| ||
|
I. Короткий зимний день уже начинал смеркаться. На улице вьюга так и завывала, как голодный зверь. Когда Сила Мокин вышел из своей избенки, он едва устоял на ногах,— ветер так и рвал. Правда, что Мокин плохо держался на ногах, которые были застужены на тяжелой промысловой работе, когда приходилось по целым дням стоять в ледяной воде. Все это и сказалось. Теперь Мокин уже не мог работать, а промышлял разными делами. В Кужву (в Среднем Урале) наезжали постоянно золотопромышленники, искавшие счастья, и Мокин являлся одним из первых, долго топтался на одном месте и потом сообщал таинственным образом: — А у меня есть на примете одно местечко... Затем он таинственно добывал из-за пазухи или из-за голенища тряпочку, в которой были завернуты «знаки»: в одной тряпочке несколько долей россыпного золота, в другой — кварц с крашенным в него золотом, в третьей — с ползолотника платины. И разговор шел короткий: — Верное дельце, ваше степенство! Вот как будете благодарить Силу Мокина... В Гороблагодатском казенном округе все земли были открыты для частной золотопромышленности, и развилась настоящая золотая лихорадка. Некоторым повезло, и эти счастливцы являлись живым примером для всех остальных. В Кушве, как в центре всего Гороблагодатского округа, складывались целые легенды, как отыскивали золото, причем история повторялась с небольшими вариантами одна и та же: пришел мужичок, вытащил из-за пазухи грязную тряпочку, и т.д. О тех, кто прогорал на промыслах, быстро забывали, как забывают дурной сон. Сначала мужички, действительно, говорили правду, и если случалось обмануть, то не по своей вине. Такое уж азартное дело, что они сами начинали верить в свои «знаки» и разные заветные места. Потом явились мужички похитрее, которые уже заведомо шли на обман, только бы соврать получше да сорвать задаток. Лучше всех в этом отношении проявил себя Сила Мокин, обманывавший направо и налево. У него прежде всего была подкупающая наружность — широкое бородатое лицо, смотревшие так прямо глаза; а потом Сила Мокин не лазил за словом в карман и умел заговорить зубы кому угодно, только слушай. В «казенное время», когда делали разведки золота казенные инженеры, Мокин участвовал в поисковых партиях и хлебнул горя досыта, вместе с другими, приписанными к казенным заводам, крестьянами и мастеровыми. Время было строгое, и казенное дело велось на военную ногу. Чуть что — сейчас казаки пропишут такую баню, что не скоро забудешь. Именно в это время Мокин набрался всяких сведений по золотому делу и знал все места кругом не на одну сотню верст, чем и воспользовался впоследствии, когда явились частные золотопромышленники, а он обезножил, как опоенная лошадь. Нужно и то сказать, что у Мокина была необыкновенная память: раз он увидел или услышал — точно топором зарубил. Удивительнее всего было то, что несколько из указанных им мест «оправдали себя», т.е. в них нашли обещанное золото. Другие мужики, промышлявшие обманом золотопромышленников, часто корили за это Мокина. — Прохарчил опять местечко, безногий чорт!.. Этак скоро и житья не будет нашему брату. Все на тебя пальцами указывают... — А кто его знал, что там золото оправдается!— говорил Мокин, разводя руками.— Зря сболтнул, за красный билет, а оно вон что вышло... Не моя причина, ежели у меня на золото рука легкая... Вообще Сила Мокин пользовался известной репутацией, и чем он больше врал, тем больше ему верили. Последнее удивляло даже самого Мокина, когда он повторял, как урок, всем одно и то же. Люди, ослепленные жаждой быстрой наживы, точно теряли ум от одного слова «золото». Так промышлял Мокин больше десяти лет и жил себе помаленьку, хотя и случалось иногда голодать, когда не было работы. Надо же, в самом деле, как-нибудь жить, а у купцов, все равно, деньги дикие. Но года два, как дела у Мокина пошли совсем плохо, и счастье точно откачнулось от него. Придет, начинает врать — и ничего не выходит. — Сбесились проклятые купцы...— ругался Мокин.— Все равно, кому-нибудь другому поверят. Так и выходило, что верили другим, и эти другие получали задатки. — Знаем ты тебя, сахара!— говорили Мокину купцы и прибавляли:— тебе, первое дело, шею нужно накостылять, старому чорту, чтобы не обманывал публику. — Ах, Бож-же мой!.. да я... да провалиться сейчас на этом самом месте, ежели я... — Ладно, разговаривай!.. Очевидно, всю практику у Мокина отбили более счастливые конкуренты, которые умели говорить другие, более убедительные слова. Старику приходилось все более и более голодать, одежонка обносилась, изба тоже сделалась холодной — одно шло к одному. II. — Эх, какая непогодь!— ворчал Мокин, чувствуя, как холодный ветер точно ощупывал его дырявую шубенку, чтобы проморозить до самой души.— Ну, брат, шалишь!... Вот ужо такую шубу себе укупим... да. В последние годы заветной мечтой Мокина была шуба. Да, настоящая шуба из лохматой и жесткой степной овчины. Он, размечтавшись о будущем, даже чувствовал крепкий дубленый запах от этой шубы и скрытую в ней благодатную теплоту. Ведь Сила Мокин мерз и колел от холода целую жизнь, но тогда был молод, а сейчас стало не под силу. Другой мечтой Силы Мокина было «горяченькое». Раньше он мог питаться одним хлебом, а сейчас его мучил голод. Хорошо бы пшенную кашку сварить, горошницу, картошки поджарить, щи из крупы... Сила Мокин шел и мечтал. Да, плохо его дело. Главное, старость начала одолевать. Того гляди, и помирать пора... Долго крепился старик, но дальше стало невмоготу, и он решил пустить последнее средство, которое берег про запас. У него, действительно, было одно заветное местечко с самым верным золотом, но он его берег про черный день, чтобы продать наверняка. Когда-то думал, что сделает заявку сам; но заявка стоила не меньше сотенного билета, да жди год или два отвода — хлопотам бедному человеку и конца-краю не будет. Нужда и нездоровье заставили прибегнуть к последнему средству. — Прямо приду к Ивану Митричу и скажу: на, получай, твое, значит, счастье!— думал Мокин, с трудом вытаскивая ноги из снега.— Не в мочь стало... Иван Митрич был великой силой. Он покупал и продавал прииски десятками, и желающие попытать золотого счастья обращались теперь уже прямо к нему, избегая измотавшихся мужиков, обманывавших направо и налево. В несколько лет Иван Митрич разбогател и забрал великую силу. У него явился новый полукаменный двухэтажный дом, свои лошади а все остальные атрибуты туго сколоченного счастья, На счастье Монина, Иван Митрич оказался дома. Это был плотный, румяный мужчина, ходивший в «трухмальных» рубахах. Он узнал Молина и весело проговорил: — Ну, каково прыгаешь, старичок? — Не до прыганья, Иван Митрич... Болесть одолела, работать не могу, есть нечего... Изнищал в конец. Вот пришел к тебе поговорить... — Местечком обмануть хочешь? — Зачем обманывать, Иван Митрич?... Грешно обманывать. Прежде по малодушеству случалось, а нынче мы этим делом не занимаемся — — Так, так... Заговаривай зубы, старичок! Ну, как дальше? — А все то же, Иван Митрич... Про запас оставлял местечко, ну, а уж теперь вконец устигла нужда... Хоть по миру итти, так в самую пору. Обносился, есть нечего. Иван Митрич громко расхохотался. — Ха-ха... Была у волка одна песня, да и ту ты перенял?— говорил он. — В самый раз, Иван Митрич: истинно волком вою... — Так уж ты того, Сила, кого-нибудь другого обманывать иди, а меня не разжалобишь. Стара штука... — Иван Митрич... ах, Боже мой... Да я... вот с места не сойти, ежели обману... — Ладно, ладно... У вас у всех и слова-то одинаковые... — Да ведь мы чужестранных купцов обманывали, Иван Митрич, а тебя-то где обмануть! Иван Митрич хохотал до слез. Очень уж просто хотел обмануть его вороватый мужичонка. — Вот что я тебе скажу, Сила,— заговорил он, вытирая глаза шелковым платком.— Покажи мне к примеру, как будто ты говоришь сущую правду.... — Иван Митрич, голубчик, да я... — Нет, не выходит. Ну-ка, еще попробуй... Припомни, как прежде обманывал других, и говори. Двугривенный за труды получишь... — Да, Иван Митрич, будь отцом родным... Правильное место, сам хотел заявку делать... — Так, так... Дальше валяй. — Не хватило, значит, силы-мочи... И место-то совсем близко, вскрыша верховика до песков всего два аршина, речка поблизости... Знаки правильные; со ста пудов песку будет падать верных долей шестьдесят. Богачество... А главная причина в том, что совсем близкое место, прямо рукой подать. Другие протчие народы все дальше идут, точно золото схоронилось в какой трущобе; а оно совсем близко, под носом... Потому и осталось, что близко. — Валяй, валяй... Совсем похоже на правду. Ну, так ты, значит, продаешь место? — И даже очень, Иван Митрич... Задатку дашь, если милость будет, ну, пят красных бумажек, а там, глядя по делу, не обидишь старика... — Значит, пай хочешь получить? — Какой там пай!.. Как твоя милость пожалеет старика — вот и весь пай. — Ну, а где место-то? Сила Мокин замялся. — Сказать оно, конечно, отчего не сказать, Иван Митрич, только ты мне сперва задаток выдай?.. пять красненьких... Ну, тогда и сурьезный разговор будет. Иван Митрич так и прыснул от смеха. Все старик говорил, как правду, а тут и сорвался. — Нет, не вышло у тебя под конец, Сила! — Иван Митрич, да сейчас провалиться, ежели вру. Ах, Боже мой!.. Иван Митрич сунул ему обещанный двугривенный и велел убираться. — Нет, прежде ты лучше умел под правду говорить, а сейчас ничего не выходит. III. Старик Мокин вышел от Ивана Митрича в каком-то тумане. У него даже перед глазами рябило. А вьюга так и выла, точно хотела смести с лица земли старого промыслового волка. «За что, Господи?» — думал он, напрасно перебирая в уме, к кому бы еще ему зайти. Время стояло зимнее, глухое, а золотопромышленники наезжали в Кушву только под весну, о Великом посте. Идти домой, чтобы голодать и зябнуть — не стоило. Лучше уж околеть на улице, как бездомной собаке. — Разве толкнуться к Пашке Горбунову? Еще, пожалуй, с шею попадет, ежели под пьяную руку... Но выбирать было не из чего, и Сила Мокин потащился на другой конец завода, через плотину. Прежде у Мокина с Пашкой бывали дела, т.е. Мокин обманывал Пашку. Впрочем, и другие тоже его обманывали. Пашка уже лет пять, как прогорел окончательно и периодически пил запоем. Когда-то богатый купеческий дом, устроенный так же, как и у Ивана Митрича, быстро ветшал, и половина окон была закрыта наглухо ставнями. Калитка стояла открытой,— на дворе нечего было взять не то, что ворам, а и самому хозяину. В кабинет виднелся, впрочем, огонь, и Мокин отправился на кухню, чтобы вызнать предварительно, в каком виде хозяин. — В самом лучшем виде...— сурово объяснила старуха-кухарка. Когда-то Горбуновский дом был полная чаша, а сейчас из каждого угла веяло мерзостью запустения. Жену и детей Пашка выгнал и жил совершенно один, пропивая последнее. Мокин помнил расположение комнат и ощупью добрался до хозяйского кабинета. Пашка лежал на диване с папироской. Он повернул свое опухшее от пьянства лицо и спросил: — Тебе чего нужно, идол? — Павел Мартыныч, до вашей милости... — Ах, ты... Подходи ближе,— я тебя тресну, а то лень подниматься. — Виноват, Павел Мартыныч... Действительно, был такой грех: всего два раза обманул тебя. Хотел еще в третий раз обмануть, да ты тогда чуть меня не убил... — И следовало убить... Так ты сейчас опять меня пришел обманывать? Убирайся... растерзаю... — Какой же это разговор, Павел Мартыныч?.. разве бы я несмел, ежели что... А местечко, действительно, есть... Я сейчас от Ивана Митрича... Прогнал он меня. «Не умеешь, грит, правду говорить, а ступай, грит, по-волчьи повой». Ох, трудно, Павел Мартыныч... А местечко-то совсем правильное, для себя берег. Ну, а теперь не к чему стало и беречь... Помирать приходится... Пашка засмеялся, как давеча Иван Митрич. — Ну, ну, ври дальше, старый чорт!.. — Нечего мне врать: весь тут, дома ничего не оставил... Покоры враньем наконец озлобили старика, и он начал ругаться. — Ничего вы все-то не понимаете!— кричал он.— Когда врал, так все верили; а когда говорю правду, так не верите... да. А сами, как слепые котята у чашки с молоком; надо каждого рылом тыкать в молоко... Этот взрыв негодования развеселил Пашку, Он удушливо хохотал, запрокинув голову. Вот так старичок, истинно сказать — уважил. — Ай, дедка! Ну, позолоти еще... Ах, прокурат!.. Совсем позабыл, как и обманывают добрых людей... Прежде-то куда лучше обманывал. Похоже было на правду... С меня два раза тогда содрал задатки. Ну, ну, делай!.. Мокин впал в бешенство. Он бросил свою рваную шапчонку оземь и как-то захрипел: — Я?!.. вру?!.. Да вы, идолы, разве можете понимать что-нибудь?!.. На нашем мужицком горбе выезжали всю жисть... Кровопивцы вы, вот что... Вам вот смешно, когда правду говорят... — А ну, скажи, где золото? — И скажу... — Да я и сам, знаю твое место... Так и называется: не положил — не ищи. — А вот и врешь, Павел Мартыныч... Теперь уж, видно, я над тобой посмеюсь. — А ну, посмейся... Мокин имел ужасный вид. Бледный, с округлившимися, глазами, он весь трясся, как в жестокой лихорадке. — Я?!.. я вру?!..— бормотал он в исступлении. — Да ты место-то укажи... Соври еще разок,— ведь не дорого дано. Старик подошел к нему совсем близко и с пеной у рта проговорил: — Про Кривые-Лужки слыхивал? Всего-то верстов с десять... Ну, там еще старые казенные ширпы остались... у ключика, где поток на-двое расходится... — Будет, будет, уморил!.. Да кто Кривых-Лужков не знает? Ах, ты, прокурат, чем надуть хотел... Старик хотел еще что-то сказать, по только махнул рукой. Он поднял свою шапку с полу, нахлобучил ее и, по оглядываясь, вышел, как пьяный. Утром его нашли замерзшим на заводском пруду. Старик, вероятно, выбрал дорогу поближе, обессилел и замерз. Пашка Горбунов сделал заявку в Кривых-Лужках и снова разбогател. 1890 Опубликовано: Д.Н. Мамин-Сибиряк Полное собрание сочинений. Том XI. Авторский сборник, часть собрания сочинений. Пг.: Товарищество издательского и печатного дела А.Ф. Маркс, 1917.
Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк (1852-1912) - русский писатель-прозаик и драматург. | ||
|