| ||
|
I. Станция Колотово разметала свои гнилые избушки в широкой луговине, пересекаемой челябинским трактом. Место, вообще, самое незавидное, тем более, что в двух верстах залегло прекрасное башкирское озеро Култай-Куль, где можно было бы жить припеваючи. Но если русские деревни лезут непременно в болото, то башкирской, как Колотово, и Бог простит. По сторонам тракта рассажалось до сотни одноглазых избенок, до того проваленных, что страшно на них смотреть. Колотовские башкиры по преимуществу промышляют воровством на тракту и по соседним русским деревням. Свои земли они сдают за бесценок мастеровым из ближайших горных заводов. Самый тракт в осеннее время представляет собою одну сплошную непролазную грязь, по которой тройка почтовых лошадей едва может двигаться со скоростью трех верст в час. Зажоры, колдобины и настоящие волчьи ямы составляют то, что принято называть колеей. Именно в такую погоду мой экипаж дополз наконец до Колотовой. Лошади были в разгоне, и приходилось ждать. Содержатель постоялого двора, заложив руки за спину, в утешение мне проговорил: — Не вам одним, господин, дожидать приходится... Проезжающие господа вон уж полсуток сидят у нас. Может, слыхали Нагибина?.. Они самые... В самом скверном положении лучшим утешением служат такие же несчастия себе подобных, и станционные смотрители знают этот психологический факт очень хорошо. В Колотовой не было даже и такого смотрителя, а его заменял простой ямщик, державший почтовую гоньбу. Моросил мелкий осенний дождь-сеногной, и я отправился в избу, где томились другие проезжающие господа. В сенях стояла та грязь, какая бывает только на однех почтовых станциях. Осевшая в петлях дверь вела прямо в длинную избу, перегороженную на две половины: чистая для господ и черная для кучеров и обозной ямщины. Блохи, клопы и тараканы служили одинаково обеим половинам. Мне сначала не хотелось беспокоить расположившихся в чистом отделении пассажиров, но путешествия вообще делают нас эгоистами. После минутного колебания я уже входил вместе с чемоданом в отделение для господ. Там было двое,— на лавке у окна лежала девушка с бледным лицом, а около нее неровным шагом ходил старичок в серой охотничьей куртке с выцветшими зелеными отворотами и металлическими пуговицами. Он остановился, посмотрел на меня в упор своими слезившимися, воспаленными глазами и хрипло проговорил: — Вы куда же это лезете, милостивый государь? Кажется, можете видеть, что мы заняли место раньше вас... — Папа, какой ты странный... Заходите, пожалуйста, всем места будет,— ответила девушка, поднимаясь со своей лавочки. Старик посмотрел на дочь, потом на меня, сердито плюнул и безмолвно зашагал по другому направлению. Вышла неловкая сцена. Я бросил свой чемодан в угол и поместился у другого окна. На столе около потухшего самовара были разложены дорожные закуски, табак в коробочке, и тут же валялась разогнутая книга. По костюму девушки можно было заключить, что она из небогатой трудовой семьи,— простое ситцевое платье, суконная кофточка, дорожная сумочка через плечо. Сердитый старик принадлежал к типу «отставных». Озлобленное, изжелта-серое лицо свидетельствовало о достаточном количестве житейских неудач — Не прикажете ли насчет самоварчика?— предлагал мне хозяин, появляясь в дверях. — Пожалуйста... Старик сердито взметнул на него глазами и сделал нетерпеливое движение. — Можно с самоварчик ослобонить?— справился хозяин, обращаясь к девушке — Мы кончили чай, можете убирать,— ответила та и закашлялась тяжелым, нехорошим кашлем. Когда хозяин, широко расставив руки и тяжело ступая своими сапогами, потащил самовар, старик отставной как-то даже зашипел от злости и, догнав мужика, заговорил своим хриплым голосом: — А... ты не знаешь меня?!.. А... не узнал?!.. А... не знаешь?!.. — Что вы, Иван Митрич, как не узнать... Не один раз допрежь того стаивали у нас на фатере. Оченно хорошо помним... — А зачем каблучищами своими стучишь, как лошадь... а?.. Если знаешь, так как ты смел рожу свою сыромятную показывать сюда... а?.. — Папа... Мужик посмотрел на нас как-то через плечо, осклабился и, не отвечая ничего, вышел с самоваром. У девушки на лице выступили розовые пятна. — «Оченно хорошо помним»...— передразнивал Иван Митрич, обращаясь уже ко мне.— Меня все по тракту помнят. Да... Разве прежде он смел войти ко мне в комнату?.. Нет, каблучищами-то он как стучал, бестия... а?.. Впрочем, все они на одну колодку. — Тебе вредно волноваться, папа... Помнишь, что доктор сказал? — Ах, Нюрочка, отстань... Совсем это не твое дело!.. Ну что же, пусть будет у меня ожирение сердца, а я не могу... Не могу я видеть этой подлости. Понимаешь: ввалился в комнату и давай возить по полу каблучащами, как только-что подкованная лошадь. «Оченно хорошо помним, Иван Митрич»... Девушка как-то вся съежилась и отвернулась к окну. Старик забегал опять по комнате, размахивая ожесточенно руками, точно он отбивался от какого-то невидимого неприятеля. II. Пить чай одному, когда другие стараются из вежливости не смотреть на вас, вообще неприятно. Я предложил своим неважным компаньонам принять участие в чаепитии. — Что же, от скуки можно...— согласился Иван Митрич и, как-то быстро шаркнув ногой, отрапортовал:— А позвольте отрекомендоваться: Иван Митрич Нагибин... Может-быть, и слыхали? А это моя дочь, Анна Ивановна Нагибина... Это уж принято: если отец Иван, то дочь А. Ивановна. Анна Ивановна, будь нашей дамой и займи место хозяйки. Фамилию Нагибина я действительно слыхал: это был какой-то становой, о котором что-то такое было напечатано в местной прессе. Анна Ивановна покорно занялась разливанием чая и взглядом спросила меня, какой крепости нужен чай. — Если у вас ожирение сердца, то не советую очень крепкий,— пробовал Иван Митрич тоном радушного хозяина.— Впрочем, доктора всегда врут... Старик как-то сразу отмяк и даже улыбнулся без всякой побудительной причины. Во время завязавшегося разговора ни о чем он несколько раз как-то сбоку посмотрел на дочь, а потом с деланным спокойствием проговорил: — Нюрочка, там у нас, кажется, тово... осталось еще в бутылочке... Анна Ивановна сделала вид, что не слышит, и спокойно продолжала рассказывать, как они рассчитывали доехать вечером домой, а теперь должны сидеть на этой отвратительной станции, как ужасно трясет дорогой, как у них чуть не перевернулся экипаж в канаву и т.д. В этой разговорчивости так и чувствовалось напускная живость, особенно когда Анна Ивановна делала паузы, чтоб перевести дух,— ей, видимо, трудно было говорить, и она сдерживала приступы сухого чахоточного кашля. Иван Митрич торопливо выпил свой стакан, взъерошил коротко остриженные волосы с сильной проседью и задумчиво проговорил, продолжая какую-то внутреннюю нить мыслей: — Весь тракт знал Ивана Митрича... да. Бывало, еще подъезжаешь к станции, а он уж ворота растворил и сам без шапки перед вами трясется... Да, и трясется, а не то, чтобы каблучищами... А почему? Потому что он хотя и скотина, а чувствовал... Да-с, чувствовал; имел уважение к «твердости» и опять чувствовал. Разве тогда могло не быть лошадей?.. а? Да тогда бы я всю ихнюю деревню вверх дном повернул, а теперь вот сидим-с и ждем-с. Ослабла власть и не стало чувства, а осталась одна дерзость. Нюрочка, у нас, кажется, тово... — Да ведь доктор строго запретил, папа? — Ах, отстань, пожалуйста... Разве ты можешь понимать? Вот он меня возмутил, и мне необходимо успокоиться. Всего одну рюмочку! Нюрочка, голубчик.... Девушка поднялась со своего места и с недовольным лицом вышла из комнаты. Через минуту под окном, шлепая голыми ногами по грязи, пробежал посланный за водкой мальчик. Иван Митрич облегченно вздохнул и, лукаво подмигнув в мою сторону, проговорил: — Славная эта Нюрочка и весьма доверчива даже... Ежели бы была жена, так хоть лопни, а не дала бы капли. Конечно, женская слабость. Да-с... Я, знаете, часто смотрю на Нюрочку и удивляюсь, что это моя собственная дочь. Ничего похожего... А вы читали в газетах мое дело?.. — Кажется, что-то читал, а хорошенько не помню. — Разгромили и уничтожили... В грязь вкомкали. Э, да что тут толковать: не я один пострадал. За взятки пострадал... А что же, позвольте вас спросить, капиталы у меня, миллионы? Взяточник, а весь тут... Да-с, брал жареным и вареным, а выгнали со службы — ничего не осталось. Вот господа адвокаты, господа врачи, купцы — это все не взяточники... Ха-ха!.. Это, изволите видеть, законные способы благоприобретения, а Иван Нагибин взяточник... В шею Ивана Нагибина!.. Нюрочка сколько слез пролила из-за этого одного слова. Особенная она у меня, все хочется по-нынешнему... Тоже учительницей служит... Да... Два жениха подвертывались: не пошла. А над ребятишками заморила себя. Это откуда, по-вашему?.. Время, сударь, такое, общее затемнение. Могу сказал одно: я крепко держал власть и не скомпрометировал себя какой-нибудь слабостью. У меня со всеми был короткий разговор, и все в струну... Нет-с, старое время уплыло. Теперь уж другое-с... Хозяин принес бутылку с водкой и поставил ее на стол. Иван Митрич дрожавшей рукой налил рюмку, поморщился и опрокинул ее с ловкостью записного пьяницы. Понюхав корочку хлеба, он оглянулся на дверь и повторил. — Ведь какие орлы прежде-то были,— заговорил он после приличной паузы.— Мужика спросите, когда то-то или то-то было, он вам и скажет: до мамаевщины или после герасимовщины... В других местах мужичье по пожарам счет годам ведет, а у нас по исправникам или становым. Сила была... Места богатейшие, писаря тысячные, ярмарки — ну, одним словом, жить было можно. Про станового Фуксинова слыхали?.. Голова была, едет мимо деревни, а у деревни камень лежит весом тысячи в три пудов. Кажется, что бы тут? Ну деревня, ну камень — ничего не выйдет. А Фуксинов сейчас старшину: «Хороший у вас камень...» — «Точно так-с, вашескородие».— «Нужно его в Петербург непременно отправить». Ну, обыкновенно, по гривеннику с души и обошлось. Как вы думаете, ведь это надо придумать? И в другой раз взял по гривне и в третий, а камень все лежит... В другой деревне этот же Фуксинов озеро опечатал и тоже взял. Ха-ха... В третьей подъезжает к волости, а на улице народ столпился. «Что за народ?» — «Да так, вашескородие, ребята балуются... Гусь, значит, подох, а ребята, известно, дело праздничное — не от ума, давай, говорят, будем мертвое тело потрошить... Конечно, глупость ихняя ребячья, вашескородие!» Ну, Фуксинов на дыбы: как так мертвое тело, как так потрошить, да я, да вы — и пошел... Что же бы вы думали: заставил временную могилу вырыть, положил туда гуся и приставил к нему караул. Конечно, деревня взвыла, а Фуксинов сидит себе да посмеивается. Ну, сами догадались и принесли по двугривенному с души да еще сколько кланялись, а Фуксинов им: «Только для вас послабление сделаю»... Или взять Чебакова — молодой человек-с, смотреть не на кого, а хватки были. Повадился он на мельницу ездить... Мельник, конечно, рад, что начальство с ним за панибрата. Ну, конечно, что там натурой, что деньгами — это своим чередом. Только приезжает раз Чебаков на мельницу совсем пьяный. Мельник угощает, а чтобы поскорее Чебаков захмелел — вывел его на балкон, а сам бросился в погреб за бутылкой коньяку. Сидит пьяный Чебаков на балконе, и показалось ему обидно, что мельник так просто хочет его обойти. Хорошо-с... Обидно, а сам пьян. Что бы, вы думали, он устроил: по водосточной трубе залез на крышу да прямо на конек: сел верхом и посвистывает. Мельник бежит по двору с бутылкой, да как глянул наверх-то, так и обмер. «Вашескородие, не погубите»... А Чебаков ему с крыши-то: «Выноси пятьдесят рублей, тогда слезу». Понимаете, какое положение мельника: вдруг становой оттуда сверзится... А Чебаков ему: «Выноси скорее, а то прямо вниз головой чебурахну!» Конечно, вынес и со слезами просил принять. Вот это была голова!.. Ха-ха.. — А давно это было? — Да уже давненько... Нынче и таких не стало. Куда, что вы!.. Ведь какия головы были, а нынче ходи да оглядывайся сам... Например, были два брата Копорские: один на одном конце тракта, другой — на другом. Два брата. Хорошо-с, Ну что, кажется, взять с тракта?.. А Копорские придумали. Да-с.. Поправлять тракт должны крестьяне, ну-с... один брат Копорский и погнал с своего конца мужиков на другой — верст за сто, а другой брат к нему своих мужиков гонит. Конечно, мужики взвыли... ну, конечно, по рублю с рыла. Да-с, этого-такого Адам Смит не придумает или как его там, Милль Стюарт, что ли... Нюрочка у меня любит ученые книжки читать. Так я что собственно говорю-с... Видите ли, чтобы взять, нужно иметь большое остроумие,— так-с? Иван Митрич с каким-то ожесточением хлопнул третью рюмку и закашлялся. Наступил некоторый перерыв, а потом разговор принял тот неприятно-интимный характер, как умеют говорить захмелевшие люди. Выпивая рюмку за рюмкой, старик два раза успел посвятить в разные фамильные тайны, а потом следовала бесконечная глаза пережитых Иваном Митричем несправедливостей и огорчений. Когда этот материал исчерпался с достаточной полнотой, мой мучитель перешел к изложению своих планов, надежд и разных «самонаивернейших» ожиданий: да, его, Ивана Митрича, призовут... у него есть рука в канцелярии губернатора... тогда уж он покажет нынешним молокососам-становым, каким должен быть настоящий становой и т.д. III. Анна Ивановна все время сидела на крылечке и как-то безучастно смотрела на грязнейший постоялый двор, по которому бродили точно общипанные курицы. Ей, видимо, было тяжело дышать скверным воздухом, какой стоял в избе, а может-быть, не хотелось видеть пьяного отца. Лошади явились только под-вечер, когда уже начало заметно темняться. Иван Митрич еще раз вспылил на хозяина и обругал его нехорошими словами. Усаживаясь уже в экипаж, расходившийся старик по старой полицейской привычке несколько раз спрашивал хозяина: — Как тебя зовут?.. Сидором?.. Хорошо... я поимею тебя в виду... Значит, Сидором? — Точно так, Сидором. — Хорошо... Нюрочка, подвинь подушку за спину. Вот так... Да. Так Сидором?.. — Сидором... Экипаж тронулся. Лошади тяжело шлепали по грязи. Где-то скыркала и визжала какая-то отчаянная гайка. Кучер, размахивая кнутом, выкрикивал: «Эй, вы, залетные, плавай!»... — Вот одних спасажиров сплавил, слава Богу,— объяснял Сидор, провожая глазами удалявшуюся повозку,— а потом и вам лошадок сгоношим... Экое ненастье Господь послал: всем ямщикам один измор. А лошадок вам сгоношим... Должны скоро подойти... Мы долго стояли таким образом на крыльце и разговаривали о разных посторонних предметах. Сидор оживился, когда зашла речь о башкирах: самый проваленный народ... Среди богатства умирают с голода. Только и боятся, что одного станового. — А этот Нагибин хорош был?— спросил я. — Да так... Известно, все начальники одинаковы. У Ивана Митрича одна нехорошая повадка была: куражиться любил. Никак его не укладешь, бывало, как козьи рога в короб. А так ничего, даже вызволял многих... Светленько пожил, ну, а теперь сильно захудал. Переставший-было дождь заморосил в осенней назойливостью. В воротах остановилось несколько башкир,— посмотрели на нас, перекинулись двумя-тремя фразами и побрели дальше. Сумерки надвигались все больше. — А я, знаете, вот эту самую барышню из головы своей никак не могу выкинуть,— после длинной паузы проговорил Сидор, перебирая ворот своей ситцевой рубахи. — А что? — Да так-с... Особенный ноне народ пошел. Как-то на неделе возил вот такую же барышню. Она, значит, поповна... да, едем и разговариваем. «Куда вы, говорю, барышня, изволите проезжать?» — «В город», говорит.— «А за каким делом?» — «А, говорит, работы еду искать в городе. Дома-то не у чего сидеть...» Так-с.— «Как-то, говорю, барышня, неловко, поди, вам по вашей женской части и ехать, например, по тракту одной? Неровен час — и пообидеть могут...» — «Ничего, говорит, я не боюсь». И этак, знаете, обстоятельно сказала, а сама молодая и из лица красивая. Я вот своим умом и мекаю: нашему брату, мужику, на заработки ходить солоно, а тут барышня едет незнамо куда и этак обстоятельно все говорит. Удивительно мне это очень, потому что много их ноне таких-то... Тоже вот и Анна Ивановна: учительша она и родителя своего содержит. Да еще водки ему подай... Даве вышла, добыла из сумочки портмонет, считала-считала свои мелионы и справила-таки родителю полуштофчик, чтобы перед посторонними людями не острамить старика... Совестливо так сделала, да. В ней, в Анне-то Ивановне, золотая душа, а она гинет на работе... Отдохнуть бы надо, повеселиться молодым делом, а она какой воз везет. У кого, главное, чему научилась-то, а?.. Вот это и сумнительно: родитель-то вон какое сокровище, а дочь точно с того свету к нему пришла. И я так своим умом полагаю, что нашей крестьянской бабе, например, тяжело достается, а барышням-то вот таким, пожалуй, вдвое. Я только теперь рассмотрел, что за человек был этот Сидор. Плечистый и широкий в кости, с широким русским лицом и маленькими серыми глазами; мочальная бородка скрывала такую умную усмешку. Эта мужицкая жалость к барышне так шла к его могучей, ширококостной фигуре. 1888 Опубликовано: Д.Н. Мамин-Сибиряк. Полное собрание сочинений. Том XI. Авторский сборник, часть собрания сочинений. Пг.: Товарищество издательского и печатного дела А.Ф. Маркс, 1917.
Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк (1852-1912) - русский писатель-прозаик и драматург. | ||
|