвечал, поднимаясь и берясь за шляпу, Розанов. - Но я тоже хотел бы заплатить вам, Лизавета Егоровна, за вашу откровенность откровенностью же. Вы мне наговорили много о моем эгоизме и равнодушии к ближним; позвольте же и мне указать вам на маленькое пятнышко в вашей гуманности, пятнышко, которое тоже очень давно заставляет меня сомневаться в этой гуманности.

- Какое пышное словоизвержение, - пропищала Бертольди.

Калистратова встала и начала надевать шляпку.

- Вы когда-нибудь останавливались в ваших размышлениях над положением человека, который весь одна любовь к вам?

- Это вы о ком говорите?

- Я говорю о Помаде.

- Что это такое? что такое о Помаде?

- Я говорю о Помаде, которого вы губите, вместо того чтобы быть ему полезною.

- Как вы смеете говорить мне это!

- Смею-с, смею, Лизавета Егоровна, потому что вы поступаете с ним жестоко, бесчеловечно, гадко. Вы ничего, таки ровно ничего для него не сделали; скажу еще раз: вы его погубили.

- Дмитрий Петрович!

- Ничего-с, положено быть откровенными. Помада...

- Помада никогда ничего не делал всю свою жизнь.

- Ну, как это сказать: было же время, что он учился и отлично учился, а это он уж после опустился и ошалел.

- Не я, надеюсь, в этом виновата.

- В этом не вы виноваты, а в том, что он совсем потерял голову теперь, - виноваты вы. Вы видели, что он влюбляется в вас, и держали его возле себя, позволяли ему еще более и более к вам привязываться. Я вас и в этом еще строго не осуждаю: этому способствовали и обстоятельства и его привязчивая натура; но вы должны были по крайней мере оценить эту преданность, а вы ее не оценили: вы только были с ним презрительно холодны. Вы могли, очень легко могли употребить его привязанность в его пользу, пробудить в нем вашим влиянием деятельность, гордость, энергию, - вы этого не сделали. Вы могли не любить его, если он вам не нравится, но вы должны были заплатить этому бедняку за все, что он вам отдал, самою теплою дружбою и вниманием. Он ведь не дурак, он даже, может быть, поумнее многих умников; он бы не полез на стену и удовольствовался бы вашей дружбой, он бы вас слушался, и вы бы могли сделать из него человека, а вы что из него делаете? За посудой его посылаете; гоняете к прачке и равнодушно смеетесь над тем, что он ничего не делает и живет как птица небесная, только для того, чтобы служить вам?

- Это говорит в вас злоба, - заметила Бертольди.

- Какая злоба?

- Хотите выйти отсюда героем, защитником угнетенных и обиженных.

- Отчего вы не говорили мне прежде? - спросила Лиза.

- Стеснялся; не хотел вас смущать; ждал, что вы сжалитесь над ним; а теперь, когда мы с вами расстаемся, я вам это высказываю.

- Потрудитесь, пожалуйста, уж образумить и вашего Помаду.

- Какой же он мой? Он более ваш, чем мой.

- А мне до него с этих пор нет дела: я попрошу его оставить меня и делать, что ему там нужно и полезно.

- Вот и прекрасно: этого только недоставало. Вот ваша и гуманность: с рук долой - и кончено.

- Да чего же вы, наконец, от меня хотите? - запальчиво крикнула Лиза.

- Хочу? Ничего я от вас не хочу, а желаю, чтобы необъятная ширь ваших стремлений не мешала вам, любя человечество, жалеть людей, которые вас окружают, и быть к ним поснисходительнее. Пока мы не будем считать для себя обязательным участие к каждому человеку, до тех пор все эти гуманные теории - вздор, ахинея и ложь, только вредящая делу. Вы вон Красина-то за человека считаете, а Красин сто раз хуже Арапова, хуже Зарницына, хуже всех. Вас отуманивает ваша горячая натура и честные стремления, и вы не видите, кого вы принимаете за людей. Это трусы, которым хочется прослыть деятелями и которые выдумали играть безопасную для себя комедию, расславляя, что это какое-то политическое дело. Отлично! За это в Сибирь не сошлют и даже под арест не посадят; а между тем некоторое время мы этак порисуемся. Но зато, вот помяните мое слово, проснется общественное сознание, очнутся некоторые из них самих, и не будет для них на русской земле людей, поганее этих Красиных; не будет ни одного из них, самими ими неразоблаченного и незаплеванного. Это не то увлечение, которое недавно прошло и которому редкий-редкий не поддавался, это даже не фанатизм; такой фанатизм вот может проявляться в вас, в других честных людях, а это просто игра человеческою глупостью и страстями, это эксплоатация людей, легко увлекающихся. Погодите: теперь они легко вербуют оттого, что люди еще гонятся за именем либерала, а вот они окажут отечеству иную услугу. Они устраивают так, что порядочный человек станет стыдиться названия русского либерала. Да-с, Лизавета Егоровна, стыдиться станут, и это устроят они, а не ретрограды, не рутинисты. Вы думаете, это что-нибудь новое? Ведь все это уж старо. В 1802 году деды наши читали "Естественный Закон" из сочинений господина Вольтера. Помилуйте, да в наше университетское время тоже было стремление к радикализму; все мы более или менее были радикалы, и многие до сих пор ими остаются.

- Не вы ли, например? - спросила Бертольди.

- Я, например, да-с.

- А что же вы сделали? женились и скверно жили с женою?

- Да-с. Мы довели общество до того, что оно, ненавидя нас, все-таки начинало нас уважать и за нас пока еще нынче церемонится с вами, а вы его избавите и от этой церемонности.

- И лучше, - начистоту.

- Ну, увидим.

- Не думаете ли вы, что мы вашего общества побоимся.

- Да кто вы? Кто это вы? Много ли вас-то? Вас и пугать не станут, - сами попрячетесь, как мыши. Силачи какие! Вы посмотрите, ведь на это не надо ни воли, ни знаний, ни смелости; на это даже, я думаю, Белоярцев, и тот пойдет.

- Еще бы? да он наш. Что ж вы так рассуждаете о Белоярцеве?

- Милосердый Боже! и Ты это видишь и терпишь! И Белоярцев во либералах! Еда и Саул во пророцех! - Лизавета Егоровна! Да я готов вас на коленях умолять, осмотритесь вы, прогоните вы от себя эту сволочь.

- Вы забыли, что отсюда прогоняют вас? - с презрительною улыбкой сказала Бертольди.

Лиза хранила мертвое молчание.

- Да, я это действительно забыл, - произнес Розанов и, поклонившись Лизе, пошел за двери.

- Подождите же меня, Дмитрий Петрович, - крикнула ему в окно Калистратова и, простясь с Лизой и Бертольди, тоже вышла вслед за Розановым.

Лиза все сидела и молча смотрела на пол.

- Какая свиньища, однако же, этот Розанов: его тоже непременно нужно будет похерить, - проговорила Бертольди, сделав несколько концов по комнате.

- Все очень хороши в своем роде, - тихо ответила Лиза и, перейдя на диван, прислонилась к подушке и завела веки.

На дворе отходил густой и необыкновенно теплый вечер, и надвигалась столь же теплая ночь.

Розанов с Калистратовой, отойдя с полверсты, встретили Помаду. Он шел с большим узлом на плече и с палкой. Можно было догадаться, что Помада очень весел; потому что он задувал вразлад:

Nos habeeeebit huuuumus.
Nos habeeebit huumus.
[Нас примет земля (лат.)]

- Помада! - окрикнул его доктор.

- Э! - отозвался Помада и соскочил с высокой окраины дорожки, которою шел.

- Откуда?

- Из разных мест, братец; здравствуйте, Полина Петровна, - добавил он, снимая свой неизменный блин с голубым околышем, и сейчас же продолжал: - взопрел, братец, как лошадь; такой узлище тяжелый, чтоб его черт взял совсем.

- Что это у тебя в узле-то?

- Белье от прачки несу Елизавете Егоровне.

Калистратова засмеялась, а Розанову было досадно.

- Слуга-личарда верный, - сказал он Помаде, - когда ты дело-то будешь делать?

- А мне, брат, уж место обещано.

- Какое ж место?

- Богатырев меня в сенат определяет.

- Писателем?

- Да, пока; чудак ты: ведь нельзя же разом.

- Десять сребреников будешь получать в месяц?

- Нет, я думаю больше.

- Хорошо ж твое дело! Прощай, спеши с бельем.

- Или спать ложатся?

- Кажется.

- О, черт меня возьми! - воскликнул Помада и, взвалив на плечо узел, замаршировал беглым шагом, даже забыв проститься.

Розанов с Калистратовой обернулись и молча смотрели на Помаду, пока белевшийся на его плече огромный узел с бельем исчез в темноте ночи.

- Это у него, значит, и на извозчика нету, - произнесла Полинька.

- Да нету же, нету.

И Розанов и Калистратова почти ничего не говорили во всю дорогу. Только у своей калитки Калистратова, пожав руку Розанову, сказала:

- Вы, Дмитрий Петрович, не огорчайтесь. Я очень жалею, что все это так вышло; но ведь это не нынче, так завтра должно было непременно случиться.

- Да я уж привык к таким встрепкам, только досадно подумать, за что это на мою долю их так много выпадает. Ведь вот всегда так, как видите. Ну чем я виноват сегодня?

- Вы сегодня совершенно правы и потому должны быть совсем спокойны.

- А между тем я же все сиротею и сиротею; даже жизнь иной раз становится постылой!

- Не вам одним так, - отвечала своим разбитым голоском Калистратова, дружески пожав его руку, и Розанов потянулся по пустым улицам Сокольников на свою квартиру.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
ОСЕННЯЯ LIEBESFIEBER [любовная лихорадка (нем.)]

После разрыва с Лизою Розанову некуда стало ходить, кроме Полиньки Калистратовой; а лето хотя уже и пришло к концу, но дни стояли прекрасные, теплые, и дачники еще не собирались в пыльный город. Даже Помада стал избегать Розанова. На другой день после описанного в предшедшей главе объяснения он рано прибежал к Розанову, взволнованным, обиженным тоном выговаривал ему за желание поссорить его с Лизою. Никакого средства не было урезонить его и доказать, что такого желания вовсе не существовало.

- На что тебе было говорить обо мне! на что мешать мое имя! хотел сам ссориться, ну и ссорься, а с какой стати мешать меня! Я очень дорожу ее вниманием, что тебе мешать меня! Я ведь не маленький, чтобы за меня заступаться, - частил Помада и с этих пор начал избегать встреч с Розановым.

Он не разошелся с Розановым и не разлюбил его, а стал его бояться, и к тому же в отчуждении от Розанова он полагал заслугу перед своим идолом.

Калистратова навещала Лизу утрами, но гораздо реже, отговариваясь тем, что вечером ей не с кем ходить.

Лиза никогда не спрашивала о Розанове и как рыба молчала при всяком разговоре, в котором с какой бы то ни было стороны касались его имени.

Розанов же в первый одинокий вечер опять было развернул свою диссертацию, но не усидел за столом и пошел к Калистратовой.

С того дня он аккуратно каждый вечер являлся к ней, и они до поздней ночи бродили по Сокольницкому лесу.

В этих ночных беседах ни она, ни он никогда не говорили о своем будущем, но незаметно для них самих самым тщательным образом рассказали друг другу свое прошедшее. Перед Розановым все более и более раскрывалась нежная душа Полиньки, а в Полиньке укреплялось сожаление к доктору.

Дружба и теплота их взаимных отношений все заходили далее и далее. Часто целые короткие ночи просиживали они на холмике, говоря о своем прошедшем. О своем будущем они никогда не говорили, потому что они были люди без будущего.

Темная синева московского неба, истыканная серебряными звездами, бледнеет, роса засеребрится по сереющей в полумраке травке, потом поползет редкий седой туман и спокойно поднимается к небу, то ласкаясь на прощанье к дремлющим березкам, то расчесывая свою редкую бороду о колючие полы сосен; в стороне отчетисто и звучно застучат зубами лошади, чешущиеся по законам взаимного вспоможения; гудя пройдет тяжелым шагом убежавший бык, а люди без будущего все сидят. Розанов сидит, обхватив руками свои колени и уткнув в них свой подбородок, а Полинька, прислоня к щечке палец и облокотясь рукою на брошенное на траве розановское пальто.

Так проводили время наши сокольницкие пустынники, как московское небо стало хмуриться, и в одно прекрасное утро показался снежок. Снежок, конечно, был пустой, только выпал и сейчас же растаял; но тем не менее он оповестил дачников, что зима стоит недалеко за Валдайскими горами. Надо было переезжать в город.

Это обстоятельство очень неприятно напомнило Розанову о том страшном житье, которое, того и гляди, снова начнется с возвращением жены и углекислых фей. А Розанову, было, так хорошо стало, жизнь будто еще раз начиналась после всех досадных тревог и опостылевших сухих споров.

Прощались они с Полинькою самым теплым, самым задушевным образом, даже давали друг другу советы, как жить в Москве.

Розанов возвращался на Чистые Пруды, а Полинька переезжала в Грузины, к некоей благодетельнице Варваре Алексеевне, у которой приставали отыскивающие мест гувернантки и бонны.

У Варвары Алексеевны было десять или двенадцать коморочек, весьма небольших, но довольно чистеньких, сухих, теплых и светлых; да и сама Варвара Алексеевна была женщина весьма теплая и весьма честная: обращалась с своими квартирантками весьма ласково, охраняла их от всяких обид; брала с них по двенадцати рублей со всем; со столом, чаем и квартирой и вдобавок нередко еще "обжидала" деньжонки. Варвару Алексеевну очень любили ее разбитые и беспомощные жилицы, почти тою же самою любовью, которая очень надолго остается у некоторых женщин к их бывшим институтским наставницам и воспитательницам. Полинька ни за что не хотела возвращаться к дяде, не хотела жить одна или с незнакомыми людьми и возвращалась под крылышко Варвары Алексеевны, у которой жила она до переезда в Сокольники.

В розановской квартире было все в беспорядке; навороченная мебель стояла грудами, - все глядело нехорошо как-то.

Но Розанову недолго приходилось скучать беспорядком и одиночеством. За последними, запоздавшими журавлями поднялось и потащилось к городам русское дворянство, и в одно подлейшее утро Ольга Александровна приехала делать порядок в розановской жизни.

В первый день Ольга Александровна по обыкновению была не в меру нежна; во второй - не в меру чувствительна и придирчива, а там у нее во лбу сощелкивало, и она несла зря, что ни попало.

Нынешний раз процесс этот совершился даже гораздо быстрее: Ольга Александровна обругала мужа к вечеру же на второй день приезда и объявила, что она возвратилась к нему только для того, чтобы как должно устроиться и потом расстаться. Ольга Александровна не могла не торопиться отделкою своего мужа, ибо, во-первых, в течение целого лета он мог совсем отвыкнуть от проборок, мог, как она выражалась, "много о себе возмечтать"; а во-вторых, и удобный случай к этому представился. Ребенок, по мнению доктора, был дурно содержан в течение лета. Девочка вернулась, нимало не поправившись, такая же изнеженная, слабая, вдобавок с некоторыми, весьма нехорошими, по мнению Розанова, наклонностями.

С первого же указания на это Ольга Александровна поставила себя в отношении к мужу на военное положение. Ее всегдашняя бесцеремонность в обращении с мужем не только нимало не смягчилась от долговременного общения с углекислыми феями, но, напротив, стала еще резче. К тому же Ольга Александровна вообразила себе, что она в кого-то платонически влюблена и им платонически любима. При столь благоприятных шансах Ольга Александровна хотела быть нарочито решительною: - развод, и кончено. Прошла неделя, другая - содом не унимался. Розанов стал серьезно в тупик. Скандал скандалом, но и ребенка жаль, да куда же деться? а жить порознь в Москве, в виду этого самого кружка, он ни за что бы не согласился.

Пока Розанов волновался такими тяжелыми раздумьями и с совершенным отчаянием видел погибшими все свои надежды довести жену до житья хоть не сладкого, но по крайней мере и не постыдного, Ольга Александровна шла forte-fortissime [громко - очень громко (лат.)]. Ей непременно нужно было "стать на ногу", а стоять на своей ноге, по ее соображениям, можно было, только начав сепаратные отношения с мужем. Углекислые феи давно уже смотрели на Розанова как на человека скупого, грубого и неудобного для совместного жительства с "нежною женщиною". Давно они склонялись на сторону разъединения этой смешной и жалкой пары, но еще останавливались перед вопросом о девочке, которую Розанов, как отец, имел право требовать. Теперь же это все порешилось разом. На основании новых сведений, сообщенных Ольгою Александровною о грубости мужа, дошедшей до того, что он неодобрительно относится к воспитанию ребенка, в котором принимали участие сами феи, - все нашли несообразным тянуть это дело долее, и Дмитрий Петрович, возвратясь один раз из больницы, не застал дома ни жены, ни ребенка. В жениной спальне он увидал комод с выдвинутыми пустыми ящиками; образа из образника были вынуты; детский занавес снят; мелкие вещицы с комода куда-то убраны - вообще все как после отъезда.

"Что бы это такое?" - подумал Розанов, зная, что хорошего это предвещать не может.

Ничего хорошего и не было. По показанию кухарки и горничной, Ольга Александровна часов в одиннадцать вышла из дома с ребенком, через полчаса возвратилась без ребенка, но в сопровождении Рогнеды Романовны, на скорую руку забрала кое-что в узлы, остальное замкнула и ушла. Куда ушла Ольга Александровна - этого не могли Розанову сообщить ни горничная, ни кухарка, хотя обе эти женщины весьма сочувствовали Розанову и, как умели, старались его утешить. Главнейшим утешением они ставили то, что Ольга Александровна испорчена и что ее надо отчитывать. Впрочем, верила порче одна кухарка, женщина, недавно пришедшая из села; горничная же, девушка, давно обжившаяся в городе и насмотревшаяся на разные супружеские трагикомедии, только не спорила об этом при Розанове, но в кухне говорила: "Точно ее, барыню-то нашу, надо отчитывать: разложить, хорошенько пороть, да и отчитывать ей: живи, мол, с мужем, не срамничай, не бегай по чужим дворам. А больше всего, - резонировала горничная, - больше всего мне эти сороки длиннохвостые. Вместо того чтобы добру научить, они только с толку сбивают. Ух, уж я б их, будь я теперь на бариновом месте, как бы я их теперича отделала, только любо б два. Будь это моя жена, сейчас бы на его месте пошла бы и всех оттрепала".

Между тем день стал склоняться к вечеру; на столе у Розанова все еще стоял нетронутый обед, а Розанов, мрачный и задумчивый, ходил по опустевшей квартире. Наконец и стемнело; горничная подала свечи и еще раз сказала:

- Да кушайте, барин.

Розанов отказался есть. Горничная убрала со стола и подала самовар. Розанов не стал пить и чаю. Внутреннее состояние его делалось с минуты на минуту тревожнее. "Где они странствуют? Где мычется это несчастное дитя?" - раздумывал он, чувствуя, что его оставляет не только внутренняя твердость, но даже и физические силы.

"И зачем ехала? - спрашивал он себя. - Чтобы еще раз согнать меня с приюта, который достался мне с такими трудами; чтобы и здесь обмарать меня и наделать скандалов. А дитя? дитя? что оно вынесет из всего этого".

- Вы, Дмитрий Петрович, не убивайтесь, - говорила ему с участием горничная, - с ними ничего не случилось: они здесь-с.

- Где здесь? - спросил Розанов.

- Да известно где: у энтих сорок. Я, как огни зажгли, все под окна смотрела. Там они... и барышня наша там, на полу сидят, с собачкой играют.

- С собачкой?

- Да-с, с собачкой с нашей играют. Там гости теперь; вы обождите, да и подите туда.

- Нет, Паша, не надо.

- Отчего? Вот глупости какие! Вы - супруг, возьмите за ручки, да домой.

- Нет, Паша.

- Гм! Ну записочку напишите.

Розанов подумал, потом встал и написал: "Перестаньте срамиться. Вас никто даже не обижает; возвращайтесь. Лучше же все это уладить мирно, с общего согласия, или по крайней мере отпустите ко мне ребенка".

Паша проходила с этой записочкой более получаса и возвратилась ни с чем. Ольга Александровна не дала никакого ответа.

Розанов дал Паше денег и послал ее за Помадой. Это был единственный человек, на которого Розанов мог положиться и которому не больно было поверить свое горе.

Помада довольно скоро явился с самым живым участием и готовностью на всякую услугу.

Девушка еще дорогой рассказала ему все, что у них произошло дома. Помада знал Ольгу Александровну так хорошо, что много о ней ему рассказывать было нечего.

- Что ж, брат, делать? - спросил он Розанова.

- Сходи ты к ней и попробуй ее обрезонить.

- Хорошо.

- Скажи, что я сам без всяких скандалов готов все сделать, только пусть она не делает срама. О Боже мой! Боже мой!

Помада пошел и через полчаса возвратился, объявив, что она совсем сошла с ума; сама не знает, чего хочет; ребенка ни за что не отпускает и собирается завтра ехать к генерал-губернатору.

- Чего же к генерал-губернатору?

- А вот спроси ее.

- А девочка моя?

- Спать ее при мне повели: просилась с тобою проститься.

- Просилась?

- Да.

- Господи! что ж это за мука?

В передней послышался звонок.

- Вот вовремя гости-то, - сказал Розанов, стараясь принять спокойный вид.

Вошел Сахаров, веселый, цветущий, с неизменною злорадною улыбкою на лице, раскланялся Розанову и осведомился о его здоровье.

Доктор отвечал казенною фразою.

- А я к вам не своей охотою, - начал весело Сахаров, - я от барынь...

- Ну-с, - произнес Розанов.

- Вы, Дмитрий Петрович, оставьте все это: вам о ребенке нечего беспокоиться.

- Уж об этом предоставьте знать мне.

- Ну, как хотите, только его вам не отдадут.

- Как это не отдадут?

- Так-таки не отдадут. Для этого завтра будут приняты меры.

- А вы думаете, я не приму своих мер?

- Ну, вы свои, а мы - свои.

- Вы-то здесь что же такое?

- Я? я держу правую сторону.

- Кто ж вас сделал моим судьей?

Сахаров состроил обидную гримасу и отвечал:

- Я всегда буду заступаться за женщину, которую обижают.

- Уйдите, однако, от меня, - проговорил Розанов.

- Извольте, - весело отвечал Сахаров и, пожав руку Помаде, вышел.

- Пойдем ко мне ночевать, - сказал Помада, чувствуя, что Розанову особенно тяжел теперь вид его опустевшей квартиры.

Розанов подумал, оделся, и они вышли.

Долго шли они молча; зашли в какой-то трактирчик, попили там чайку, ни о чем не говоря друг с другом, и вышли.

На дворе был девятый час вечера.

Дойдя до Помадиной квартиры, Розанов остановился и сказал:

- Нет, я не пойду к тебе.

- Отчего не пойдешь?

- Так, я домой пойду.

Сколько Помада ни уговаривал Розанова, тот настоял-таки на своем, и они расстались.

Помада в это время жил у одной хозяйки с Бертольди и несколькими студентами, а Розанов вовсе не хотел теперь встречаться ни с кем и тем более с Бертольди.

Простившись с Помадою, он завернул за угол и остановился среди улицы. Улица, несмотря на ранний час, была совершенно пуста; подслеповатые московские фонари слабо светились, две цепные собаки хрипло лаяли в подворотни, да в окна одного большого купеческого дома тихо и безмятежно смотрели строгие лики окладных образов, ярко освещенных множеством теплящихся лампад.

Розанов пошел зря.

Ничего не понимая, дошел он до Театральной площади и забрел к Барсову.

Заведение уже было пусто; только за одним столиком сидели два человека, перед которыми стояла водка и ветчина с хреном.

- Можно чайку? - спросил Розанов знакомого полового.

- Еще можно-с, Дмитрий Петрович, - отвечал половой.

Розанов стал полоскать поданный ему стаканчик и от нечего делать всматривался в сидящую неподалеку от него пару с ветчиной и водкой.

Один из этих господ был толстый серый человек с маленьким носом и плутовскими, предательскими глазками; лицо его было бледно, а голова покрыта желто-серыми клочьями. Вообще это был тип мелкостатейного трактирного шулера на биллиарде, биксе и в трынке. Собеседник его был голиаф, смуглый, с быстрыми, чрезвычайно лживыми коричневыми глазами, гладко и довольно кокетливо причесанными наперед черными волосами и усами a la Napoleon III. Голиаф смотрел молодцом, но молодцом тоже темного разбора: это был не столько тонкий плут и пролаз, сколько беспутник и нахальный шулер, но, однако, шулер степенью покрупнее своего товарища. Это был, что называется, шулер воинствующий, шулер способный, сделав подлость, не ускользать, а обидеться за первое замечание и неотразимо стремиться расшибить мощным кулачищем всякую личность, которая посмела бы пикнуть не в его пользу. Лицо голиафа не было лишено даже своего рода благообразности - благообразности, напоминающей, например, лицо провинциальных актеров, когда они изображают "благородных отцов" в драмах, трагедиях и трагикомедиях. Глядя на него, вы чувствовали, что он не только трактирный завсегдатель, но и вне трактиров член известного общества; что он, сокрушив одну-две обобранные им белогубые рожи, мог не без приятности и не без надежды на успех пройтись между необъятными кринолинами разрумяненных и подсурмленных дам жирного Замоскворечья, Рогожской, Таганки и Преображенского кладбища. Вы чувствовали, что дамы этих краев, узрев этого господина, весьма легко могли сказать своей или соседской кухарке: "вот, погляди, Акулинушка, какой чудесный мужчина ходит. Очень мне такие мужчины ндравятся".

Розанову показалось, что он когда-то видел эту особу, и действительно он ее мельком видел один раз на сокольницком гулянье и теперь узнал ее: это был муж Полиньки Калистратовой.

Розанов от нечего делать стал теперь всматриваться в Калистратова и старался открыть в нем хоть слабые внешние следы тех достоинств, которыми этот герой когда-то покорил себе Полиньку или расположил в свою пользу ее дядей.

Ничего этого в нем не было, и Розанов задумался над странною игрою, которая происходит при подтасовке пар, соединяемых по воле случая, расчета или собственных увлечений.

Между шулерами шла беседа.

- Видишь, - говорил Калистратов серому, поставив ребром ладонь своей руки на столе, - я иду так по тротуару, а она вот так из-за угла выезжает в карете (Калистратов взял столовый нож и положил его под прямым углом к своей ладони). Понимаешь?

Серый мотнул утвердительно головою.

- Лошади вдруг хватили, понимаешь?

Серый опять мотнул головою.

- У кучера возжа хлоп, перелетела... лошади на дыбы и понеслись. Она распахнула дверцы и кричит: "спасите! спасите!", а карета рррр-рррр из стороны в сторону. Она все кричит своим голоском: "спасите!", а народ разиня рот стоит. Понимаешь?

Серый еще кивнул.

- Я сейчас, - продолжал нараспев Калистратов, - раз, два, рукою за дверцу, а она ко мне на руки. Крохотная такая и вся разодетая, как херувимчик. "Вы, говорит, мой спаситель; я вам жизнью обязана. Примите, говорит, от меня это на память". Видишь там ее портрет?

- Вижу, - отвечал серый, прищуривая глаза и поднося к свече дорогой браслет с женским портретом.

- Хороша? - спросил Калистратов.

- Худенькая должна быть.

- Ну, худенькая! тебе все ковриг бы купеческих; те уж надоели, а это субтиль-жантиль миньеночка: про праздники беречь будем.

Калистратов все врал: он не спасал никакой дамы, и никакая женская ручка не дарила ему этого браслета, а взял он его сам посредством четверки и сыпного туза у некоего другого корнета, приобретшего страстишку к картам и ключик к туалетному столику своей жены.

Серый отлично понимал это, но не разочаровывал голиафа, зная, что тот сейчас же заорет: "да я тебе, подлецу, всю рожу растворожу, щеку на щеку умножу, нос вычту, а зубы в дробь обращу".

Калистратов взял из рук серого браслет и, дохнув на него, сказал:

- Я, брат, раз тарантас за задний ход удержал.

- Тссс! - протянул, как бы изумляясь, серый.

- Я ехал из своей деревни жениться, - продолжал Калистратов, тщательно вытирая платком браслет. - Вещей со мною было на сто тысяч. Я сошел дорогой, а ямщик, ррракалья этакая, хвать по лошадям. Я догнал сзади и за колеса: тпру, и стой.

- А то ты знаешь, как я женился? - продолжал Калистратов, завертывая браслет в кусок "Полицейских ведомостей". - Дяди моей жены ррракальи были, хотели ее обобрать. Я встал и говорю: переломаю.

- И отдали? - спросил серый.

- Сполна целостию. Нет, говорю: она моя жена теперь, шабаш. У меня женщину трогать ни-ни. Я вот этой Ко́лобихе говорю: дай пять тысяч на развод, сейчас разведусь и благородною тебя сделаю. Я уж не отопрусь. Я слово дал и не отопрусь.

Калистратов выпил водки и начал снова.

- Я даже как женюсь, так сейчас прежней жене пенсию: получай и живи. Только честно живи; где хочешь, но только честно, не марай моего имени. А теперь хочешь уехать, так расставайся. Дай тысячу рублей, я тебе сейчас свидетельство, и живи где хочешь; только опять честно живи, моего имени не марай.

- А Ко́лобиха скряга!

- Ну, да скряжничай не скряжничай - не отвертится. Мое слово олово. Я сказал: вне брака более ничего не будет, ни-ни-ни... А перевенчаемся - уж я ей это припомню, как скряжничать.

- Тогда забудете.

- Увечить ее, стерву, буду, а не забуду! - воскликнул, ударив по столу, Калистратов.

Пара разошлась и вышла.

Приходилось идти и Розанову. Некуда было ему идти, до такой степени некуда, что он, подозвав полового, спросил:

- Нельзя ли мне тут соснуть, Василий?

- Не позволено, сударь, - отвечал половой. - Разве вам утром куда нужно рано-с?

- Да, тут поблизости нужно.

- Буфетчика спрошу, в диванной не дозволит ли?

Розанов посмотрел в отворенную дверь темной диванной, вообразил, как завтра рано утром купцы придут сюда парить свои слежавшиеся за ночь души, и сказал:

- Нет уж, не надо.

- Здесь почти рядом по семи гривен можно иметь номер, - говорил ему половой.

- Да, пойду туда, - отвечал Розанов.

И в больнице, и на Чистых Прудах головы потеряли, доискиваясь, куда бы это делся Розанов. Даже с Ольги Александровны разом соскочил весь форс, и она очутилась дома.

Розанов пропадал третий день: он не возвращался с тех пор, как вышел с Помадой.

Отыскать Розанова было довольно трудно. Выйдя от Барсова, он постоял на улице, посмотрел на мигавшие фонари и, вздохнув, пошел в то отделение соседней гостиницы, в котором он стоял с приезда в Москву.

- Номерочек! - спросил он знакомого коридорного.

- Пожалуйте, вы одни-с?

- Один, - отвечал Розанов.

- Пожалуйте.

Коридорный ввел гостя в чистенький номер с мягкою мебелью и чистою постелью, зажег две свечи и остановился.

- Иди, - сказал Розанов, садясь на диван.

- Ничего не прикажете?

- Нет, ничего.

- Закусить или чаю?

- Ну, дай уж закусить что-нибудь.

- И водочки?

- Пожалуй, дай и водочки.

Розанову подали котлетку и графинчик водочки, и с тех пор графинчика у него не снимали со стола, а только один на другой переменяли.

Помада ноги отходил, искавши Розанова, и наконец, напав на его след по рассказам барсовского полового, нашел Дмитрия Петровича одиноко сидящим в номере. Он снова запил мертвым запоем.

Помада забежал на Чистые Пруды и сказал, чтобы о Розанове не беспокоились, что он цел и никуда не пропал.

Слух о розановском пьянстве разнесся по Чистым Прудам и произвел здесь дикий гогот, бури дыханью подобный. Бедная madame Розанова была оплакана, и ей уж не оставалось никаких средств спастись от опеки углекислых. Маркиза даже предложила ей чулан на антресолях, чтобы к ней как-нибудь ночью не ворвался пьяный муж и не задушил ее, но Ольга Александровна не воспользовалась этим приглашением. Ей надоел уже чуланчик, в котором она высидела двое суток у Рогнеды Романовны, и она очень хорошо знала, что муж ее не задушит. Она даже ждала его в эту ночь, но ждала совершенно напрасно. Розанов и на четвертую ночь домой не явился, даже не явился он и еще двое суток, и уж о месте пребывания его в течение этих двух суток никто не имел никаких сведений. Но мы можем посмотреть, где он побывал и что поделывал.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
НЕ ЗНАЕШЬ, ГДЕ НАЙДЕШЬ, ГДЕ ПОТЕРЯЕШЬ

Помада с горьким соболезнованием сообщил о пьянстве Розанова и Лизе. Он рассказал это при Полиньке Калистратовой, объяснив по порядку все, как это началось, как шло и чем кончилось или чем должно кончиться.

- Несчастный человек! - сказала Лиза с жалостью и с презрением. - Так он и пропадет.

- Как же, Лиза, надо бы что-нибудь сделать, - тихо сказала после Помадиного рассказа Полинька Калистратова.

- Что же с пьяным человеком делать?

- Остановить бы его как-нибудь.

- Как его остановить? Я уж пробовала это, - добавила, помолчав, Лиза. - Человек без воли и характера: ничего с ним не сделаешь.

Лиза была в это время в разладе с своими и не выходила за порог своей комнаты. Полинька Калистратова навещала ее аккуратно каждое утро и оставалась у ней до обеда. Бертольди Ольга Сергеевна ни за что не хотела позволить Лизе принимать в своем доме; из-за этого-то и произошла новая размолвка Лизы с матерью.

Полинька Калистратова обыкновенно уходила от Лизы домой около двух часов и нынче ушла от Лизы в это же самое время. Во всю дорогу и дома за обедом Розанов не выходил из головы у Полиньки. Жаль ей очень его было. Ей приходили на память его теплая расположенность к ней и хлопоты о ребенке, его одиночество и неуменье справиться с своим положением. "А впрочем, что можно и сделать из такого положения?" - думала Полинька и вышла немножко погулять.

Розанов опять был с Полинькой, и до такой степени неотвязчиво он ее преследовал, что она начала раздражаться. Искреннее сожаление о нем быстро сменялось пылким гневом и досадой. Полинька вдруг приходила в такое состояние, что, как женщины иногда выражаются, "вот просто взяла бы да побила его". И в эти-то минуты гнева она шла торопливыми шагами, точно она не гуляла, а спешила на трепетное роковое свидание, на котором ей нужно обличить и осыпать укорами человека, играющего какую-то серьезную роль в ее жизни. Да Полинька и сама не думала теперь, что она просто гуляет: она сердилась и спешила. На дворе начинался вечер.

В одиноком номерке тоже вечерело. Румяный свет заката через крышу соседнего дома весело и тепло смотрел между двух занавесок и освещал спокойно сидящего на диване Розанова.

Доктор сидел в вицмундире, как возвратился четыре дня тому назад из больницы, и завивал в руках длинную полоску бумажки. В номере все было в порядке, и сам Розанов тоже казался в совершенном порядке: во всей его фигуре не было заметно ни следа четырехдневного пьянства, и лицо его смотрело одушевленно и опрятно. Даже оно было теперь свежее и счастливее, чем обыкновенно. Это бывает у некоторых людей, страдающих запоем, в первые дни их болезни.

Перед Розановым стоял графинчик с водкой, ломоть ржаного хлеба, солонка и рюмка.

В комнате была совершенная тишина.

Розанов вздохнул, приподнялся от стенки дивана, налил себе рюмку водки, проглотил ее и принял снова свое спокойное положение.

В это время дверь из коридора отворилась, и вошел коридорный лакей, а за ним высокая дама в длинном клетчатом плюшевом бурнусе, с густым вуалем на лице.

- Выйди отсюда, - сказала дама лакею, спокойно входя в номер, и сейчас же спросила Розанова:

- Вы это что делаете?

Розанов промолчал.

- Это что? - повторила дама, ударив рукою возле графина и рюмки. - Что это, я вас спрашиваю?

- Водка, - отвечал тихо Розанов.

- Водка! - произнесла презрительно дама и, открыв форточку, выбросила за нее графин и рюмку.

Розанов не противоречил ни словом.

- Вы узнаете меня? - спросила дама,

- Как же, узнаю: вы Калистратова.

- А я вас не узнаю.

- Я гадок: я это знаю.

- И пьянствуете? Где вы были все это время?

- Я все здесь сидел. Мне очень тяжело, Полина Петровна.

- Еще бы вы больше пили!

- Тяжело мне очень. Как Каин бесприютный... Я бы хотел поскорее... покончить все разом.

Полинька, не снимая шляпы, позвонила лакея и велела подать счет.

Розанов пропил на водке, или на него насчитали на водке, шестнадцать рублей.

Он вынул портмоне и отдал деньги.

- Дайте мне ваши деньги, - потребовала Калистратова.

Розанов отдал. В портмоне было еще около восьмидесяти рублей.

Полинька пересчитала деньги и положила их себе в карман.

- Теперь собирайтесь домой, - сказала она Розанову.

- Я не могу идти домой.

- Отчего это не можете?

- Не могу, - мне там скверно.

- Сударыня! они не спали совсем, вы им позвольте уснуть покрепче, - вмешался лакей, внесший таз и кувшин с свежей водой.

- Умывайтесь, - сказала Полинька, ничего не отвечая лакею.

Розанов стал подниматься, но тотчас же сел и начал отталкивать от себя что-то ногою.

- Пожалуйте, сударь, - позвал его лакей.

- Ты прежде выкинь это, - отвечал Розанов, указывая пальцем левой руки на пол.

- Что такое выкинуть? - с несколько нетерпеливою гримаскою спросила Калистратова, хорошо понимая, что у Розанова начинаются галлюцинации.

- Змейка, вон, на полу змейка зелененькая, - говорил Розанов, указывая лакею на пустое место.

- Не сочиняйте вздоров, - сказала Полинька, наморщив строго брови.

Розанов встал и пошел за занавеску.

Полинька стала у окна и, глядя на бледнеющую закатную зорьку, вспомнила своего буйного пьяного мужа, вспомнила его дикие ругательства, которыми он угощал ее за ее участие; гнев Полинькин исчез при виде этого смирного, покорного Розанова.

Лакей раздел и уложил доктора в кровать. Полинька велела никого не пускать сюда и говорить, что Розанов уехал. Потом она сняла шляпу, бурнус и калоши, разорвала полотенце и, сделав компресс, положила его на голову больного.

Розанов вздрогнул от холода и робко посмотрел на Полиньку.

Часа полтора сряду она переменяла ему компрессы, и в, это время больной не раз ловил и жадно целовал ее руки.

Полинька смотрела теперь добро и снисходительно.

- Вам пора домой, - сказал Розанов, стуча зубами от лихорадки.

- Старайтесь заснуть, - отвечала Полинька.

- Поздно будет, - настаивал доктор.

- Спите, вам говорят, - тем же спокойным, но настойчивым тоном отвечала Калистратова.

Розанов даже и на этот раз оказался весьма послушным, и Калистратова, видя, что он забывается, перестала его беспокоить компрессами.

Розанов спал целые сутки и, проснувшись, ничего не мог вспомнить. Он не забыл только того, что произошло у него дома, но все последующее для него исчезало в каком-то диком чаду. Глядя в темный потолок комнаты, он старался припомнить хоть что-нибудь, хоть то, где он и как сюда попал? Но ничего этого Розанов припомнить не мог. Наконец, ему как-то мелькнула Полинька, будто как он ее недавно видел, вот тут где-то, близко, будто разговаривал с нею. Розанов вздохнул и, подумав: "Какой хороший сон", начал тихо одеваться в лежавшее возле него платье.

Одевшись, Розанов вышел за драпировку и остолбенел: он подумал, что у него продолжаются галлюцинации. Он протер глаза и, несмотря на стоявший в комнате густой сумрак, ясно отличил лежащую на диване женскую фигуру. "Боже мой! неужто это было не во сне? Неужто в самом деле здесь Полинька? И она видела меня здесь!.. Это гостиница!" - припомнил он, взглянув на номерную обстановку.

Спящая пошевелилась и приподнялась на одну руку.

- Это вы, Дмитрий Петрович? - спросила она чуть слышно.

- Я, - отвечал шепотом Розанов.

- Зажгите свечу, здесь у зеркала спички.

Розанов очень долго зажигал свечу: ему было совестно взглянуть на Полиньку.

Но не такова была Полинька, чтобы человек не нашелся сказать слова в ее присутствии.

Через полчаса Розанов сидел против нее за столом, на котором кипел самовар, и толково рассуждал с нею о своем положении.

- Дмитрий Петрович, - говорила ему Полинька, - советовать в таких делах мудрено, но я не считаю грехом сказать вам, что вы непременно должны уехать отсюда. Это смешно: Лиза Бахарева присоветовала вам бежать из одного города, а я теперь советую бежать из другого, но уж делать нечего: при вашем несчастном характере и неуменье себя поставить вы должны отсюда бежать. Оставьте ее в покое, оставьте ей ребенка...

- Ни за что! - воскликнул Розанов.

- Позвольте. Оставьте ей ребенка: девочка еще мала; ей ничего очень дурного не могут сделать. Это вы уж так увлекаетесь. Подождите полгода, год, и вам отдадут дитя с руками и с ногами. А так что же будет: дойдет ведь до того, что очень может быть худо.

Долго приводила Полинька сильные и ясные доводы, доказывая Розанову неотразимую необходимость оставить Москву и искать себе нового приюта.

- Да не только нового приюта, а и новой жизни, Дмитрий Петрович, - говорила Полинька. - Теперь я ясно вижу, что это будет бесконечная глупая песенка, если вы не устроитесь как-нибудь умнее. Ребенка вам отдадут, в этом будьте уверены. Некуда им деть его: это ведь дело нелегкое; а жену обеспечьте: откупитесь, наконец.

Розанов не противоречил.

- Бог с ними, деньги: спокойны будете, так заработаете; а тосковать глупо и не о чем.

- Ах, хорошо вы говорите, Полина Петровна, а все это не так легко, право. - Разве к Лобачевскому съездить в Петербург?

- А что ж? Съездите. Лучше уж вам в Петербурге чего-нибудь искать. Будем там видаться.

- Как будем видаться?

- Так; и я тоже еду на днях в Петербург.

- А ваши бумаги?

- Вот для них-то я и поеду.

- Это вам не поможет.

- Нет, я знаю; уж бывали примеры. Вот видите, Дмитрий Петрович, я женщина, и кругом связанная, да не боюсь, а вы трусите.

- Я слабый человек, никуда не годный.

- Нет, не то что никуда не годный, а слишком впечатлительный. Вам нужно отряхнуться, оправиться... да вот таких чудес более не выкидывать.

- Не говорите, пожалуйста...

- Да я вас не упрекаю, а советую вам, - сказала Полинька и стала надевать шляпку.

- Тоска ужасная! вот пока вы здесь были, было отлично, а теперь опять.

- Господи Боже мой! ну будем жить друзьями; ходите ко мне, если мое присутствие вам так полезно.

- Да, если бы... вы меня выслушали.

- Ничего я, Дмитрий Петрович, не буду слушать, - проговорила Полинька, краснея и отворачиваясь к зеркалу завязывать шляпку.

Розанов сидел молча.

- Пока... - начала Полинька и снова остановилась.

- Пока что? - спросил Розанов.

- Пока вы не устроите вашей жены, до тех пор вы мне не должны ни о чем говорить ни слова.

- А тогда? Я и без того готов сделать для нее все, что могу.

- Да все, все, что вы можете.

- А тогда? - опять спросил Розанов.

- Дмитрий Петрович! Я провела у вас сутки здесь: для вас должно быть довольно этого в доказательство моей дружбы; чего же вы меня спрашиваете?

Розанов сжал и поцеловал Полинькину руку, а другая его рука тронулась за ее талию, но Полинька тихо отвела эту руку.

- Если хотите быть счастливы, то будьте благоразумны - все зависит от вас; а теперь дайте мне мой бурнус.

Доктор подал Полиньке бурнус и надел свое пальто.

Взявшись за ручку двери, Полинька остановилась, постояла молча и, обернувшись к Розанову лицом, тихо сказала:

- Ну.

Розанов верно понял этот звук и поцеловал Полиньку в розовые губки, или, лучше сказать, Полинька, не делая никакого движения, сама поцеловала его своими розовыми губками.

Если любовь молоденьких девушек и страстных женщин бальзаковской поры имеет для своего изображения своих специалистов, то нельзя не пожалеть, что нет таких же специалистов для описания своеобычной, причудливой и в своем роде прелестной любви наших разбитых женщин, доживших до тридцатой весны без сочувствия и радостей. - А хороша эта прихотливая любовь, часто начинающаяся тем, чем другая кончается, но тем не менее любовь нежная и преданная. Если бы на Чистых Прудах знали, что Розанова поцеловала такая женщина, то даже и там бы не удивлялись резкой перемене в его поведении.

Розанов даже до сцены с собою не допустил Ольгу Александровну. Ровно и тепло сдержал он радостные восторги встретившей его прислуги; спокойно повидался с женою, которая сидела за чаем и находилась в тонах; ответил спокойным поклоном на холодный поклон сидевшей здесь Рогнеды Романовны и, осведомись у девушки о здоровье ребенка, прошел в свою комнату.

Целую ночь Розанов не ложился спать. Ольга Александровна слышала, что муж все шуршал бумагами и часто открывал ящики своего письменного стола. Она придумала, как встретить каждое слово мужа, который, по ее соображениям, непременно не нынче, так завтра сдастся и пойдет на мировую; но дни шли за днями, а такого поползновения со стороны Розанова не обнаруживалось. Он казался очень озабоченным, но был ровен, спокоен и, по обыкновению, нежен с ребенком и ласков с прислугою. Ольга Александровна несколько раз пробовала заводить его, заговаривая с ребенком, какие бывают хорошие мужья и отцы и какие дурные, причем обыкновенно все дурные были похожи капля в каплю на Розанова; но Розанов точно не понимал этого и оставался невозмутимо спокойным.

Через пять или шесть дней после его возвращения одна из углекислых дев, провожая в Тверь другую углекислую деву, видела, как Розанов провожал в Петербург какую-то молоденькую даму, и представилось деве, что эта дама, проходя к вагонам, мимолетно поцеловала Розанова.

На другой день Дмитрий Петрович слушал разговор Ольги Александровны - какие на свете бывают подлецы и развратники, грубые с женами и нежные с метресками. Но и это нимало не вывело Розанова из его спокойного положения. Он только побледнел немножко при слове метреска: не шло оно к Полиньке Калистратовой.

А Полинька Калистратова, преследуемая возобновившимися в последнее время нашествиями своего супруга, уехала в Петербург одна. Розанов всячески спешил управиться так, чтобы ехать с нею вместе, но не успел, да и сама Полинька говорила, что этого вовсе не нужно.

- Очень трогательно будет, - шутила она за день до своего отъезда. - Вы прежде успокойте всем, чем можете, вашу жену, да тогда и приезжайте; я вас буду ждать.

- Будете ждать? - спросил ее Розанов.

Полинька как бы не слыхала этого и продолжала укладываться.

Прошла неделя. Розанов получил из Петербурга два письма, а из больницы отпуск. В этот же день, вечером, он спросил у девушки свой чемоданчик и начал собственноручно укладываться.

Ольга Александровна часу во втором ночи отворила дверь в его комнату и сказала:

- Вы бы позаботились о ребенке.

- Как прикажете позаботиться? - спросил ее Розанов, убирая свои бумаги.

- Вас ведь правительство заставит о нем заботиться.

- Да я не отказываюсь и без правительства.

- Я вашим словам не верю.

- Ну вот вам бумага.

- Что это? - спросила Ольга Александровна, принимая поданный ей мужем лист.

- Мое обязательство выдавать вам ежегодное вспоможение.

- Это мне; а на ребенка?

- Я вам даю сколько в силах. Вы сами очень хорошо знаете, что я более не могу.

- Не пьянствуйте с метресками, так будете в силах дать более.

Розанов промолчал.

- Вас заставит правительство, - задорно продолжала Ольга Александровна.

- Пусть заставляет.

- Я знаю закон.

- Вам же лучше.

- У вас будут вычитать из жалованья.

- Пусть вычитают: сто рублей получите.

- Что сто рублей! Не храбритесь, батюшка, и все возьмут. Я все опишу. Найдутся такие люди, что опишут, какое вы золото.

Розанов опять ничего не ответил.

Ольге Александровне надоело стоять, и она повернулась, говоря:

- Я завтра еще покажу эту бумагу маркизе, а от вас всякой подлости ожидаю.

- Показывайте хоть черту, - сказал Розанов и запер за женою дверь на ключ.

- Мерзавец! - послышалось ему из-за двери.

Отбирая бумаги, которые намеревался взять с собою,

Розанов вынул из стола свою диссертацию, посмотрел на нее, прочел несколько страниц и, вздохнув, положил ее на прежнее место. На эту диссертацию легла лаконическая печатная программа диспута Лобачевского; потом должен был лечь какой-то литографированный листок, но доктор, пробежав его, поморщился, разорвал бумажку в клочки и с негодованием бросил эти кусочки в печку.

"До чего ты, жизнь моя, довела меня, домыкала!" - подумал он и, задвинув столовые ящики, лег уснуть до утра.

Перед отъездом доктору таки выпала нелегкая минутка: с дитятею ему тяжело было проститься; смущало оно его своими невинными речами.

- Ты ведь скоро вернешься, папочка?

- Скоро, дружок мой, - отвечал доктор.

- Мне скучно будет без тебя, - лепетал ребенок.

- Ну поедем со мной, - пошутил доктор.

- Мне будет без мамы скучно.

- Ну как же быть?

- Я хочу, чтоб вы были вместе. Я и тебя люблю и маму.

- Люби, мой друг, маму, - отвечал доктор, поцеловав ребенка и берясь за свой саквояж.

- А ты приедешь к нам?

- Приеду, приеду.

Ольга Александровна не прощалась с мужем.

Он ее только спросил:

- Вы более не сомневаетесь в моем обязательстве?

- Маркиза покажет его юристам, - отвечала madame Розанова.

- А! Это прекрасно, - отвечал доктор и уехал на железную дорогу в сопровождении Юстина Помады.

- Что ж ты думаешь, Дмитрий? - спросил его дорогою Помада.

- Ничего я, брат, не думаю, - отвечал Розанов.

- Ну, а так-таки?

- Так-таки ничего и не думаю.

- Разойдитесь вы, наконец.

- Мы уж разошлись, - отвечал Розанов,

- А как она опять приедет?

- А ты ее не пускай.

- А я как ее не пущу?

- А я как?

- Ну, и что ж это будет?

- А черт его знает, что будет.

- Пропадешь ты, брат, совсем.

- Ну, это еще старуха надвое ворожила, - процедил сквозь зубы доктор.

Так они и расстались.

Розанов, выехав из Москвы, сверх всякого ожидания был в таком хорошем расположении духа всю дорогу до Петербурга, что этого расположения из него не выколотил даже переезд от Московского вокзала до Калинкина моста, где жил Лобачевский.

Лобачевского Розанов не застал дома, сложил у него свои вещи и улетучился.

Проснувшись утром, Лобачевский никак не мог понять, где бы это запропастился Розанов, а Розанов не мог сказать правды, где он был до утра.

Дела Розанова шли ни хорошо и ни дурно. Мест служебных не было, но Лобачевский обещал ему хорошую работу в одном из специальных изданий, - обещал и сделал. Слово Лобачевского имело вес в своем мире. Розанов прямо становился на полторы тысячи рублей годового заработка, и это ему казалось очень довольно.

Все это обделалось в три или четыре дня, и Розанов мог бы свободно возвращаться для окончательного расчета с Москвою, но он медлил.

Отчего ж ему было и не помедлить?.. В первое же утро после его приезда Полинька так хорошо пустое вы сердечным ты ему, обмолвясь, заменила.

- У вас, Розанов, верно, есть здесь романчик? - шутил над ним Лобачевский.

- Ну, с какой стати?

- Да уж так: вы ведь ни на шаг без жизненных прикрас.

- А мы лучше о вас поговорим.

- Да обо мне что говорить.

- Хорошо вам?

- Ничего. - Мне кафедру предлагают.

- А вы что ж?

- А я не беру.

- Это отчего?

- Что ж в кафедре? На кафедре всякий свое дело делает, а я тут под рукой институтец заведу. Тут просвещенные монголы мне в этом деле помогают.

- Это опять о женщинах.

- Да, опять о них, все о них.

- У вас нет ли еще места ученице?

- Это ваш роман?

- Нет, какой роман!

- Ну, да это все равно.

Розанов свозил Лобачевского к Полиньке.

Полинька получила бумагу, разрешавшую ей жить где угодно и ограждавшую ее личность от всяких притязаний человека, который владел правом называться ее мужем.

Лобачевскому Полинька очень понравилась, и он взялся ее пристроить.

- Это у вас очень приятный роман, - говорил он Розанову, возвращаясь от Полиньки.

- Какой роман, с чего вы берете?

- Да так уж, сочиняю.

- Да вы читали ли хоть один роман отроду?

- Четыре читал.

- Удивительно; а больше уж не читаете?

- Нет; все одно во всех повторяется.

- Как же одно во всех?

- А так, влюбился да женился; влюбился да застрелился: скучно уж очень.

- А страдания?

- Страдания все от безделья.

Была такая длинная ночь, которую Полинька Калистратова целиком провела, читая Розанову длинную нотацию, а затем наступило утро, в которое она поила его кофеем и была необыкновенно тревожна, а затем был часок, когда она его раструнивала, говоря, что он в Москве снова растает, и, наконец, еще была одна минута, когда она ему шептала: "Приезжай скорей, я тебя ждать буду".

Розанов хорошо ехал и в Москву, только ему неприятно было, когда он вспоминал, как легко относился к его роману Лобачевский. "Я вовсе не хочу, чтоб это была интрижка, я хочу, чтоб это была любовь", - решал он настойчиво.

Москва стояла Москвою. Быстрые повышения в чины и не менее быстрые разжалования по-прежнему были свойственны углекислому кружочку. Розанов не мог понять, откуда вдруг взялась к нему крайняя ласка де Бараль. Маркиза прислала за ним тотчас после его приезда, радостно сжала его руку, заперлась с ним в кабинет и спросила:

- Ну что, мой милый, в Петербурге?

- Ничего, маркиза.

- Тихо?

- Не шелохнет.

- Гааа! И красные молчат?

- Может быть и говорят, только шепотом.

- Так там решительно тихо? Гааа! Нет, в этой сторонушке жить дольше невозможно.

"Да, - думал доктор, - в этой сторонушке на каких вздумаешь крыльях летать, летать просторно, только бывает, что сесть некуда".

- Ваш документ, мой милый, отлично сделан. Я его показывала юристам.

- Напрасно и беспокоились, я его писал, посоветовавшись с юристами, - отвечал Розанов.

- Я порешила с вашей женой: я возьму ее с девочкой на антресоли и буду...

- Оставьте, пожалуйста, маркиза: я этого не могу равнодушно слушать.

- Вашей девочке хорошо будет.

- Ну, тем лучше.

В последнюю ночь, проведенную Розановым в своей московской квартире, Ольга Александровна два раза приходила в комнату искать зажигательных спичек. Он видел это и продолжал читать. Перед утром она пришла взять свой платок, который будто забыла на том диване, где спал Розанов, но он не видал и не слыхал.

Прошел для Розанова один прелестный зимний месяц в холодном Петербурге, и он получил письмо, которым жена приглашала его возвратиться в Москву; прошел другой, и она приглашала его уже только взять от нее хоть ребенка.

- Ну вот! я была права, - сказала Полинька.

Розанов поехал и возвратился в Петербург с своей девочкой, а его жена уехала к отцу.

Разлука их была весьма дружеская. Углекислота умаяла Ольгу Александровну, и, усаживаясь в холодное место дорожного экипажа, она грелась дружбою, на которую оставил ей право некогда горячо любивший ее муж. О Полиньке Ольга Александровна ничего не знала.

С Лизою Розанов в последний раз вовсе не видался. Они уж очень разбились, да к тому же и там шла своя семейная драма, пятый акт которой читатель увидит в следующей главе.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
ПОСЛЕДНЯЯ СЦЕНА ИЗ ПЯТОГО АКТА СЕМЕЙНОЙ ДРАМЫ

Собственные дела Лизы шли очень худо: всегдашние плохие лады в семье Бахаревых, по возвращении их в Москву от Богатыревых, сменились сплошным разладом. Первый повод к этому разладу подала Лиза, не перебиравшаяся из Богородицкого до самого приезда своей семьи в Москву. Это очень не понравилось отцу и матери, которые ожидали встретить ее дома. Пошли упреки с одной стороны, резкие ответы с другой, и кончилось тем, что Лиза, наконец, объявила желание вовсе не переходить домой и жить отдельно.

- Убей, убей отца, матушка; заплати ему за его любовь этим! - говорила Ольга Сергеевна после самой раздирающей сцены по поводу этого предположения.

Лиза попросила мать перестать, не говорить ничего отцу и в тот же день переехала в семью.

Егор Николаевич ужасно быстро старел; Софи рыхлела; Ольга Сергеевна ни в чем не изменилась. Только к кошкам прибавила еще левретку.

Однако, несмотря на первую уступчивость Лизы, трудно было надеяться, что в семье Бахаревых удержится хоть какой-нибудь худой мир, который был бы лучше доброй ссоры. Так и вышло.

В один прекрасный день в передней Бахаревых показалась Бертольди; она спросила Лизу, и ее проводили к Лизе.

- Ma chere! Ма chere! - позвала Ольга Сергеевна, когда Бертольди через полчаса вышла в сопровождении Лизы в переднюю.

Бертольди благоразумно не оглянулась и не отозвалась на этот оклик.

- Я вас зову, madame, - с провинциальною ядовитостью проговорила Ольга Сергеевна. - Госпожа Бертольди!

- Что-с? - спросила, глянув через плечо, Бертольди.

- Я вас прошу не удостоивать нас вашими посещениями.

- Я вас и не удостоиваю; я была у вашей дочери.

- Моя дочь пока еще вовсе не полновластная хозяйка в этом доме. В этом доме я хозяйка и ее мать, - отвечала Ольга Сергеевна, показывая пальцем на свою грудь. - Я хозяйка-с, и прошу вас не бывать здесь, потому что у меня дочери девушки и мне дорога их репутация.

- Я не съем ее.

- Бертольди! я никогда не забуду этого незаслуженного оскорбления, которое вы из-за меня перенесли сейчас, - с жаром произнесла Лиза.

- Я не сержусь на грубость. Прощайте, Лиза; приходите ко мне, - отвечала Бертольди, выходя в двери.

- Да, я буду приходить к вам.

- Нет, не будешь, - запальчиво крикнула Ольга Сергеевна.

- Нет, буду, - спокойно отвечала Лиза.

- Нет, не будешь, не будешь, не будешь!

- Отчего это не буду?

- Оттого, что я этого не хочу, оттого, что я пойду к генерал-губернатору: я мать, я имею всякое право, хоть бы ты была генеральша, а я имею право; слово скажу, и тебя выпорют, да, даже выпорют, выпорют.

- Полноте срамиться-то, - говорила Абрамовна Ольге Сергеевне, которая, забывшись, кричала свои угрозы во все горло по-русски.

- Я ее в смирительный дом, - кричала Ольга Сергеевна.

- Пожалуйста, пожалуйста, - проговорила шепотом молчавшая во все это время Лиза.

- Мне в этом никто не помешает: я мать.

- Пожалуйста, отправляйте, - опять шепотом и кивая головою, проговорила Лиза.

У нее, как говорится, голос упал: очень уж все это на нее подействовало.

Старик Бахарев вышел и спросил только:

- Что такое? что такое?

Ольга Сергеевна застрекотала; он не стал слушать, сейчас же замахал руками и ушел.

Лиза ушла к себе совершенно разбитая нечаянностью всей этой сцены.

- Охота тебе так беспокоить maman, - сказала ей вечером Софи.

- Оставь, пожалуйста, Соничка, - отвечала Лиза.

- Если ты убьешь мать, то ты будешь виновата.

- Я, я буду виновата, - отвечала Лиза.

Проходили сутки за сутками; Лиза не выходила из своей комнаты, и к ней никто не входил, кроме няни и Полиньки Калистратовой.

Няня не читала Лизе никакой морали; она даже отнеслась в этом случае безразлично к обеим сторонам, махнув рукою и сказав:

- Ну вас совсем, срамниц этаких.

Горячая расположенность Абрамовны к Лизе выражалась только в жарких баталиях с людьми, распространявшими сплетни, что барыня поймала Лизу, остригла ее и заперла.

Абрамовна отстаивала Лизину репутацию даже в глазах самых ничтожных людей, каковы для нее были дворник, кучер, соседские девушки и богатыревский поваренок.

- А то ничего; у нас по Москве в барышнях этого фальшу много бывает; у нас и в газетах как-то писали, что даже младенца... - начинал поваренок, но Абрамовна его сейчас сдерживала:

- То ваши московские; а мы не московские.

- Это точно; ну только ничего. В столице всякую сейчас могут обучить, - настаивал поваренок и получал от Абрамовны подзатыльник, от которого старухиной руке было очень больно, а праздной дворне весьма весело.

Полиньке Калистратовой Лиза никаких подробностей не рассказывала, а сказала только, что у нее дома опять большие неприятности. Полиньке это происшествие рассказала Бертольди, но она могла рассказать только то, что произошло до ее ухода, а остального и она никогда не узнала.

Кроме Полиньки Калистратовой, к Лизе допускался еще Юстин Помада, с которым Лиза в эту пору опять стала несравненно теплее и внимательнее.

Заключение, которому Лиза сама себя подвергла, вообще не было слишком строго. Не говоря о том, что ее никто не удерживал в этом заключении, к ней несомненно свободно допустили бы всех, кроме Бертольди; но никто из ее знакомых не показывался. Маркиза, встретясь с Ольгой Сергеевной у Богатыревой, очень внимательно расспрашивала ее о Лизе и показала необыкновенную терпеливость в выслушивании жалостных материнских намеков. Маркиза вспомнила аристократический такт и разыграла, что она ничего не понимает. Но, однако, все-таки маркиза дала почувствовать, что с мнениями силою бороться неразумно.

А Варвара Ивановна Богатырева, напротив, говорила Ольге Сергеевне, что это очень разумно.

- Она очень умная женщина, - говорила Варвара Ивановна о маркизе, - но у нее уж ум за разум зашел; а мое правило просто: ты девушка, и повинуйся. А то нынче они очень уж совки, да не ловки.

- Да мы, бывало, как идет покойница мать... бывало, духу ее боимся: невестою уж была, а материнского слова трепетала; а нынче... вон хоть ваш Серж наделал...

- Сын другое дело, ma chere, а дочь вся в зависимости от матери, и мать несет за нее ответственность перед обществом.

Пуще всего Ольге Сергеевне понравилось это новое открытие, что она несет за дочерей ответственность перед обществом: так она и стала смотреть на себя, как на лицо весьма ответственное.

Егор Николаевич, ко всеобщему удивлению, во всей этой передряге не принимал ровно никакого участия. Стар уж он становился, удушье его мучило, и к этому удушью присоединилась еще новая болезнь, которая очень пугала Егора Николаевича и отнимала у него последнюю энергию.

Он только говорил:

- Не ссорьтесь вы, Бога ради не ссорьтесь.

- Что ты все сидишь тут, Лиза? - говорил он в другое время дочери.

- Что ж мне, папа, выходить? Выходить туда только для оскорблений.

- Какие уж оскорбления! Разве мать может оскорбить?

- Я думаю, папа.

- Чем? чем она тебя может оскорбить?

- Да maman хотела меня отправить в смирительный дом, что ж! Я ожидаю: отправляйте.

- Полно врать, - какой там еще смирительный дом?

- Я не знаю какой.

- Ну что там: в сердцах мать что-нибудь сказала, а ты уж и поднялась.

- Это, папа, может повторяться, потому что я так жить не могу.

- Э, полно вздор городить!

Тем это и кончилось; но Лиза ни на волос не изменила своего образа жизни.

В это время разыгралась известная нам история Розанова.

Маркиза и Романовны совсем оставили Лизу. Маркиза охладела к Лизе по крайней живости своей натуры, а Романовны охладели потому, что охладела маркиза. Но как бы там ни было, а о "молодом дичке", как некогда называли здесь Лизу, теперь не было и помина: маркиза устала от долгой политической деятельности.

С отъездом Полиньки Калистратовой круг Лизиных посетителей сократился решительно до одного Помады, через которого шла у Лизы жаркая переписка и делались кое-какие дела.

У Лизы шел заговор, в котором Помада принимал непосредственное участие, и заговор этот разразился в то время, когда мало способная к последовательному преследованию Ольга Сергеевна смягчилась до зела и начала сильно желать искреннего примирения с дочерью.

Шло обыкновенно так, как всегда шло все в семье Бахаревых и как многое идет в других русских семьях. Бесповодная или весьма малопричинная злоба сменялась столь же беспричинною снисходительностью и уступчивостыо, готовою доходить до самых непонятных размеров.

Среди такого положения дел, в одно морозное февральское утро, Абрамовна с совершенно потерянным видом вошла в комнату Ольги Сергеевны и доложила, что Лиза куда-то собирается.

- Как собирается? - спросила, не совсем поняв дело, Ольга Сергеевна.

- Рано, где тебе, встала сегодня и укладывается.

Ольга Сергеевна побледнела и бросилась в комнату Лизы.

- Что это? - спросила она у стоявшей над чемоданом Лизы.

- Ничего-с, - отвечала спокойно Лиза.

- Зачем это ты укладываешься?

- Я сегодня уезжаю.

- Как уезжаешь? Как ты смеешь уезжать?

- Увидите.

- Ах ты, разбойница, - прошипела мать и крикнула: - Егор Николаевич!

- Не поднимайте, maman, напрасно шуму, - проговорила Лиза.

- Егор Николаевич! - повторила еще громче Ольга Сергеевна и, покраснев как бурак, села, сложа на груди руки.

Лиза продолжала соображать, как ей что удобнее разместить по чемодану.

- Как же это вы одни поедете, сударыня?

- Это для вас все равно, maman. Я у вас жить решительно не могу: вы меня лишаете общества, которое меня интересует, вы меня грозили посадить в смирительный дом, ну, сажайте. Я с вами не ссорюсь, но жить с вами не могу.

- Ах, ах, разбойница! ах, разбойница! она не может жить с родителями! Но я за тебя несу ответственность перед обществом.

- Перед обществом, maman, всякий отвечает сам за себя.

- Но я, милостивая государыня, наконец, ваша мать! - вскрикнула со стула Ольга Сергеевна. - Понимаете ли вы с вашими науками, что значит слово мать: мать отвечает за дочь перед обществом.

- Maman, если б вы меня знали...

- Где мне понимать такую умницу!

- Положим, и так.

- Философка, сочинения сочинять будет, а мать дура.

- Я этого не говорю.

- Еще бы! А я понимаю одно, что я слабая мать; что я с тобою церемонилась; не умела учить, когда поперек лавки укладывалась.

- Прошлого, maman, не воротишь; но если вас беспокоит ваша ответственность за меня перед обществом, то я вам ручаюсь...

- Гм! в чем это вы ручаетесь?

- Я потому и сказала, что вы меня не знаете...

- Да.

- Я неспособна...

- Вы только неспособны к благодарности, к хорошему вы неспособны; к остальному ко всему вы очень способны.

- Положим, и так, maman. Я только хочу успокоить вас, что вы никогда не будете компрометированы перед обществом.

- Как! как я не буду компрометирована? А это что?

Ольга Сергеевна указала на чемодан.

- Это ничего, maman; я уеду и буду жить честно; вы не будете краснеть за меня ни перед кем.

- Ах ты, разбойница этакая! - прошептала Ольга Сергеевна и порывисто бросилась к Лизе.

Лиза осторожно отвела ее от себя и сказала:

- Успокойтесь, maman, успокойтесь.

- Вон, вынимай вон вещи.

По лестнице поднимался Егор Николаевич.

- Что это такое? - спрашивал он.

- Вот вам, батюшка-баловник, любуйтесь на свою балованную дочку! Ох! ох! воды мне, воды... воддды!

Ольга Сергеевна упала в обморок, продолжавшийся более часа. После этого припадка ее снесли в спальню, и по дому пошел шепот.

- Чтоб я этого не слыхал более! - строго сказал Лизе отец и вышел.

- Папа, я решилась, и меня ничто не удержит, - отвечала вслед ему Лиза.

- И слышать не хочу, - махнув рукой, крикнул Бахарев и ушел в свою комнату.

Лиза окончила свою работу и села над уложенным чемоданом.

Вошла няня. Говорила, говорила, долго и много говорила старуха; Лиза ничего не слыхала.

Наконец ударило одиннадцать часов. Лиза встала, сослала вниз свои вещи и, одевшись, твердою поступью сошла в залу.

Егор Николаевич сидел и курил у окна.

- Прощайте, папа, - сказала, подойдя к нему, Лиза.

Старик не взглянул на нее и ничего не ответил.

Лиза подошла к двери материной комнаты; сестра ее не пустила к Ольге Сергеевне.

- Ну, прощай, - сказала Лиза сестре.

Они холодно поцеловались.

- Папа, прощайте, я уезжаю, - сказала Лиза, подойдя снова к отцу.

- Иди от меня, - отвечал старик.

- Я вас ничем не огорчаю, папа; я не могу здесь жить: я хочу трудиться.

- Пошла, пошла от меня.

Лиза поймала и поцеловала его руку.

- Да что это, однако, за вздор в самом деле, - сказал со слезами на глазах старик. - Я тебе приказываю...

Лиза молчала.

- Я тебе приказываю, чтоб это все сейчас было кончено.

- Не могу, папа.

- С кем же ты едешь? Без бумаги, без денег едешь?

- У меня есть мой диплом и деньги.

- Ты врешь! Какие у тебя деньги? Что ты врешь!

- У меня есть деньги; я продала мой фермуар.

- Боже мой! фермуар, такой прелестный фермуар! - застонала, выходя из дверей гостиной Ольга Сергеевна. - Кто смел купить этот фермуар?

- Этот фермуар мой, maman; он принадлежал мне, и я имела право его продать. Его мне подарила тетка Агния.

- Фамильная вещь, Боже мой! наша фамильная вещь! - стонала Ольга Сергеевна.

Лизе становилось все тяжелее, а часовая стрелка безучастно заползала за половину двенадцатого.

- Прощай, - сказала Лиза няне.

Абрамовна стояла молча, давая Лизе целовать себя в лицо, но сама ее не целовала.

- Оставаться! - крикнул Егор Николаевич, - иначе... я велю людям...

- Папа, насильно вы можете приказать делать со мною все, что вам угодно, но я здесь не останусь, - отвечала, сохраняя всю свою твердость, Лиза.

- Мы поедем в деревню.

- Туда я вовсе ни за что не поеду.

- Как не поедешь? Я тебе велю.

- Связанную меня можете везти всюду, но добровольно я не поеду. Прощайте, папа.

Лиза опять подошла к отцу, но старик отвернул от нее руку.

- Варварка! варварка! убийца! - вскрикнула, падая, Ольга Сергеевна.

Лиза, бледная как смерть, повернула к двери.

Мимоходом она еще раз обняла и поцеловала Абрамовну.

Старуха вынула из-под шейного платка припасенный ею на этот случай небольшой образочек в серебряной ризе и подняла его над Лизой.

- Дай сюда образ! - крикнул, сорвавшись с места, Егор Николаевич. - Дай я благословлю Лизавету Егоровну, - и, выдернув из рук старухи икону, он поднял ее над головой своею против Лизы и сказал:

- Именем Всемогущего Бога да будешь ты от меня проклята, проклята, проклята; будь проклята в сей и в будущей жизни.

С этими словами старик уронил образ и упал на первый стул.

Лиза зажала уши и выбежала за двери.

Минут десять в зале была такая тишина, такое мертвое молчание, что, казалось, будто все лица этой живой картины окаменели и так будут стоять в этой комнате до скончания века. По полу только раздавались чокающие шаги бродившей левретки.

Наконец Егор Николаевич поднял голову и крикнул:

- Лошадь, скорее лошадь.

Через десять минут он почти вскачь несся к петербургской железной дороге.

При повороте на площадь старик услышал свисток.

- Гони! - крикнул он кучеру.

Лошадь понеслась вскачь.

Егор Николаевич бросился на крыльцо вокзала.

В эту же минуту раздалось мерное пыхтенье локомотива, и из дебаркадера выскочило и понеслось густое облако серого пара.

Поезд ушел.

Егор Николаевич схватился руками за перила и закачался. Мимо его проходили люди, жандармы, носильщики, - он все стоял, и в глазах у него мутилось. Наконец мимо его прошел Юстин Помада, но Егор Николаевич никого не видал, а Помада, увидя его, свернул в сторону и быстро скрылся.

"Воротить!" - хотелось крикнуть Егору Николаевичу, но он понял, что это будет бесполезно, и тут только вспомнил, что он даже не знает, куда поехала Лиза.

Ее никто не спросил об этом: кажется, все думали, что она только пугает их.

Из оставшихся в Москве людей, известных Бахаревым, все дело знал один Помада, но о нем в это время в целом доме никто не вспомнил, а сам он никак не желал туда показываться.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
НОЧЬ В МОСКВЕ, НОЧЬ НАД РЕКОЙ САВАНКОЙ И НОЧЬ В "ИТАЛИИ"

1

Я видел мать, только что проводившую в рекруты единственного сына, и видел кошку, возвращавшуюся в дом хозяина, закинувшего ее котят.

Мой дед был птичный охотник. Я спал у него в большой низенькой комнате, где висели соловьи. Наши соловьи признаются лучшими в целой России. Соловьи других мест не умеют так хорошо петь о любви, о разлуке, обо всем, о чем сложена соловьиная песня.

Комната, в которой я спал с соловьями, выходила окнами в старый плодовитый сад, заросший густым вишенником, крыжовником и смородиною.

В хорошие ночи я спал в этой комнате с открытыми окнами, и в одну такую ночь в этой комнате произошел бунт, имевший весьма печальные последствия.

Один соловей проснулся, ударился о зеленый коленкоровый подбой клетки и затем начал неистово метаться. За одним поднялись все, и начался бунт. Дед был в ужасе.

- Ему приснилось, что он на воле, и он умрет от этого, - говорил дед, указывая на клетку начавшего бунт соловья.

Птицы нещадно метались, и к утру три из них были мертвы. Я смотрел, как околевал соловей, которому приснилось, что он может лететь, куда ему хочется.

Он не мог держаться на жердочке, и его круглые черные глазки беспрестанно закрывались, но он будил сам себя и до последнего зевка дергал ослабевшими крыльями.

У красивой, сильной львицы, сидящей в Jardin des plantes [Ботаническом саду (фр.)] в Париже, раннею весною прошлого года родился львенок. Я не знаю, как его взяли от матери, но я его увидел первый раз, должно быть, так в конце февраля; он тогда лежал на крылечке большой галереи и грелся. Это была красивая грациозная крошка, и перед нею стояла куча всякого народа и особенно женщин. Львенок был привязан только на тоненькой цепочке и, катаясь по крылечку, обтирал свою мордочку бархатною лапкою, за которую его тормошили хорошенькие лапочки парижских львиц в лайковых перчатках.

Это было запрещено, и это всем очень нравилось.

Одна маленькая ручка очень надоела львенку, и он тряхнул головенкою, издал короткий звук, на который тотчас же раздался страшный рев.

В ту же минуту несколько служителей бросились к наружной части галереи и заставили отделение львицы широкими черными досками, а сзади в этом отделении послышались скрип и стук железной кочерги по железным полосам. Вскоре неистовый рев сменило тихое, глухое рычание.

Я дождался, пока снова отняли доски от клетки львицы. Львица казалась спокойною. Прижавшись в заднем углу, она лежала, пригнув голову к лапам; она только вздыхала и, не двигаясь ни одним членом, тревожно бросала во все стороны взоры, исполненные в одно и то же время и гордости и отчаянья.

Львенка увели с крыльца, и толпа, напутствуемая энергическими замечаниями служителей, разошлась. Перед галереей проходил служитель в синей куртке и робеспьеровском колпаке из красного сукна.

Этот человек по виду не был так сердит, как его товарищи, и я подошел к нему.

- Monsieur, - спросил я, - сделайте милость, скажите, что это сделалось с львицей?

- Tiens? - отвечал француз, - elle reve qu'elle est libre [А?.. ей грезится, что она свободна (фр.)].

Я еще подошел к клетке и долго смотрел сквозь железные полосы в страшные глаза львицы. Она хотела защитить свое дитя, и, поняв, что это для нее невозможно, она была велика в своем грозном молчании.

Егор Николаевич Бахарев теперь как-то напоминал собою всех: и мать, проводившую сына в рекруты, и кошку, возвращающуюся после поиска утопленных котят, и соловья, вспомнившего о минувших днях короткого счастия, и львицу, смирившуюся в железной клетке.

Возвратясь домой, он все молчал. До самого вечера он ни с кем не сказал ни слова.

- Что с тобою, Егор Николаевич? - спрашивала его Ольга Сергеевна.

Он только махал рукою. Не грозно махал, а как-то так, что, мол, "сил моих нет: отвяжитесь от меня ради создателя".

В сумерки он прилег на диване в гостиной и задремал.

- Тсс! - командовала по задним комнатам Абрамовна. - Успокоился барин, не шумите.

Барин, точно, чуть не успокоился. Когда Ольга Сергеевна пришла со свечою, чтобы побудить его к чаю, он лежал с открытыми глазами, давал знак одною рукою и лепетал какой-то совершенно непонятный вздор заплетающимся языком.

В доме начался ад. Людей разослали за докторами. Ольга Сергеевна то выла, то обмирала, то целовала мужнины руки, согревая их своим дыханием. Остальные все зауряд потеряли головы и суетились. По дому только слышалось: "барина в гостиной паралич ударил", "переставляется барин".

Каждый посланец нашел по доктору, и через час Егора Николаевича, выдержавшего лошадиное кровопускание, отнесли в его спальню.

К полуночи один доктор заехал еще раз навестить больного; посмотрел на часы, пощупал пульс, велел аккуратно переменять компрессы на голову и уехал.

Старик тяжело дышал и не смотрел глазами.

С Ольгой Сергеевной в гостиной поминутно делались дурноты; ее оттирали одеколоном и давали нюхать спирт.

Софи ходила скорыми шагами и ломала руки.

К трем часам Бахареву не было лучше, ни крошечки лучше.

Абрамовна вышла из его комнаты с белым салатником, в котором растаял весь лед, приготовленный для компрессов. Возвращаясь с новым льдом через гостиную, она подошла к столу и задула догоравшую свечу. Свет был здесь не нужен. Он только мог мешать крепкому сну Ольги Сергеевны и Софи, приютившихся в теплых уголках мягкого плюшевого дивана.

Абрамовна опять уселась у изголовья больного и опять принялась за свою фельдшерскую работу.

Старческая кожа была не довольно чутка к температурным изменениям. Абрамовна положила один очень холодный компресс, от которого больной поморщился и, открыв глаза, остановил их на старухе.

- Что, батюшка? - прошептала с ласковым участием Абрамовна.

Больной только тяжко дышал.

- Трудно тебе? - спросила она, продолжая глядеть в те же глаза через полчаса.

Старик кивнул головою: дескать "трудно".

- Где она? - пролепетал он через несколько минут, однако так невнятно, что ничего нельзя было разобрать.

- Что, батюшка, говоришь? - спросила Абрамовна.

- Где она? - с большим напряжением и расстановкою произнес явственнее Бахарев.

- Кто, родной мой? О ком ты спрашиваешь?

- О Лизе, - с тем же усилием и расстановкою выговорил Егор Николаевич.

Старуха хотела отмолчаться и стала выжимать смоченный компресс.

- Она умерла? - устремив глаза, спрашивал Бахарев.

- Нет, батюшка, Христос, царь небесный, с нею: она жива. Уехала. Вы, батюшка, успокойтесь; она вернется. Не тревожь себя, родной, понапрасну.

- У-е-х-а-л... - опять совсем уже невнятно прошептал больной.

Он как будто впал в забытье; но через четверть часа опять широко раскрыл глаза и скоро-скоро, как бы боясь, что ему не будет время высказать свое слово, залепетал:

- Я полковник, я старик, я израненный старик. Меня все знают... мои ордена... мои раны... она дочь моя... Где она? Где о-н-а? - произнес он, тупея до совершенной невнятности. - О-д-н-а!.. р-а-з-в-р-а-т... Разбойники! не обижайте меня; отдайте мне мою дочь, - выговорил он вдруг с усилием, но довольно твердо и заплакал.

Серый свет зарождающегося утра заглянул из-за спущенных штор в комнату больного, но был еще слишком слаб и робок для того, чтобы сконфузить мигавшую под зеленым абажуром свечу. Бахарев снова лежал спокойно, а Абрамовна, опершись рукою о кресло, тихо, усыпляющим тоном, ворчала ему:

- Иная, батюшка, и при отце с матерью живет, да ведет себя так, что за стыд головушка гинет, а другая и сама по себе, да чиста и перед людьми и перед Господом. На это взирать нечего. К чистому поганое не пристанет.

- Ты по-ез-жай, - прошептал старик.

Старуха промолчала.

- Возь-ми де-нег и по-ез-жай, - повторял больной.

- Хорошо, сударь, поеду.

- Ддда, поезжай... а куда?

Старуха зачесала головной платок.

- К-у-д-а? - повторил больной.

Старуха пожала плечами и пошла потушить свечу. Тяжелая ночь прошла, и наступило еще более тяжелое утро.

Недавно публика любовалась картинкою, помещенною в одном из остроумных сатирических изданий. Рисунок изображал отца, у которого дочь ушла. Отец был изображен на этом рисунке с ослиными ушами.

Мы сомневаемся, что художник сам видел когда-нибудь отца, у которого ушла дочь. Художественная правда не позволила бы заглушить себя гражданской тенденции и заставила бы его, кроме ослиных ушей, увидать и отцовское сердце.

2

Во флигеле Гловацких ничего нельзя было узнать. Комнаты были ярко освещены и набиты различными гостями; под окнами стояла и мерзла толпа мещан и мещанок, кабинет Петра Лукича вовсе исчез из дома, а к девственной кроватке Женни была смело и твердо приставлена другая кровать.

Полтора часа назад Женни перевенчали с Николаем Степановичем Вязмитиновым, занявшим должность штатного смотрителя вместо Петра Лукича, который выслужил полный пенсион и получил отставку.

Сегодня в четыре часа после обеда Петр Лукич отправил в дом покойной жены свой ветхий гардероб и книги. Сегодня же он проведет первую ночь вне училищного флигеля, уступая новому смотрителю вместе с местом и свою радость, свою красавицу Женни.

Между гостями, наполняющими флигель уездного училища, мы прежде всех узнаем Петра Лукича. Он постарел еще более, голова его совсем бела, и длинная фигура несколько горбится; он и весел, и озабочен, и задумчив. Потом на почетном месте сидит посаженый отец жениха, наш давний знакомый, Алексей Павлович Зарницын. Он пополнел, и в лице его много важности и самоуверенности. Он ораторствует и заставляет всех себя слушать. К нему часто подходит и благопристойно его ласкает немолодая, но еще очень красивая и изящная дама. Это Катерина Ивановна, бывшая вдова Кожухова (ныне madame Зарницына), владетельница богатого села Коровина. Она одета по-бальному, роскошно и несколько молодо; но этот наряд никому не бросается в глаза. Он даже заставляет всех чувствовать, что хотя сама невеста здесь, без сомнения, есть самая красивая женщина, но и эта барыня совсем не вздор в наш век болезненный и хилый. Катерина Ивановна здесь едва ли не самое видное лицо: она всем распоряжается, и на всем лежит ее инициатива. Благодаря ей пир великолепен и роскошен. Петр Лукич сам не знает, откуда у него что берется. Саренко, в высочайшем жабо, тоже здесь с своею Лурлеей и с половиной в желтой шали. Он сочиняет приличные, по его мнению, настоящему торжеству пошлости и, разглаживая по голове свой хвост, ищет случая их позаметнее высказать новобрачной паре.

О новобрачной паре говорят разно. Женни утомлена и задумчива. Мужчины находят ее красавицей, женщины говорят, что она тонирует. Из дам ласковее всех к ней madame Зарницына, и Женни это чувствует, но она действительно чересчур рассеяна; ей припоминается и Лиза, и лицо, отсутствие которого здесь в настоящую минуту очень заметно. Женни думает об умершей матери.

Вязмитинов нехорош. Ему не идет белый галстук с белым жилетом. Вырезаясь из черного фрака, они неприятно оттеняют гладко выбритое лицо и делают Вязмитинова как будто совсем без груди. Он сосредоточен и часто моргает.

Вообще он всегда был несравненно лучше, чем сегодня.

В кучках гостей мужчины толкуют, что Вязмитинову будет трудно с женою на этом месте; что Алексей Павлович Зарницын пристроился гораздо умнее и что Катерина Ивановна не в эти выборы, так в другие непременно выведет его в предводители.

- А тут что? - добавляли к этим рассуждениям. - Любовь! Любовь, батюшка, - морковь: полежит и завянет.

- Она премилая девушка! - замечали девицы.

- Что, сударыня, милая! - возражала жена Саренки. - С лица-то не воду пить, а жизнь пережить - не поле перейти.

Из посторонних людей не злоязычили втихомолку только Зарницын с женою. Первому было некогда, да он и не был злым человеком, а жена его не имела никаких оснований в чем бы то ни было завидовать Женни и искренно желала ей добра в ее скромной доле.

Самое преданное Женни женское сердце не входило в пиршественные покои. Это сердце билось в груди сестры Феоктисты.

Еще при первом слухе о помолвке Женни мать Агния запретила Петру Лукичу готовить что бы то ни было к свадебному наряду дочери.

- Оставь это, батюшка, мне. Я хочу вместо матери сама все приготовить для Геши, и ты не вправе мне в этом препятствовать.

Петр Лукич и не препятствовал.

Вечером, под самый день свадьбы, из губернского города приехала сестра Феоктиста с длинным ящиком, до крайности стеснявшим ее на монастырских санях.

В ящике, который привезла сестра Феоктиста, было целое приданое. Тут лежал великолепный подвенечный убор: платье, девичья фата, гирлянда и даже белые атласные ботинки. Далее здесь были четыре атласные розовые чехла на подушки с пышнейшими оборками, два великолепно выстеганные атласные одеяла, вышитая кофта, ночной чепец, маленькие женские туфли, вышитые золотом по масаковому бархату, и мужские туфли, вышитые золотом по черной замше, ковер под ноги и синий атласный халат на мягкой тафтяной подкладке, тоже с вышивками и с шнурками. Игуменья по-матерински справила к венцу Женни. Даже между двух образов, которыми благословили новобрачных, стоял оригинальный образ св. Иулиании, княжны Ольшанской. Образ этот был в дорогой золотой ризе, не кованой, но шитой, с несколькими яхонтами и изумрудами. А на фиолетовом бархате, покрывавшем заднюю часть доски, золотом же было вышито: "Сим образом св. девственницы, княжны Иулиании, благословила на брак Евгению Петровну Вязмитинову настоятельница Введенского Богородицкого девичьего монастыря смиренная инокиня Агния".

В брачный вечер Женни все эти вещи были распределены по местам, и Феоктиста, похаживая по спальне, то оправляла оборки подушек, то осматривала кофту, то передвигала мужские и женские туфли новобрачных.

В два часа ночи Катерина Ивановна Зарницына вошла в эту спальню и открыла одеяла кроватей. Вслед за тем она вышла и ввела сюда за руку Женни.

В доме уже никого не было посторонних.

Последний, крестясь и перхая, вышел Петр Лукич. Теперь и он был здесь лишний.

Катерина Ивановна и Феоктиста раздели молодую и накинули на нее белый пеньюар, вышитый собственными руками игуменьи.

Феоктиста надела на ноги Женни туфли.

Женни дрожала и безмолвно исполняла все, что ей говорили.

Облаченная во все белое, она от усталости и волнения робко присела на край кровати.

- Помолитесь Заступнице, - шепнула ей Феоктиста.

Женни стала на колени и перекрестилась.

Свечи погасли, и осталась одна лампада перед образами.

- Молитесь Ей, да ниспошлет Лна вам брак честен и соблюдет ложе ваше нескверно, - опять учила Феоктиста, стоя в своей черной рясе над белою фигурою Женни.

Женни молилась.

Из бывшего кабинета Гловацкого Катерина Ивановна ввела за руку Вязмитинова в синем атласном халате.

Феоктиста нагнулась к голове Женни, поцеловала ее в темя и вышла.

Женни еще жарче молилась.

Катерина Ивановна тоже вышла и села с Феоктистой в свою карету.

Дальше мы не имеем права оставаться в этой комнате.

3

Поднимаем третью завесу.

Слуга взнес за Бертольди и Лизою их вещи в третий этаж, получил плату для кучера и вышел.

Лиза осмотрелась в маленькой комнатке с довольно грязною обстановкою.

Здесь был пружинный диван, два кресла, четыре стула, комод и полинялая драпировка, за которою стояла женская кровать и разбитый по всем пазам умывальный столик.

Лакей подал спрошенный у него Бертольди чай, повесил за драпировку чистое полотенце, чего-то поглазел на приехавших барышень, спросил их паспорты и вышел.

Лиза как вошла - села на диван и не трогалась с места. Эта обстановка была для нее совершенно нова: она еще никогда не находилась в подобном положении.

Бертольди налила две чашки чаю и подала одну Лизе, а другую выпила сама и непосредственно затем налила другую.

- Пейте, Бахарева, - сказала она, показывая на чашку.

- Я выпью, - отвечала Лиза.

- Что вы повесили нос?

- Нет, я ничего, - отвечала Лиза и, вставши, подошла к окну.

Улица была ярко освещена газом, по тротуарам мелькали прохожие, посередине неслись большие и маленькие экипажи.

Допив свой чай, Бертольди взялась за бурнус и сказала:

- Ну, вы сидите тут, а я отправлюсь, разыщу кого-нибудь из наших и сейчас буду назад.

- Пожалуйста, поскорее возвращайтесь, - проговорила Лиза.

- Вы боитесь?

- Нет... а так, неприятно здесь одной.

- Романтична!

- Это вовсе не романтизм, а кто знает, какие тут люди.

- Что ж они вам могут сделать? Вы тогда закричите.

- Очень приятно кричать.

- Да это в таком случае, если бы что случилось.

- Нет, лучше пусть ничего не случается, а вы возвращайтесь-ка поскорее. Тут есть в двери ключ?

- Непременно.

- Вы посмотрите, запирает ли он?

- Запирает, разумеется.

- Ну попробуйте.

Бертольди повернула в замке ключ, произнесла: "факт", и вышла за двери.

Лиза встала и заперлась.

Инстинктивно она выпила остывшую чашку чаю и начала ходить взад и вперед по комнате.

Комната была длиною в двенадцать шагов.

Долго ходила Лиза.

На улице движение становилось заметно тише, прошел час, другой и третий. Бертольди не возвращалась.

Кто-то постучал в двери.

Лиза остановилась.

Стук повторился.

- Что здесь нужно? - спросила Лиза через двери.

- Прибор.

- Какой прибор?

- Чайный прибор принять.

- Это можно после; я не отопру теперь, - ответила Лиза и снова стала ходить взад и вперед.

Прошло еще два часа.

"Где бы это запропала Бертольди?" - подумала Лиза, зевнув и остановись против дивана.

Она очень устала, и ей хотелось спать, но она постояла, взглянула на часы и села.

Был третий час ночи.

Теперь только Лиза заметила, что этот час в здешнем месте не считается поздним.

За боковыми дверями с обеих сторон ее комнаты шла оживленная беседа, и по коридору беспрестанно слышались то тяжелые мужские шаги, то чокающий, приятный стук женских каблучков и раздражающий шорох платьев.

Лиза до сих пор как-то не замечала этого, ожидая Бертольди; но теперь, потеряв надежду на ее возвращение, она стала прислушиваться.

- Это какие ж порядки? - говорил за левою дверью пьяный бас.

- Какие порядки! - презрительно отзывалась столь же пьяная мужская фистула.

- Типерь опять же хучь ба, скажем так, гробовщики, - начинал бас. - Что с меня, что типерь с гробовщика - одна подать, потому в одном расчислении. Что я, значит, что гробовщик, все это в одном звании: я столарь, и он столарь. Ну, порядки ж это? Как типерь кто может нашу работу супроть гробовщиков равнять. Наше дело, ты вот хоть стол, - это я так, к примеру говорю, будем располагать к примеру, что вот этот стол взялся я представить. Что ж типерь должон я с ним сделать? Должон я его типерь сперва-наперво сичас в лучшем виде отделать, потом должон его сполировать, должон в него замок врезать, или резьбу там какую сичас приставить...

- Что говорить! - взвизгнула фистула. - Выпейте-ка, Петр Семенович.

Слышно, что выпили, и бас, хрустя зубами, опять начинает:

- А гробовщик теперь что? Гробовщика мебель тленная. Он посуду покупает оптом, а тут цвяшки да бляшки, да и сто рублей. Это что? Это порядки называются?

- Что говорить, - отрицает фистула.

- Нет, я вас спрашиваю: это порядки или нет?

- Какие порядки!

- С гробовщиков-то и с столарей одну подать брать - порядки это?

- Как можно!

- A-а! Поняли типерь. Наш брат, будь я белодеревной, будь я краснодеревной, все я должон работу в своем виде сделать, а гробовщик мастер тленный. Верно я говорю или нет?

- Выпьемте, Петр Семенович.

- Нет, вы прежде объясните мне, как, верно я говорю или нет? Или неправильно я рассуждаю? А! Ну какое вы об этом имеете расположение? Пущай вы и приезжий человек, а я вот на вашу совесть пущаюсь. Ведь вы хоть и приезжий, а все же ведь вы можете же какое-нибудь рассуждение иметь.

За другою дверью, справа, шел разговор в другом роде.

- Простит, - сквозь свист и сап гнусил сильно пьяный мужчина.

- Нет, Баранов, не говори ты этого, - возражал довольно молодой, но тоже не совсем трезвый женский голос. - Нашей сестре никогда, Баранов, прощенья не будет.

- Врешь, будет.

- Нет, и не говори этого, Баранов.

- А впрочем, черт вас возьми совсем.

- Да, не говори этого, - продолжала, не расслушав, женщина.

Послышался храп.

- Баранов! - позвала женщина.

- М-м?

- Можно еще графинчик?

- Черт с тобою, пей.

Женщина отворила дверь в коридор и велела подать еще графинчик водочки.

В конце коридора стукнула дверь, и по полу зазвенела кавалерийская сабля.

- Номер! - громко крикнул голос.

Лакей побежал и заговорил что-то на ходу.

- Какая такая приезжая? - спросил голос.

- Ей-Богу-с приезжая.

- Покажи нам ее!

- Нет-с, ей-Богу-с, настоящая приезжая, и паспорт вон у меня на шкафе лежит.

- Врешь.

- Нет, ей-Богу-с: вот посмотрите.

Лиза слышала, как развернули ее институтский диплом и прочитали вслух: "дочь полковника Егора Николаевича Бахарева, девица Елизавета Егоровна Бахарева, семнадцати лет".

- Одна? - спросил голос тише.

- Теперь одна-с, - отвечал лакей.

- А с кем приехала?

- Тоже, должно, с подругою, да та уехала куда-то с вечера.

- Ты завтра за ней помастери.

- Слушаю-с.

- Ну, а теперь черт с тобою, давай хоть тот номер.

Мимо Лизиных дверей прошли сапоги в шпорах, сапоги без шпор и шумливое шелковое платье.

У Лизы голова ходила ходуном.

"Где я? Боже мой! Где я? Куда нас привезли!" - спрашивала она сама себя, боясь шевельнуться на диване.

А свечка уже совсем догорала.

- Так вот ты, Баранов, и сообрази, - говорил гораздо тише совсем опьяневший женский голос. - Что ж она, Жанетка, только ведь что французинка называется, а что она против меня? Тьфу, вот что она. Где ж теперь, Баранов, правда!

- Нет, вы теперь объясните мне: согласны вы, чтобы гробовщики жили на одном правиле с столарями? - приставал бас с другой стороны Лизиной комнаты. - Согласны, - так так и скажите. А я на это ни в жизнь, ни за что не согласен. Я сам доступлю к князю Суворову и к министру и скажу: так и так и извольте это дело рассудить, потому как ваша на все это есть воля. Как вам угодно, так это дело и рассудите, но только моего на это согласия никакого нет.

Огарок догорел и потух, оставив Лизу в совершенной темноте. Несколько минут все было тихо, но вдруг одна дверь с шумом распахнулась настежь, кто-то вылетел в коридор и упал, тронувшись головою о Лизину дверь.

Лиза вскочила и бросилась к окну, но дверь устояла на замке и петлях.

В коридоре сделался шум. Отворилось еще несколько дверей. Лакей помогал подниматься человеку, упавшему к Лизиной комнате.

Потом зашелестело шелковое платье, и женский голос стал кого-то успокоивать.

- Нет, это не шутка, - возражал плачевным тоном упавший. - Он если шутит, так он должен говорить, что он это шутя делает, а не бить прямо всерьез.

- Душенька штатский, ну полноте, ну помиритесь, ну что вам из-за этого обижаться, - уговаривало шелковое платье.

- Нет, я не обижаюсь, а только я после этого не хочу с ним быть в компании, если он дерется, - отвечал душенька штатский. - Согласитесь, это не всякому же может быть приятно, - добавил он и решительно отправился к выходу.

Шелковое платье вернулось в номер, щелкнуло за собою ключом, и все утихло.

Трепещущая Лиза, ни жива ни мертва, стояла, прислонясь к холодному окну.

Уличные фонари погасли, и по комнате засерелось.

Лиза еще подождала с полчаса и дернула за сальную сонетку.

Вошел заспанный коридорный в одном белье.

Лиза попросила себе самовар.

Через час явился чайный прибор, но самовара все-таки не было.

Вид растерзанного лакея в одном белье окончательно вывел Лизу из терпения.

Она мысленно решила не пить чаю, а уйти куда-нибудь отсюда, хоть походить по улице.

В этих соображениях она попросила дать ей адрес гостиницы и тихо опустилась в угол дивана.

Усталость и молодость брали свое. Лизу клонил сон.

Чтобы не заснуть, она взяла выброшенную Бертольди из сака книжку. Это было Молешотово "Учение о пище".

Лиза стала читать, ожидая, пока ей дадут адрес, без которого она, не зная города, боялась выйти на улицу.

"Ничто не подавляет до такой степени наши духовные силы, как голод. От голода голова и сердце пустеют. И хотя потребность в пище поразительно уменьшается при напряженной духовной деятельности, тем не менее ничего нет вреднее голода для спокойного мышления. Потому голодный во сто раз сильнее чувствует всякую несправедливость, и, стало быть, не прихоть породила идею о праве каждого на труд и хлеб. Мудрость и любовь требуют обсудить всякий взгляд, но мы считаем себя обязанными неотразимую убедительность фактов противопоставить той жестокой мысли, по которой право человеческое становится в зависимость от милости человеческой". - "Нельзя, нельзя мечтать, как Помада... - шепчет Лиза, откидывая от себя книгу. - Мне здесь холодно, я теперь одна, на всю жизнь одна, но Бог с ними со всеми. Что в их теплоте! Они вертятся вокруг своего вечного солнца, а мне не нужно этого солнца. Тяжело мне и пусть..." - Лиза взяла маленький английский волюмчик "The poetical works of Longfellow" ["Поэтические произведения Лонгфелло" (англ.)] и прочла:

"В моей груди нет иного света, и, кроме холодного света звезд, я вверяю первую стражу ночи красной планете Марсу.

Звезда непобедимой воли, она восходит в моей груди: ясная, тихая и полная решимости, спокойная и самообладающая.

И ты также, кто бы ни был ты, читающий эту короткую песню, если одна за другой уходят твои надежды, будь полон решимости и спокоен.

Не пугайся этого ничтожного мира, и ты скоро узнаешь, какое высокое наслаждение страдать и быть крепким духом".

Лиза опять взяла Молешота, но он уже не читался, и видела Лиза сквозь опущенные веки, как по свалившемуся на пол "Учению о пище" шевелилась какая-то знакомая группа. Тут были: няня, Женни, Розанов и вдруг мартовская ночь, а не комната с сальной обстановкой. В небе поют жаворонки, Розанов говорит, что

Есть сила благодатная
В созвучье слов живых.

Потом Райнер. Где он? Он должен быть здесь... Отец клянет... Образ падает из его рук... Какая тяжкая сцена!.. "Укор невежд, укор людей"... Отец! отец!

- Бахарева! что с вами? Чего вы рыдаете во сне, - спрашивает Лизу знакомый голос.

Она подняла утомленную головку.

В комнате светло. Перед ней Бертольди развязывает шляпку, на полу "Учение о пище", у двери двое незнакомых людей снимают свои пальто, на столе потухший самовар и карточка.

- Ревякин и Прорвич, - произнесла Бертольди, торжественно показывая на высокого рыжего угреватого господина и его замурзанного черненького товарища.

Заспавшаяся Лиза ничего не могла сообразить в одно мгновение. Она закрыла рукою глаза и, открыв их снова, случайно прежде всего прочла на лежащей у самовара карточке: "В С.-Петербурге, по Караванной улице, № 7, гостиница для приезжающих с нумерами "Италия".

Прорвич и Ревякин протянули Лизе свои руки.

Н.С. Лесков. Некуда. Книга первая. Н.С. Лесков. Некуда. Книга третья.


Впервые опубликовано: "Библиотека для чтения". 1864. №№ 7-8.

Лесков Николай Семёнович (псевд. Лесков-Стебницкий; М. Стебницкий) (1831 - 1895) русский писатель, публицист.


Вернуться в библиотеку

На главную