| ||
|
I. В жарком летнем воздухе мерно и гулко носятся удары церковного колокола. Что-то такое торжественно-зовущее проносится в колеблющейся волне этих звуков, замирающих у подножия лесистых гор, обступивших N-ский завод. Кругом всего селения обошли эти горы, и церковь стоит на горе. На каждый удар воскресного колокола в горах откликается чуткое эхо. Оно подхватывает замирающий звук и уносит по блестящей глади узкого и глубокого заводского пруда в ущелье, где торжествующий праздничный гул и замирает окончательно изнемогающе-примиренной нотой, какую дает порвавшаяся струна. На призывные звуки медленно бредет рабочий люд со всех сторон, преимущественно старики и женщины,— мужики в поле, на базаре или около волости. Около церковной ограды сделаны деревянные лавочки, на которых богомольцы отдыхают. Целый ряд типичных старческих лиц с окладистыми бородами и общей печатью благообразной великорусской старости. В N-ском заводе население «пригонное», «расейское», что заметно еще и сейчас, как по певучему говору, так особенно по спокойному выражению этих широких великорусских лиц. В них нет вороватой юркости кровного сибиряка и, главное, нет этого хватающего, хищнического выражения глаз. Молодежь измельчала, выродилась, как вырождается на полях хорошее зерно, а старики сохранились. Заводские парни давно щеголяют в спинджаках и картузах, а здесь широкие халаты, армяки и «расейские» шляпы-гречневики. На лавочках разместилось таких славных стариков человек тридцать, и все как на подбор. Конечно, по этим экземплярам ошибочно было бы сделать заключение, что все «расейские» были такими же богатырями или что в доброе старое время народ был много крупнее нынешнего,— вернее сказать, что на лавочках сидели те богатыри, которых не могла сломить каторжная заводская работа. Все слабое и бессильное давно перемерло, а остались только вот эти инвалиды огненной, рудниковой, куренной и разной другой заводской страды. Я с особенным почтением смотрю на уцелевших счастливцев рабочей армии и подсаживаюсь к ним на лавочку. Несколько гречневиков раскланиваются,— это рабья заводская привычка,— при виде городского костюма. Кровный сибиряк не ломает шапки, потому что не переживал крепостного права, когда каждый картуз являлся грозным начальством. Мое появление не вызывает обычных вопросов: кто? откуда? по какому делу? и т.д., как спросят вас где-нибудь на пароходе или железной дороге. Ответ здесь готов впередъ; барин, т.е. человек, который швыряет несчитанными деньгами, ездит в троечном экипаже и вообще живет в полную свой волю. Колокол гудит, подходят новые старички, и наши лавочки заняты сплошь. Изредка обменяются короткой фразой, и опять праздничная тишина. Общее внимание сосредоточивается на базаре, где отдельными кучками галдит прибывающий народ. Торговля идет в нескольких деревянных лавчонках, да около весов стоят два воза с огурцами — вот и все. А поговорить есть о чем: овсы нынче плохие — выгорели от засухи, мука ржаная к рублю подходит. Плохое лето у всех на уме, я мои старички угнетенно вздыхают, подавленные целым строем хозяйственных забот. У зимы брюхо велико... Как-то перебьются лошадные мужики, как управятся бабы с разной домашней скотиной, которая к голодному году ест вдвое. Старики грустно качают головами, вздыхают и внимательно прислушиваются, как галдит народ на базаре. Какая-то грустная нотка слышится во всем, как тяжелое предчувствие неминучей беды, висящей в воздухе. — Как-то добрые люди по другим протчим местам?.. — А везде народа прижался: засуха обошла кругом. Эти отрывочные разговоры приходилось дополнять собственным воображением и уже таким образом восстановлять органическую связь между отдельными фразами, тем более, что основная мысль в мужицком разговоре редко выставляется прямо, а только подразумевается. Я люблю вслушиваться в такие разговоры, где говорят, кажется, решительно обо всем, кроме того, что нужно, а на поверку выходить как-то так, что люди успели столковаться между собой и отлично поняли друг друга. Между прочим, наблюдая галдевшую на базаре толпу, я заметил одного мужика, который стоял на пригорке совершенно неподвижно и глядел в одну сторону. Никто не обращал на него внимания, и он в свою очередь точно не замечал никого. И одет он был особенно в какой-то белый больничный халат, на голове войлочная белая башкирская шляпа, и даже на руках белые рукавицы. — А это кто такой стоит?— спросил я у старика-соседа, указывая на неподвижного белого мужика. — Где? Этот-то... а Ефим наш будет. — Зачем же он тут стоит? — Да уж так, видно... Несообразный человек, одним словом, неплательщик Согласие такое у нас есть... Ну, вот Ефим и стоит. Я кое-что слыхал об этой секте и даже читал, но видеть неплательщиков на случалось. Сосед оказался человеком словоохотливым, хотя тоже знал о неплательщиках очень немного; и раньше жили в N-ском заводе и сейчас живут. Особенного ничего не делают, а вот только податей не платят а по праздникам выходят на базар — постоят, пока идет служба, а потом по домам разбредутся. Несообразный народ, одним словом... Вот другие, кто в храм Божий идет, кто на базар, кто в волость, а они, как идолы, стоят на пригорке — и все тут. — Много их, неплательщиков-то? — Да дворов с двадцать наберется... — А в других местах есть? — Мало!.. Прежде-то их побольше было, а теперь умалились. Пауза. Мой собеседник внимательно следит за базарной суетой и потом оживленно говорит: — Вон и старуха Ефимова ползет... В синем понитке и платочек беленький на голове. Тоже стоять будет... Пока обедня идет, они все время будут стоять, в том роде, как идолы. Стоят и на восток глядят. Это у них в том роде выходит, как у нас молитва. Низенькая коренастая старушка степенно подошла к мужу и стала рядом. Пока на них никто не обратил внимания. — Что же, они смирные, эти неплательщики?— спросил я. — Ничего... Никого не трогают, о кроме того, когда, напримерно, крестный ход. Не любят и камнями бросают... Ну, их в карц уводят для такого случая. И хлопот нам было с этим вот Ефимом,— прибавил мой собеседник совсем другим тоном.— Страсть... Уж мы его били, били!.. — За что же вы его били? — Я в сотских ходил, так напримался с ним муки. Ну и волокешь его, как барана... Его бьют, напримерно, он молчит. Его дерут,— опять же молчит. Все равно зверь... Уж столько с ним хлопот было... Как-то мы возили его к начальству, значит, в другой завод, так такая битва была, не приведи Бог. — А он молчал? — Все одно, что березовый пень... Ведь мы-то не деревянные, тоже обидно в другой раз. Говорю: измаялись с ним, с идолом, дравши-то его. Да и нахальство тоже... С ним и говорить невозможно: ты ему свое, а он свое, хоть кол на голове теши. Занятый этим объяснением, я не заметил, как подошли другие неплательщики: теперь стояло уже целых три мужика и четыре бабы. Мужики выстроились в ряд, а за ними стояли бабы. Старуха, жена Ефима, стояла в первом ряду, рядом с мужем, а около нее маленькая девочка лет шести. Мужики были одеты в серые кафтаны и обыкновенные валяные шляпы, и бабы тоже. Выделялись из этой толпы своим костюмом только сам Ефим да его жена-старуха. — Теперь вся фамилия в полном сборе,— объяснял мой собеседник.— Рядом-то с Ефимом, по левую руку стоит,— значит, зять Ефима, Иван, а за ним евоная жена, молоденькая бабочка. Девчурка-то ихняя... Третий мужик, значит, староста, а за ним евоная сестра,— они в таком роде, как муж и жена. И говорить-то так неподобно... Вот они какие, неплательщики-то... Ни поста, ни иконы, ни жены, ни подати — ничего не желает знать. Станешь им говорить, молодым-то, так они тебе одно толмят: «нечистый дух, отвались!». Молодые-то не так еще осатанели, как Ефим-то, и разговаривают... У Ефима-то сын был, ну, его в солдаты забрили, не отдавали они, его силом взяли, а потом на службе солдат и выправился, а приходит домой — его опять Ефим-то по-своему захотел повернуть и первым делом всю солдатскую муницию спрятал. А сын-то не будь плох, ухватил корову да прямо на базар продавать. Сколь у них тогда греха было, и не обскажешь. Достиг солдат Ефима-то и муницию свою сполна получил. II. Мне хотелось поближе посмотреть на неплательщиков, но подойти к ним так, зря, как-то было неудобно. Всякое праздное и назойливое любопытство неуместно, а тут еще можно было получит лаконический ответ: «Нечистый дух, отвались!» Из затруднительного положения меня вывел какой-то господин в серой летней паре, шелковой белой фуражке и дымчатых больших окулярах. Он без всяких церемоний подошел к Ефиму и вступил в разговор. Это послужило сигналом: около неплательщиков сейчас же образовалась кучка любопытных. Как оказалось, господин в серой паре был свой земский человек, один из тех земских Микул Селяниновичей, каких воспел Д. Мордовцев в своем «Десятилетии русского земства». Воспользовавшись случаем, и я подошел к толпе. Сначала опишу предстоявших оригинальных сектантов. Глава секты, Ефим, был мужик лет пятидесяти, изможденный и сгорбленный, с сморщенным и желтым худым лицом, едва прикрытым жиденькой бородкой песочного цвета. В этом лице заслуживали внимания быстрые карие глаза, слегка щурившиеся, и сложенный к улыбку широкий рот,— чувствовалось что-то нервное и беспокойное в этом лице, то неуловимо-особенное, чем отличаются все обреченные люди. Старуха, жена Ефима, была типичнее. Низенькая, коренастая, она выглядела настоящим кочнем. Крупное, не по росту, старушечье лицо смотрело большими серыми глазами в упор, сморщенные губы были сложены решительно и даже несколько вызывающе. Ефим стоял с видом блаженненького, не обращая ни на кого внимания, а его старуха походила на птицу, приготовившуюся защищаться. Видимо, что она одна болела и душой и сердцем за все невзгоды своей маленькой общины и по капле отдает за нее свою старую кровь. — Ну, что же вы тут стоите, милые,— с ядовитой ласковостью говорил земский человек, франтовато останавливаясь перед развернутым строем сектантов.— Вон к обедне звонят, шли бы и молились, чем даром здесь торчать. Речь была обращена собственно к Ефиму, но старик упорно молчал, глядя куда-то через головы, и только его глаза сильнее прищурились. — И в самом деле шли бы,— поддержал земского человека голос из толпы. — Кто вы такие будете?— спрашивал земский человек. — Божии странники,— ответила старуха. — Так-с... А девочка чья? — Божья! — Все мы Божьи, старушка, только у всякого отец и мать полагаются. — Божья,— упрямо повторяла старуха и как-то залпом прибавила, точно выстрелила:— от Бога, Сына и Святого Духа мы не отступимся... И от истинного Божьего закона, и от святого града Ерусалима, и от всевышнего престола, и от морской глубины, и земной широты, и небесной высоты. А ты иди, куда шел, Божий человек... — Не отступимся от Духа Святого,— откликнулась долгоносая, изможденная бабенка с другого края, «сестра свово мужа».— Всем дано, а мы не отступимся... и от всех потомков вперед и назад. — Значит, и в Троицу верите?— допрашивал земский человек. Последовал резкий ответ в раскольничьем духе,— заговорил зять Иван, молодой, но болезненный мужик, у которого дергало все лицо. Он был весь какой-то серый, как и все остальные, и только выделялось необыкновенно подвижное лицо и его женски-крикливый голос. Земский человек прицепился сейчас же к нему. — Вот вы говорите, что веруете и в Бога, и в Сына, и в Св. Духа, а икон почему не признаёте? — Мы от Духа Божьего не отказываемся,— быстро отвечал Иван готовой фразой.— Ты вот зажмурился и ничего не видишь, а во мне Боговая искра... да. — У них все Святой Дух,— заговорил из толпы степенный мужик в суконном праздничном халате.— И икон не надобно. Святой-то Дух по избам, что ли, ходит у вас, Иван?.. — А ты погляди хорошенько около себя-то, так и увидишь Святого Духа,— ответил Иван без запинки.— Все вы зажмурились, а всем одно дано. — Они и молочное в пост потребляют,— заметил кто-то из толпы.— Другим пост, а им все розговенье. Пятниц и тех не знают. — Это ты верно: едим всегда одинаково,— согласился Иван,— потому что опять-таки все дано на потребу человеку: и земля, и вода, и лес. А ты вот посты-то разбираешь, а того не думаешь, что все на потребу человеку создано, только человека не ешь... — Кто тебя-то съел? — И сейчас едят... Посты разбирают, зажмурились, а живого человека не жаль. Рыбку-то ешь, да рыбака не ешь... — Коровенку у нас последнюю свели на подати,— вступилась старуха.— Тоже ребятишкам и молочка надо. Все взяли. А когда сына мово в солдаты брали, так руки и ноги ему связали. Их десять человек пришло, а он один... В службе-то все кости переломали ему. Ребятишки теперь сидят без молочка... Ефим взглянул на жену, и она сейчас же смолкла, только губы у ней дергало да на глазах выступили слезы. Возмущенный расправами Иван говорил торопливо и все старался обличит. Стоявший с ним рядом долгоносый мужик с маленькими серыми глазками время от времени дергал его за рукав и бормотал: — Иван, не цепляйся... Ишь, разыгрался. — А я скажу, завсегда скажу!— кричал Иван надтреснутым, плачущим голосом.— Теперь подати требовают... За что?.. Землю отымают... за что? Все Божье, всем одно дато... Святого Духа забыли, от Божьего закону отказались, табак все нюхают... — Иван, а Иван...— тихонько шепнула молодая женщина, стоявшая за ним, и тихонько дергала его за полу.— Не цепляйся, Иван. Ей было лет двадцать пять. Молодое, довольно симпатичное лицо являлось живым портретом старухи-матери, только оно было смягчено и молодостью и охватившим ее волнением. Особенно хороши были эти большие, ласковые и молящие глаза, полные женской заботы о муже, как бы он не сказал чего лишнего. Этот импровизированный диспут под открытым небом принял особенно ожесточенный характер, когда речь зашла о православной церкви и о предстоящей власти. Иван кричал с пеной у рта, подкрепляя свою речь набором готовых, стереотипных фраз о Духе Святом, о граде Ерусалиме и всевышнем престоле. Сдерживавший его третий мужик тоже не вытерпел и горячо вступился в спор, так как речь зашла о самом главном — о земле. — Ничья земля,— повторял он с особенной настойчивостью.— А кто над ей трудится, тому она и даст свой плод... Мало ли бы я захватил ее сколько и сказал: моя земля, а кто мне поверит? Я, что ли, ее сотворил? Божья земля... — А начальство не признаёшь? — Никакого начальства нет: в сердце у меня начальство... от Святого Духа. — А ежели, например, кто начнет обижать кого, тогда как без начальства-то? — Говорят тебе, дерево стоеросовое: Святой Дух... Все мы Божьи люди, и никакого начальства не сотворено особенно. Сами вы придумали себе начальство и землю расхватали... И скотина всякая тоже от земли питается. Сколько поробишь, столько и съешь. Это уж от Святого Духа... — Ты зажмурился и ничего не видишь!— кричал Иван. «Сестра свово мужа» вслушивалась в эти прения и время от времени повторяла с заученным азартом: — А мы от Святого Духа не отступимся... и от града Ерусалима и от всевышнего престола!.. Она являлась эхом старухи, которая первая высказала эту формулу. Вслушиваясь в эти споры, трудно было разобраться, в чем дело, да едва ли оно отчетливо сознавалось и самими сектантами, хотя они и стояли твердо на известных положениях, как понятие о ничьей земле, о неплатеже податей, о жизни по Святому Духу. Для меня ясно было только одно, что это была специально-заводская секта, возникшая в темную и кровавую эпоху приписных к заводам крестьян, когда на заводы сгоняли купленных мужиков со всей России. Они принесли сюда, в это царство огня и железа, свою рассейскую мысль о своей земле и затаили ее на все время крепостничества, а затем она приняла уже протестующую форму болезненного характера. Впрочем, сущность учения неплательщиков до сих пор остается совершенно неизвестной, за исключением нескольких консисторских духовных следствий и полицейских протоколов. Я только констатирую факт,— то, что видел и слышал,— не пускаясь в дальнейшие комментарии. Замечу кстати, что неплательщиками кое-что заимствовано от раскольников, как органическая ненависть к табаку и «щепоти», т.е. трехперстному сложению православного креста, хотя им бы, по смыслу приведенных выше разговоров, то и другое должно быть безразличным. III. В общем картина этого диспута настолько была характерна, что я от души пожалел о невозможности снять с нее фотографию,— и сектанты и публика так и просились на полотно. Такие живые проявления народного творческого духа приходится встречать не часто, а тут говорило все, начиная с костюмов и кончая позами, выражением лиц и жестами. Эти невидимые серые люди составляли центр картины, ея живое пятно, а остальная публика шла только на придачу, как приправа. Но и здесь выдвигались характерные лица, о которых стоит сказать. О земском человеке мы уже говорили. Он относился к сектантам свысока и покровительственно, как человек, привыкший иметь дело с «темнотой». Поспорив и дав несколько хороших советов, он исчез. Его место сейчас же заступил какой-то солдат, находившийся в подпитии. — Эй, вы, Божьи страннички, а как вы насчет денег полагаете?— приставал солдат к Ивану.— Ну, напримерно, я дам тебе целковый... Твой закон дозволяет его принимать? Иван пристально смотрит прямо в лицо вороватому солдату, станаясь разгадать устраиваемый последним подвох, но ничего не отвечает, — Известно, принимают,— поддакивает голос из толпы.— Ежели, например, за работу... — А от кого деньги-то?— торжествует солдат.— Разве они от Святого Духа? То-то вот вы, углопы, толковать беретесь, а смыслу в вас нет... Иван и третий мужик с азартом накидываются на солдата, и дело доходит до крупной перебранки. — Я вам покажу!— орет солдат.— Умнее других протчих захотели быть... А деньги тоже берете?.. Жена Ивана напрасно старается сдержать мужа, а потом ласково начинает уговаривать солдата: — Миленький, отстань... Ведь мы тебе не мешаем, а ты пристаешь. Ну и шел бы своей дорогой... Какие такие деньги ты увидел у нас: вот все мы тут, дома ничего не осталось. Хороши мы — для себя, худы мы — тоже для себя, а тебя ведь не трогаем, миленький. — А ты чего выставляешься-то: не с тобой говорят!— огрызается солдат.— Разве с бабами об таких предметах возможно рассуждение допускать? Где твое-то место бабье? Вместе с кошкой ты должна в избе сидеть, а не то чтобы при всем народе пасть растворять... С молочного-то в тебе много храбрости прибавилось!.. Солдат ядовито обругал баб и опять сцепился с мужиками. Он старался поднять их на смех, и одно время окружавшая толпа сдержанно хихикнула на какое-то ловкое солдатское колено. — Хорошо вам разговоры-то ваши разговаривать, когда податей с вас не спрашивается, значит, с заводских,— высчитывал он по пальцам.— Потому как обчество вносит сумму с общественного кабака за всех; а то поглядел бы я, как бы вы не отдали податей... Теперь начальство взять — тоже ваша полная неустойка выходит. В толпе пробивался ближе к сектантам какой-то старик с седенькой бородкой клинышком, но его не пускали вперед какие-то услужливые руки. — Ах, одно словечко сказал бы я солдату...— повторял старик, качая головой.— Братцы, пустите!.. Но бахвалившийся солдат уже встретил соперника в лиц молодого мастерового с «шадривым» лицом. Это был еще совсем молодой парень, одетый в «спинджак» и красную кумачную рубаху. — Солдат, отстань,— резко окрикнул он бахвала.— Чего пристал, как банный лист... — А тебе какое такое дело до меня?— огрызнулся солдат. — А вот такое... — Какое? — Пустой ты человек, вот что! Люди стоят, никому не мешают, ну и не лезь... — А ежели я, напримерно, в полном своем праве могу вполне соответствовать?.. — Да ведь ты, дурак, лезешь-то к ним! Обнял, как пес, и думаешь — ладно... Ежели ты хочешь узнать, зачем вот они стоят здесь, так ты и приди к ним на дом да и спроси честью, а не сгадом. Лаем-то немного возьмешь... Ты ежели обстоятельный человек, так спроси не на народе, а дома его. Может, он получше нас с тобой... — Ваня, это ты правильно...— подтвердил старик с седой бородкой клинышком, выставляя через плечи свою голову.— Здря солдат бахвалится. Из всей толпы невозмутимым оставался по прежнему один старик Ефим. Он только посмотрел своими прищуренными глазами на шадривого парня и пожевал сухими губами. Слова парня заметно подействовали на толпу, и послышался одобрительный шепот. Кто-то широко вздохнул, прислушиваясь к доносившемуся из растворенного окна церкви церковному пению. Солдат быстро исчез, как и земский человек. Из толпы перекрестным огнем сыпались на сектантов отдельные вопросы, но уже в примирительном духе: главные оппоненты ушли от греха в церковь. Иван заметно успокоился и, скрестив руки, смотрел сосредоточенно на восток, предоставив отвечать на вопросы третьему мужику. Время от времени крайняя бабенка с утиным носом с беспричинным азартом повторяла стереотипную фразу: — А мы от Святого Духа не отступимся, и от закона Божьего, и от святого града Ерусалима и престола всевышнего!.. Эти выкрикивания часто выходили совсем не к месту, и жена Ивана тянула товарку за полу. — А как мы полагаете насчет горного устава?— спросил в толпе какой-то прилично одетый господин с добродушным лицом. — Почитай сам, так и увидишь,— отвечал за всех Иван уверенным тоном.— Там все обсказано... А мы теперь про Боговую искру. К числу странностей секты неплательщиков относится между прочим то, что они в своей этике ссылаются на какую-то статью горного устава, которая будто бы разрешает их от установленного брака. Известно это все из тех же консисторских духовных следствий, но насколько это справедливо — я не могу ничего сказать. Вообще, неплательщики темное явление неизвестной нам народной жизни, о котором трудно судить по имеющимся данным, даже сектой, в собственном смысле, едва ли будет справедливо назвать эту маленькую общину. —————— Мне нужно было съездить по делам в несколько мест. Когда я возвращался из телеграфной конторы, обедня уже кончилась, и народ пестрой толпой валил из церкви. На базарной площади неплательщиков уже не было. Я догнал их в следующей улице. Они торопливо и озабоченно шагали посредине дороги, выделяясь своим серым тоном. Все кругом были погружены в обыденные хлопоты, мелочи и работы, в коих проходит незаметно жизнь, и только вот эта кучка серых людей уносила с собой что-то особенное, что стояло выше общепринятых будней. Провожая их глазами, я думал о тех таинственных горных ключах, которые пробиваются на поверхность земли из неведомой глубины, неведомыми путями... 1891 Опубликовано: Д.Н. Мамин-Сибиряк Полное собрание сочинений. Том XI. Авторский сборник, часть собрания сочинений. Пг.: Товарищество издательского и печатного дела А.Ф. Маркс, 1917.
Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк (1852-1912) - русский писатель-прозаик и драматург. | ||
|