| ||
|
I. — Нет, скажите ради Бога, зачем тогда Нина Александровна поехала с вами на охоту? Есть хоть какой-нибудь человеческий смысл в подобной нелепой затее? Женщина — создание во всяком случае деликатное, и вдруг этакое кровожадное удовольствие, как охота... Извините меня, mesdames, но я несогласен! Да, я протестую, чтобы женщины ездили на охоту... Даже, если на то пошло, то я издал бы закон, что женщине воспрещается даже прикасаться к огнестрельному оружию. Да-с... Впрочем, я, конечно, отвлекаюсь в сторону. Еще одна маленькая оговорка: я человек очень скромный и если считаю себя в праве рассказать этот эпизод, то только потому, что из участников этой охоты никого уже не осталось в живых, следовательно никто даже косвенно не может быть на меня в претензии. Увы, все это происходило очень давно... Право, мне даже делается грустно при одной мысли, что нет уже на свете и Нины Александровны (перламутровые глаза, ножка богини, ямочки на щеке от каждой улыбки и т.д.), и Свенторжецкого (шестифутовый молодец с рыжими усами и волчьим взглядом), и мирового посредника Тюрина, и двух братьев Мешковых, и лесничего Эйгера... Да, никого нет, все отправились в ту экспедицию, из которой не возвращаются. Странное совпадение — именно: Нина Александровна умерла в один год с Свенторжецким... Пусть материалисты и скептики говорят что угодно, а я верю в предчувствия. Нина Александровна еще тогда говорила, что Свенторжецкий — роковой человек. Оно так и вышло: он умер на масленице в четверг, а она в четверг на первой неделе поста. Впрочем, я опять забегаю вперед — это моя дурная привычка, за которую доставалось мне еще с ...ском драгунском полку. Еще одно и последнее отступление: вы, вероятно, уже догадываетесь, что все мы были влюблены в Нину Александровну,— так и было в действительности, хотя каждый самым тщательным образом скрывал от других это щекотливое обстоятельство. Впрочем, и винить нас нельзя: я был человек холостой, Свенторжецкий разошелся с женой, Тюрин жил с чужой женой, братья Мешковы — вдовцы. Лесничий Эйтор менял свои привязанности, как молодой месяц, пока не кончил собственной горничной, на которой впоследствии и женился,— он один не был влюблен в Нину Александровну, и то потому, что она приходилась ему родной сестрой. Теперь, кажется, все. — Поедемте на линялых косачей, господа,— предложил за обедом Эйгер.— Погода отличная. Мы собрались у Эйгера и обедали, нам всегда, очень весело, потому что председательствовала сама Нина Александровна, заменявшая хозяйку дома. Было и выпито,— одним словом, все в порядке, а Нина Александровна, как говорится, разошлась. Раньше она немножко кокетничала со старшим Мешковым, а сегодня проявляла особенную благосклонность к Свенторжецкому. Предложение хозяина всем очень понравилось. — А вы неужели тоже поедете? — спросила Нина Александрова Тюрина, на которого обыкновенно не обращала никакого внимания. — И я поеду,— ответил Тюрин. — Что же вы будете там делать? — Буду стрелять... — Хорош стрелок!.. Мешок с овсом какой-то, а туда же на охоту... Господа, я в таком случае сама еду. Да, еду... Лучше и не спорьте! Не только еду, но к буду стрелять... Меня Вараксин (ваш покорный слуга) учил, как держать ружье, как заряжать, а попадать я уж буду сама. Все это было сказано таким задорным, вызывающим тоном, хотя никто и не думал спорить, а напротив — все, пожалуй, были рады, за исключением, может быть, меня. Хорошенькая бабенка кому же помешает, а я не любил только одного: охота так охота, с приличной выпивкой и закуской, с анекдотом. Да... А тут слова нельзя сказать: говори да откусывай. Вообще стеснение, как хотите, а где стесняешься, там нет и удовольствия. Конечно, я прав, и вы поймете мои мысли. — Нина, ведь это очень трудная охота,— по-братски предупреждал Эйгер.— Косачи прячутся теперь по трущобам... Придется лезть в чащу, в болота... Тебе будет трудно. Если бы Эйгер не сделал этого возражения, Нина Александровна, вероятно, и осталась бы, но теперь она решала вопрос уже бесповоротно: «А, вы не хотите, чтобы я ехала, так вот на зло вам всем поеду... Поеду, поеду, поеду!..» Кстати у нее заранее был приготовлен и охотничий мужской костюм, т.е. бархатные шальвары, бархатная поддевка, голубая шелковая рубашка, лакированные охотничьи сапоги и чертовски хорошенькая серая шляпка с орлиным пером. Если говорить правду, так Нина Александровна, вероятно, и на охоту собралась только затем, чтобы показать свой мужской костюм. Женщины тщеславны, и Ларошфуко (а может-быть, и не онъ) сказал, что, если бы изобрести удачный костюм для приговоренных к смертной казни, то много нашлось бы охотниц идти на плаху, чтобы только примерить этот костюм. — А что такое линялые косачи?— спрашивала Нина Александровна, еще не выходя из-за стола.— Почему линялые? — Потому что весной косачи имеют привычку линять... — Это не ответ! Почему именно весной и именно косачи?.. Свенторжецкий начал объяснять, что такое весеннее брачное оперение, а когда дошел до тока, то окончательно заврался и под конец замолчал самым дурацким образом. Это вышло так смешно, что хохотал даже Тюрин, говоря между нами — набитый дурак. Он, представьте себе, не верил даже тому, что земля вертится и что она такая же круглая, как его глупая голова. II. Итак, едем... Мужчины уехали на линейке, а я попал в экипаж к Нине Александровне. Она сама этого пожелала... Боже, как она была мила, и я не знаю другой женщины... впрочем, это в сторону и к делу не относится. На козлах рядом с кучером сидел Ипат, любимый лесообъездчик Эйгера. Это был самый обыкновенный взлохмаченный мужичонка, ходивший на медведя с одним ножом. Дорогой он все потряхивал головой и чесал затылок. — Ипат, ты что это головой-то трясешь, как мячом? — Да так, вашебродие... Местечко-то выбрали барин не совсем ладное: «Косые Ложки» прозывается. — Да чем оно неладное сделалось? Далеко, что ли? — Далеко-то оно не далеко, всего верстов с двенадцать, а та в ём причина, что глаза быдто отводит... Блуживал я по этим «Косым Ложкам» не однова. Конечно, все это глупости: Ипат знал лес на сто верст, в которую угодно сторону, как свои пять пальцев. — Куда же отводит глаза?— спрашивала Нина Александровна. — А уж куда доведется, барыня... — И тебе отводило? — Случалось. Кто испытывал удовольствие путешествовать с хорошенькой женщиной, тот поймет, что я находился в прекрасном расположении духа, хотя и должен был обдумывать некоторые фразы, прежде чем сказать их. Что делать, скверные привычки «старого солдата» сказывались... А Нина Александровна так весело смеялась всю дорогу, болтала без умолку и не давала мне ни одной минуты покоя. Мое удовольствие увеличивалось еще завистью ехавших на линейке. К «Косым Ложкам» с торной дороги вела чуть заметная повертка, что-то в роде покосной дороги. Версты чрез две открылась лужайка, точно нарочно созданная для охотничьего привала. Загорелся костер, застучал топор, потянуло дымком — одним словом, вся поэзия таких охотничьих стоянок была налицо. Стояла вторая половина июня, и косачи должны были бы «сдаться в ягодники», но лето было холодное, и они держались по речным уремам, в кочкарнике и вообще в лесной крепи. На жировке попадались только исключения. На привале Нина Александровна сделала под моим руководством пробу легонькой бельгийской двухстволки,— мы бросали свои шапки, а она стреляла. Из всех этих шапок пострадала одна шляпа Свенторжецкого. Собаки лаяли и подавали падавшую мишень. Охота началась по плану. Эйгер определил всем, кто и куда должен идти. — А главное, не упускай из виду Нины Александровны,— строго внушал он, грозя Ипату пальцем.— Понял? — Как не понять, вашебродие... — Куда она, туда и ты... Понял?.. Ипат чесал затылок и косился на лесистую горку, разделявшую «Косые Ложки». — Только и местечко!— ворчал Ипат, когда Эйгер отошел. Сказано — сделано. Все имели такой вид, что заняты предстоящей охотой, а в сущности следили за Ниной Александровной, которая кокетничала своим мужским костюмом. Так и разошлись. Хорошо... Иду я по своей линии, бок-о-бок с Ипатом, и решительно ни на что не обращаю внимания: говоря между нами, охотником настоящим я уже не был тогда, да и послеобеденные прогулки по чертолому — мое почтение... Попалось каких-то два линялых косача, собака стойку, а я пропуделял. Слышу, влево от меня хлоп-хлоп. По голосу слышу, что Нина Александровна тешится по моим косачам. Еще где-то хлопнул выстрел... Только и проклятое местечко эти Косые Ложки, недаром Ипат ругал их! Болото не болото, а чорт знает что... Главное, все вперед поманивает,— впереди-то лучше все кажется. Ей-Богу, не лгу! Сколько время прошло — не умею сказать, но вижу я, что можно вернуться к стану. Солнце уже за лесом. Повернул. Иду. Вдруг навстречу бежит Свенторжецкий и еще издали руками машет. — Не видали Нины Александровны? — Нет, она вот в этой стороне с Ипатом... — Позвольте, да вы куда теперь-то идете? — На стан... — Перекреститесь, батенька! Как раз наоборот, я иду на стан... Одним словом, это все равно, а дело в том, что Нина Александровна заблудилась. Вон Ипат бежит. Действительно, бежит наш Ипат и тоже руками машет. Вот тебе раз... Если я заблудился, так Нину Александровну Бог простит. Собрались мы втроем и устроили совет, как быть: надо выручать нашу Диану. Ипат молчит, а сам такой растерянный — боится Эйгера. — Все на глазах ее держал, а тут как скрозь землю провалилась эта самая Нина Александровна... Ужо задаст мне барин за нее!.. Только и местечко... Тьфу! Посоветовались и разошлись на три стороны, чтобы кругом обойти Нину Александровну. Некуда ей деваться... Хорошо. Слышу, кто-то уж кличет ее: это Эйгер хватился сестры. Слышу, заорал Свенторжецкий, а Нина Александровна ни гу-гу. Крикнул я несколько раз — тоже. Скверно. Главное, солнце уже начало садиться, холодком потянуло. Пошел я быстрее, чтобы свою линию обогнуть и сойтись с Ипатом. Иду и вижу, что в стороне этак блеснула как будто поляна, а на поляне как будто Нина Александровна. Я туда — она от меня. Я кричу, а она бросила ружье и уже совсем бегом... Что за диво такое? Может быть, я помешал, чорт возьми, но честью вас уверяю, что она на поляне была совершенно одна. Бежали, бежали, наконец я ее догнал. — Нина Александровна, голубушка, да ведь мы с ног сбились, искавши вас!.. Остановилась, смотрит на меня, молчит, а сама вся трясется. Потом уж и говорит, что приняла меня за бродягу. — Что же,— говорю я,— вы на голос-то не откликались? Уверяет, что откликалась. Конечно, женский голос слабее, так мы могли и не слыхать. А я, знаете, доволен, что первый отыскал Нину Александровну, и совсем развеселился, точно приз получил. III. — Послушайте, я ужасно устала,— призналась Нина Александровна.— Едва ноги передвигаю. — Присядемте отдохнуть, а то давайте я вас на руках понесу... — Вы с ума сошли? Вижу, действительно, моя барыня совсем раскисла: ни папы ни мамы, как говорится. Присели, отдохнули, надо идти, а она не может. Что мне с ней делать? Вот положение, скажу я вам, а в лесу уж совсем начало темняться. Мало этого: сидит моя Нина Александровна и вдруг как заплачет. Что такое? — Боюсь.. — Кого? — Медведей боюсь, бродяг боюсь... — А я-то на что, голубушка? — Да, я и забыла... Не обращайте внимания на меня: это нервы. Как это вам понравится? А время идет... Слышу, кричит Свенторжецкий — я ему отвечаю. Откликнулся и идет на мой голос. Вдвоем все-таки легче, авось что-нибудь придумаем: на носилках нашу Диану вынесем из болота... Кричу я, знаете, а Свенторжецкий все ближе и ближе. Совсем у меня отлегло от сердца. Маленький охотничий казус, общий смех, шутки и хороший ужин. Только что бы вы думали: не дошел Свенторжецкий до нас всего каких-нибудь шагов двести и вдруг повернул назад. Я ему кричу, а он прет назад, и конец тому делу. Что такое? Тут я, знаете, вышел из себя и сказал такое словечко, что моя Диана опять в слезы. — Вы гадкий человек, отвратительное создание. Наконец вы меня компрометируете. Как это вам нравится? А в лесу темно, чорт возьми. Нечего делать, развел огонек, посадил Диану к огню, а сам опять кричат. Я кричу, а мне откликаются уже несколько голосов: очевидно, все ищут Нину Александровну по этим проклятым «Косым Ложкам». Охрип я совсем, аппетит анафемский, пить хочется — тьфу!.. Слышу, Ипат совсем близко, потом Эйгер с другой стороны бредет. Прекрасно... И опять то же самое, как и Свенторжецкий: подошли и вернулись. Это уж, знаете, меня взорвало окончательно, а моя Диана спрашивает меня: — Послушайте, у меня голова разболелась от вашего крика... Будет вам. Вы любите бульон с гренками? Да? И ветчину тоже? А как хорошо было бы теперь выпить чашку чаю с густыми сливками... Я захватила с собой и колбасы, и сыру, и половину индейки, но все это там осталось... Мне ужасно есть хочется. Смотрю: слезы. Прекрасно... А я уж чувствую, что у меня и глотку перехватило от крика, как у хорошего цепного пса. Главное, оставить ее нельзя: боюсь, и кончено. Ночь засвелтела, в болоте сырость, надо огонь поддерживать, а я уже сам из сил выбился. Так-с... Сидим мы таким манером около огонька, смотрю я на свою Диану и думаю: «И что хорошего мы все находили в ней? Решительно ничего нет интересного,— самая обыкновенная бабенка и далеко не первой молодости даже». Тут мне в первый раз мысль в голову пришла: «Что она такое в самом деле — настоящая девица? мужняя жена, разводка или вдовица?» Этим как-то раньше никто не интересовался: Нина Александровна — и все тут. — Вы, пожалуйста, не волнуйтесь!— успокаивает она меня.— Ну что ж такое, переночуем здесь, а утром выйдем... Не век же нам в лесу оставаться. Могу сказать, выдалась хорошая ночка! Душу из меня всю вымотала вот эта самая Нина Александровна: то ей холодно, то жарко, то она пауков боится (это в лесу-то пауки!), то заставляет ей что-нибудь рассказывать. И сама болтает со мной... Пока мы так сидели, несколько раз опять подходили к намъ: сначала младший Мешков, потом Свенторжецкий — подойдут и вернутся. Просто, попали мы в какое-то заколдованное место. — Помните, вы смеялись давеча над Ипатом?— донимает меня Нина Александровна.— Вот теперь и казнитесь... Вперед будете знать, как глаза отводит!.. Знаете, давеча мне показалось, когда я побежала от вас, что это были не вы, а Свенторжецкий. — Да ведь вы сказали, что приняли меня за бродягу? — Нисколько! А испугалась я Свенторжецкого потому... потому... одним словом, он мне немножко нравится, а тут одни в лесу... я в таком костюме... Вот так комплимент отвесила: Свенторжецкий нравится, и поэтому она испугалась его, а меня, вероятно, считала за какой-то чурбан... Merci! Хоть кому не поздоровится от такой откровенности, тем более, что я с своей стороны имел глупость думать... ну, да это к делу не относится. Нет, в самом деле, что она такое: девица или дама? Как будто и так и этак, а в сущности ничего не разберешь. Раздумавшись, я пришел к заключению, что мое положение очень скверное; вернемся мы завтра домой, и мне проходу не дадут разными намеками да шуточками, а я тут разыгрываю какого-то Иванушку-дурачка. Одним словом, даже обидно. — Послушайте, вы были когда-нибудь влюблены? — Да, немножко так... — А кто она: девушка или женщина? Блондинка, брюнетка? — Она? Как вам сказать... Просто, она была легкомысленная женщина, потому что не могла отвечать на серьезное чувство. — А глаза какие у ней были? — Глаза?.. — Надеюсь, не слепая же она была?.. А вам нравятся глаза у Свенторжецкого? Вообще в нем есть что-то такое особенное, какая-то сила... Вы замечали?.. — Гм... да.... И так до белого света!.. Хорошо еще, что июльские ночи короткие. Когда рассвело, первое, что бросилось мне в глаза — это дым, который валит очень недалеко от нашей стоянки. Вглядываюсь пристальнее — да ведь это с той стороне, где наш стан. Разбудил я мою Диану, и мы отправились на дым, а через полчаса были на месте. Что же оказалось: всем слышалось, что я кричал со стана — выйдут на стан, а меня там нет, и мой голос с другой стороны наносит. Чорт знает, что такое получилось! А Тюрин имел нахальство даже итти и проверить мое показание, точно я кого-то обманывал. Но всего больше поразил меня сам Эйгер. Этот хороший товарищ и милейший человек отвел меня в сторону и проговорил гробовым тономъ: — Я удивляюсь одному: за кого вы нас всех принимаете? Другие как хотят, а я не позволю, чтобы имя моей сестры служило мишенью для острот и двусмысленных намеков. — Послушайте, да я-то при чем тут? Чистая случайность... — Вы желаете повторить свою сказку? Это могла придумать Нина Александровна в свое оправдание, а вы-то стыдитесь повторять подобные небылицы... И т.д., и т.д., и т.д. Одним словом, через два дня я сделал предложение Нине Александровне, причем имел удовольствие узнать, что она вдовушка. Через полгода Нина Александровна была уже m-me Вараксина, а еще через полгода она бежала с Свенторжецким. Дело прошлое, и я теперь могу отнестись ко всему совершенно беспристрастно, а потому и спрошу вас, была ли хоть какая-нибудь логическая связь в поступках Нины Александровны? Никакой!.. Да и вообще, если разобрать, так и вся-то наша жизнь не что иное, как те же «Косые Ложки», по которым мы постоянно блуждаем вкривь и вкось. 1893 Опубликовано: Д.Н. Мамин-Сибиряк. Полное собрание сочинений. Том XI. Авторский сборник, часть собрания сочинений. Пг.: Товарищество издательского и печатного дела А.Ф. Маркс, 1917.
Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк (1852-1912) - русский писатель-прозаик и драматург. | ||
|