| ||
|
I. Васька, подручный старшего дворника, вышел с метлой на свой двор и остановился в раздумье. Дрова он относил по всем пяти этажам и теперь в виде отдыха взялся за метлу. Это был плечистый и коренастый мужик с красным дворницким затылком и окладистой русой бородой. Красная кумачная рубаха и сапоги гармоникой «доказывали» отчаянное дворническое щегольство и собственное Васькино сердцеедство. Мужик был в самой поре, под тридцать, и мог рассчитывать на внимание женщин, а их было в доме достаточно — целых пять этажей были набиты черными и белыми кухарками, горничными, кормилицами, нянями и просто «девушками при господах». Итак, Васька стоял посреди двора с метелкой в руках и рассеянно смотрел куда-то вверх, откуда сеялся мелкий осенний дождь. Двор походил на громадную шахту, изрешеченную сотнями окон. Так как дом принадлежал какому-то военному генералу, то на дворе соблюдалась самая отчаянная чистота, за чем в оба смотрел старший дворник Иван Семеныч, степенный старик, отвечавший у экономного генерала и за управляющего. В течение дня Васька подметал двор раз десять. Сейчас он медлил приступить к своим обязанностям, потому что еще не успел отдышаться от носки дров, а потом его мучила одна неприятная мысль, заставлявшая чесать затылок и делать гримасы. Дело в том, что, когда Васька поднимался с вязанкой дров в пятый этаж, его встретила на лестнице кухарка из третьего этажа, Даниловна, и крякнула ему вслед: — Эй, ты, Забалуй... Что это ты, никак кофтами собрался торговать? Ах, бесстыжие твои глаза... — Какая кофта? Чего ты мелешь-то, Даниловна?.. — А ты спроси верхнюю Аннушку, корсетку,— она тебе скажет, какие такие кофты бывают... Ах, Забалуй, Забалуй!.. А нижняя Аннушка рвет и мечет... «Все бы, грит, ему, прохвосту, простила, окромя вот этой самой кофты». И еще грит, я изрежу эту самую кофту на мелкие части — да, носи — не потеряй. От нее станется, от нижней Аннушки. На этот разговор хлопнуло несколько дверей, и на лестницу высыпала любопытная часть человеческого рода. Послышался смех, остроты, и Васька поднимался со своими дровами как сквозь строй. Вот проклятые бабы навязались! Васька ужасно озлился на верхнюю Аннушку, которой действительно подарил плисовую кофту и которая не утерпела, разболтала всем. Теперь бабы проходу не дадут, а нижняя Аннушка непременно устроит скандал. Были две горничных Аннушки: одна во втором этаже — нижняя, а другая в пятом — верхняя, она же и «корсетка», потому что носила корсет. Васька, сначала пользовался всеми благами любви у нижней Аннушки, а потом променял ее на верхнюю. Вообще путаная голова и больше ничего. Обозленный Васька теперь напрасно придумывал, какую ему каверзу устроить «корсетке», чтобы поправить свою собственную репутацию в глазах общественного мнения, глядевшего на него из окон всех этажей. Он чувствовал, что сделался центром общего внимания, и это еще больше его злило. Вот бы теперь попала «корсетка» — в самый бы раз... Время было раннее, господа еще спали, а по двору шмыгали усиленно кухарки, ходившие в лавку за провизией, и стремглав летели горничные за сливками, сахаром и булками. Ни одна не прошла мимо Васьки; чтобы не отпустить по его адресу какого-нибудь ядовитого замечания, улыбки или красноречивого взгляда. Как есть осрамился Васька!.. Воздух, казалось, был насыщен одним словом: кофта! кофта! кофта!.. — Ах, ты, чтоб тебя... дда-а!..— ворчал Васька, принимаясь наконец за работу с таким ожесточением, точно хотел навсегда вымести из русского лексикона проклятое слово. Пользуясь сном господ, кухарки и горничные перебегали из кухни в кухню, шушукались и лезли к окнам, чтобы посмотреть, что делает Васька Забалуй. — Здорово влопался... — Так ему и надо, Забалую. Вишь, какой затылок наел!.. Вот у него в голове-то и завелись пустяки. И что это он польстился на «корсетку»? Нижняя Аннушка почище будет, корпусная из себя, и при этом у ней в сундуке всего накладено... — «Корсетка»-то, вишь, помоложе, вот ему и лестно, псу... Он за ней обихаживал месяца два. Проходу не давал, ну, той и надоело... Все смеются, ей обидно, а тут хоть не даром смеяться будут, и кофта при этом. Три рубля отвалил... — Я видела: о-отличная кофта! В этих замечаниях сказывалась и ревность, и своя бабья зависть, и неудержимое желание вмешаться в чужое дело. В громадном генеральском доме женской прислуги было человек шестьдесят, и все эти бабьи головы и бабьи языки были заняты теперь Васькой: как он вывернется из скандальной истории? Нижняя Аннушка не спустить «корсетке», уж это верно. Все замирали в ожидании скандала. Васька в этом бабьем царстве разыгрывал роль модного тенора и не имел соперников. Захаживали солдаты, военные, писарьки, приказчик из зеленной лавки, помощник парикмахера, но все это были так, не настоящие: походят-походят, да поминай как звали. Тот же Васька проходу не даст. Крадется вечерком по двору какой-нибудь солдатик, а Васька тут как тут. — Ах, извините, ваше высокоблагородие: я не узнал вас по ногам-то. За генерала принял... Одного писарька, ухаживавшего за нижней Аннушкой, Васька прямо спустил с лестницы, а тому и пожаловаться нельзя. Вообще, озорник... Жаловались на него кухарки Ивану Семеновичу, но строгий старик прямо отрезал: — У меня чтоб баловства вашего женского ни-ни... А Васька правильно, ежели выгонит стороннего непутевого человека. Есть у вас праздники, ну, и знайте их. Женская прислуга почти в полном составе не отличалась строгостью нравов. Очень уж много в столице соблазна, да и все такие же, ни лучше ни хуже. Сыта, одета, в тепле, да еще жалованье — чего же бабе нужно? Чуть не понравились одни господа, сейчас к другим,— батюшка Питер велик, и всем места хватит. Кого-кого тут ни было, со всех смежных губерний набралось — Новгородской, Псковской, Тверской и даже Костромской, а всего больше из своей Петербургской. Простая деревенская баба необыкновенно быстро осваивалась с легким столичным житьем, нагуливала тело и начинала рядиться в кофты и дипломаты. Своя деревня забывалась, а с ней и муж и семья. В результате получалась та столичная кухарка и горничная, которая побывала и на коне и под конем. Васька уже кончал свою работу, когда показалась нижняя Аннушка — она шла с корзиной в мясную. Все пять этажей замерли в ожидании событий, но Аннушка даже не взглянула на изменщика и с деловым видом прошла в ворота. — Ей-то какой интерес в Ваське,— резюмировал неизвестный бабий голос из четвертого этажа.— Ей даже совсем наплевать... — Обнаковенно, ежели обманщик... — А вот она до той-то доберется, до «корсетки»,— х-ха.. — А «корсетка» спряталась... Знает кошка, чье мясо съела. — Погоди, выйдет... Вот господа проснутся и в сливочную пошлют. У них третьего-дня сливки-то брали... Так, одно слово, что господа. Сама-то барыня куски считает и кастрюли лижет. Ваське приходилось выслушивать эту бабью болтовню и молчать. Разве запрешь бабьи языки? Он только благочестиво отплевывался. Но вот все этажи точно замерли. Васька понял, что это «корсетка» вышла из своей кухни и спускается по лестнице. Давешняя злоба поднялась в нем с новой силой. Разве запустить ей метлой по ногам? Еще заорет, подымет крик... Лучше выждать вечера и подкараулить где-нибудь на лестнице, чтобы вперед чувствовала, как надо язык держать за зубами. «Корсетка», молодая девушка с болезненным лицом, действительно спускалась по лестнице и вперед боялась встречи с Васькой. Когда она выглянула из подъезда, то первым делом увидела именно Ваську, стоявшего с метлой в руке. Он смотрел на нее злыми глазами. «Корсетка» так и замерла на месте. А тут еще, как на грех, в воротах показалась нижняя Аннушка, возвращавшаяся из мясной. Она тоже остановилась. Соперницы жили на одной лестнице и должны были пройти одна мимо другой. Нижняя Аннушка, здоровая и краснощекая баба лет тридцати, перекинула свою корзину с правой руки на левую и сделала шаг вперед. Во всех окнах мелькали любопытные женские лица. Вот соперницы уже совсем близко,— их разделяет всего несколько шагов. У нижней Аннушки выступили красные пятна на лице, она сжимает кулак... Но в самый критический момент, когда соперницы готовы были вцепиться друг в друга, послышался старчески-дребезжащий голос Ивана Семеныча — Васька, где ты? — Здесь, Иван Семеныч... — Подь-ка сюды... Будет тебе с бабами лясы точить... Иди, иди, озорник... Васька обрадовался счастливому случаю, избавлявшему его от неприятности, и охотно пошел в дворницкую. Пробегавшая мимо горничная объяснила налету, что к Ваське приехала из деревни жена. Верхняя и нижняя Аннушки посмотрели друг на друга и прошли мимо без всяких последствий. II. Дворницкая делилась на две каморки. В дальней жил Иван Семеныч со своей старушкой, а передняя заменяла контору. У дверей этой передней теперь стояла крестьянская баба в лаптях и с замотанной головой какой-то полинявшей и грязной шалью. Она была среднего роста и казалась старше своих лет. — Умаялась дорогой-то, милая?— участливо спрашивала толстая и обрюзгшая дворничиха.— Тоже не близкое место ваша-то Костромская губерния... — До машины сорок верстов шла пешком, а потом по машине все ехала. Боялась все, потому как в первый раз... Непривычка. — Ну-ка, иди, иди, Забалуй...— послышался в дверях голос Ивана Семеныча.— Вот тебе какой гостинец приехал из деревни. Муж и жена в первую минуту не узнали друг друга, а потом она повалилась ему в ноги, как требовал деревенский обычай. — Ты это зачем объявилась-то сюда, Матрена?— сурово спросил Васька, принимая суровый вид деревенского мужа. — Не сама пошла, а батюшка послал...— покорно ответила жена, глядя на мужа, как на высшее существо.— Разнемогся батюшка-то... Из силов вышел. — Ну, а зять Иван? — Ох, и не спрашивай, Василий Спиридоныч... С круга спился, из дому все тащит — никакого с ним нет способа. Вот батюшка и послал меня... Крепко наказывал, чтоб без тебя не выворачиваться домой, потому как силов наших не стало. — Да ведь я же деньги вам посылаю? Ну, работника бы взяли. — Батюшка говорит, что деньгами-то человека не укупишь. Брали и работника — такой же пьяница, как зять. Вместе пировали... — Это уже верно: по крестьянскому делу деньгами человека не купишь,— поддержал Иван Семеныч, как-то особенно любовно поглядывавший на эту простую деревенскую бабу, полную такой хорошей мужицкой заботы.— Верно батюшка-то говорит... Правильно. Старичка-то, видно, не обманешь деньгами, а то вы все давно бы откупились от деревни. Васька увел жену в свою дворницкую и решительно не знал, что ему говорить с ней. Совсем чужая... — Ты, может, есть хочешь, Матрена? — Нет, Василий Спиридоныч, я поела еще на машине. Остатки были — корочек насушила на дорогу, ну, и сыта. Деревенские корочки покоробили Ваську, избалованного столичной едой и чаями. Он все смотрел на жену, точно хотел ее узнать. — Вот что, Матрена, а как насчет ребятишек?.. — Старшенькая-то девчоночка в прошлом годе померла, а мальчонка Спирька жив. Здоровый такой растет... Как есть озорник. Батюшка-то отписывал тебе насчет девчурки... Прибрал ее Господь об Успеньевом посту. Животом померла... Пришли еще двое подручных и тоже с удивлением смотрели на жену Васьки Забалуя,— как есть самая простящая деревенская баба, рядом с мужем так дура дурой. Васька почувствовал эти жестокие мысли, и ему сделалось совестно. И зачем только прет эта деревня в город!.. Недаром говорится, что деревенская родня — как зубная боль, и вместе с тем Ваське сделалось жаль жены. Разве она такая в девках была? Ну, а тут пошли ребята, своя бабья работа без конца-краю,— хоть кто измотается. Плохо спалось ночь Ваське Забалую. Все ему казалось, что он как будто и он, как будто и но он. В первую минуту ему показалось даже смешным требование родителя, чтоб он, Забалуй, вернулся в деревню. Что он там будет делать? Какие такие деревенские заработки? А здесь он получает десять рублей жалованья, да еще сколько на чаи перепадет. Ну-ка, попробуй, заработай такие деньги в деревне... С другой стороны, перед ним вставал отец и старая привычка повиноваться ему. Батюшка приказал — разве тут можно разговаривать? Дальше представилось Ваське рушившееся деревенское хозяйство,— легко сказать, весь дом нарушался. Отец изработался, зять пьянствует, жена вся вытянулась на работе... «Все равно, не поеду,— думал Васька, перебирая эти соображения в уме.— Я им посылаю — чего же им еще нужно?..» — С этим он и заснул. Рано утром Васька, по обыкновению, был уже на работе с шести часов. Жена поднялась по-деревенски — чуть свет и вышла на двор посмотреть. Ее все удивляло: и громадный дом, и множество окон, и то, откуда только народу в таких домах наберется: Ваську опять конфузили и ее лапти и простая деревенская одежда. Вот подымутся кухарки — вконец засмеют деревенскую дуру. А тут еще проклятая кофта... Васька вперед переживал те неприятности, какие ему придется испытать, но по какой-то деликатности не мог сказать жене, чтоб она убиралась в свою дворницкую и сидела там. Все-таки жена, хоть и деревенская. Таская дрова, Васька поглядывал на жену и опять начал злобиться: стоит как березовый пень, хоть ты ей коль на голове теши. Не понимает того, глупая, что только мужа срамит: деревня как есть. Недаром и поговорка такая: Бог да город, чорт да деревня. А Матрена все стояла и стояла. Вот начали просыпаться модные городские кухарки. В окнах начали показываться заспанные женские лица. Где-то захлопали двери. — Как это они только и живут,— удивлялась Матрена.— Одна страсть Господня... Кажется, трех дней бы не прожила, померла. Весть о том, что к Ваське приехала из деревни жена, облетела все кухни еще с вечера. Пересудам и догадкам не было конца. Зачем ее принесло? Сидела бы ворона в своем гнезде, а то туда же, в город потащилась. Конечно, Васька озорник и забалуй, но все-таки его жалели. Помилуйте, такой мужик — и вдруг жена в лаптях!.. Утром все проснулись с мыслью о Ваське, что он будет делать и как покажет деревенскую жену. Тоже стыдно будет. Когда, проснувшись, кухарки увидали Матрону, стоявшую у ворот, вчерашнее скептическое настроение сразу исчезло. Да, она стоит в лаптях, голова замотана по-деревенски платком, на самой сарафанишко из линючего ситца, а сверху крестьянский зипунишко. Стоит и смотрит, что делается на дворе. Первая опомнилась Даниловна и проговорила: — Что же она так-то стоит? Хоть бы кофием ее угостить... Тоже, поди, в гости к мужу бабочка приехала... Из себя-то уж только очень лядащая. Это было началом внимания к деревенской Матрене. Другие бабы сейчас жe заразились этим настроением, точно от Матрены на них пахнуло свежим деревенским воздухом, своей деревенской заботой и чем-то таким настоящим хорошим, от чего защемило на душе. — Ох, голубушка, сладко едим, долго спим и чисто одеваемся, а настоящего-то и нет,— причитала Даниловна, угощая Матрену у себя на кухне. — Чего настоящего-то? — А так... Даниловна не досказала «настоящего» и только махнула рукой. Коли не понимает деревенская «бабочка», так оно и лучше... Матрена сделалась героиней дня. За ней все ухаживали, дарили ей разные пустяки, точно это была сама живая совесть, которую надо задобрить. Даже нижняя Аннушка приняла участие в общем движении. О «корсетке» никто не проронил ни одного слова, как и о кофте. Васька Забалуй видел все, что происходило, и как-то вдруг озлобился на всех баб, проживавших в генеральском доме. Какие это бабы? Ежели разобрать серьезно — так одно название осталось, что будто баба. Он уже не боялся больше ни нижней Аннушки ни насмешек остальных кухарок — все, все они опротивели ему, как опротивел он и сам себе. Тоже, хороший мужик, нечего сказать... Ни стыда ни совести. Да ежели разобрать серьезно, так все эти бабы пальца Матрены не стоят. У всех душонка-то мотается, как овечий хвост. Через три дня Васька пришел к Ивану Семенычу и заявил: — Значит, сходил я в баню, Иван Семеныч... — Ну? — Потом, значит, все чистое на себя надел... Ну, и того, шабаш... — В деревню едешь? — Да, будет баловать... И то грехов-то, как на черемухе цвету. Перед Иваном Семенычем стоял совсем другой человек — настоящий крестьянин. И лицо у Васьки было другое и глаза смотрели прямо. 1893 Впервые опубликовано: «Русские ведомости», 1894, № 279.
Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк (1852-1912) - русский писатель-прозаик и драматург. | ||
|