Д.Н. Мамин-Сибиряк
Встреча

I.

Анна Федоровна страдала самой мучительной бессонницей и засыпала только утром, как раз в то время, когда муж уходил на фабрику. Это сердило Иннокентия Сергеевича, как проявление неисправимой женской распущенности. Он, такой плотный и здоровый, никак не мог понять болезненного состояния жены и, когда его спрашивали о здоровье жены, отвечал с легкой иронией:

— Ничего, благодарю вас... По обыкновению, валяется в перьях. Одним словом, баба...

Он был грубоват, как грубовата была его некрасиво скроенная, но крепко сшитая фигура, широкое скуластое лицо и всякое движение. Казалось, что когда он просто шел по улице, то расталкивал обступавших его врагов левым плечом, которым на ходу подавался немного вперед. Анна Федоровна любила в нем именно эту грубоватую силу, покорившую ее своим произволом и специально-домашним деспотизмом. Ей даже делалось жаль себя, и она иногда плакала без всякой побудительной причины.

Просыпалась Анна Федоровна в одиннадцать часов, когда ей хотелось еще немножко поспать — вернее, просто понежиться в постели. Но ровно в двенадцать приходил с фабрики муж, и необходимо было позаботиться о завтраке, вернее — встретить его и высидеть, пока он ест и пьет.

Сегодня она проспала, и горничная Маша постучала в дверь, когда было уже половина двенадцатого.

— Ах, что я наделала!— спохватилась Анна Федоровна, вскакивая с постели.

Маша, девушка с некрасивым, точно застывшим лицом, вошла в спальню и подала визитную карточку.

— Это от кого?— удивилась Анна Федоровна.— Скажи, что Иннокентий Сергеевич на фабрике.

— Спрашивают вас, барыня...

— Меня?

Спросонья Анна Федоровна не догадалась посмотреть карточку и только теперь прочла: Игнатий Павлович Руденко. В первый момент она не могла сообразить, кто это такой, и только потом все вспомнила и точно испугалась.

— Ах, я сейчас, Маша... Проси его в гостиную. Да... я сейчас выйду. Постой... Какой он из себя: высокий, черноволосый... красивый?

— А кто его знает...— нехотя ответила Маша.

«Сейчас», когда дама одевается, не имеет ничего общего с общепринятым понятием о быстроте и хронологии в частности а в данном случае в особенности, хотя Анна Федоровна и торопилась ужасно, т.е. по десяти раз гоняла Машу за одной вещью, забывала тысячу других и на этом основании сердилась.

— Господи, какая я стала противная и старая,— вслух говорила она, стараясь придать своей утренней прическе красиво-небрежный вид.

Из зеркала на нее смотрело кокетливо улыбавшееся, совсем еще не старое и очень миловидное лицо с черными глазами и писаными бровями. Правда, когда-то оно было такое круглое и румяное во всю щеку, а сейчас вытянулось, отчего глаза казались больше, а около ушей начинали собираться складки кожи. Румянец тоже давно потух, и от него оставались неровные пятна, как от плохо смытых румян. Больше всего смущала Анну Федоровну шея, которая, благодаря худобе, казалась почти коричневой, и поэтому она драпировала ее высокими рюшами или воротником. Выступавшие позвонки на спине и впадины на ключицах никто не видел, и эти недочеты преждевременной худобы не принимались во внимание. А сейчас Анне Федоровне хотелось быть именно прежней Анной Федоровной, т.е. Галей, как ее звали девушкой, и она волновалась, точно отправлялась на экзамен.

— Кажется, все...— решала она, в последний раз оправляя серое шерстяное платье.— Маша, а гость где?

— В гостиной сидит...

Вопрос был глупый, и Анна Федоровна посмотрела улыбавшимися глазами на Машу, которая и не подозревала, что за человек сидит в гостиной, как не подозревает и Иннокентий Сергеевич. Ах, он скоро вернется с фабрики и может испортить всю сцену. Эти мужья имеют скверную привычку всегда появляться не во-время, точно не могут подождать. Что стоило тому же Иннокентию Сергеевичу проездить на рудник всего лишних два дня и вернуться, ну, положим, завтра? Конечно, в прошлом году проездил же целую лишнюю неделю, а нынче приехал даже раньше.

Анна Федоровна чувствовала, как бьется усиленно ее сердце и в голове мысли путаются, как спущенные с мотка нитки.

Интересно, каким сейчас выглядит Игнатий Павлыч?

«А все-таки не забыл...— не без гордости подумала она, что-то припоминая и улыбаясь.— Прежде он был такой смешной...»

Выходя из спальни, она вдруг почувствовала, как сердце у нее остановилось и перед глазами заходили темные круги. Она ухватилась рукой за косяк двери и прошептала:

— Маша, воды... это сейчас пройдёт...

С ней в последнее время обмороки повторялись довольно часто, при каждом волнении, и Маша знала, что нужно ей делать.

II.

Гость, черноволосый, немного сутуловатый господин, давно уже выражал знаки нетерпения. У него был какой-то подержанный вид, каким отличаются «бывалые люди». В темных волосах уже серебрилась седина, а глаза были обложены тонкими морщинами. Красивое, южное лицо точно было покрыто налетом коричневого загара.

«Однако Галя заставляет себя ждать...— думал гость, начиная шагать по гостиной,— Одним словом, дома, а на этом основании спит до двенадцати часов. «О, женщины!» — сказал Шекспир».

Обстановка гостиной не произвела на гостя особенного впечатления. Для управителя завода можно было бы и получше. Правда, рояль отличный, ковры, мягкая мебель — ничего себе, а олеографии на стенах и дрянные цветы на окнах уже совсем нехорошо, точно у какого-нибудь волостного писаря или деревенского попа. В общем чувствовалось, что хозяйка надо обращала внимания на обстановку.

— Да, что-то подозрительно...— вслух заметил гость, поправляя перед зеркалом козлиную темную бородку.— А как прежде Галя любила цветы... Гм... Да. А она все-таки нейдет... Может быть, из важности хочет заставить подождать?

Он подошел к окну и долго смотрел на заводскую площадь, покрытую весенними лужами. Стояла уже половина апреля, но в этих медвежьих местах, вместо весны, какая-то слякоть. Что теперь делается на благословенном юге... Гость даже вздохнул и взбил вившиеся волосы.

«И это весна...— презрительно думал он, оглядывая серое небо и тускло вырезавшиеся за фабрикой волнистые силуэты гор.— А у нас...»

Он отвернулся, подошел к роялю и, не садясь, взял несколько тихих аккордов. Потом эти пробные звуки перешли в ласковую южную мелодию, и гость совершенно забылся. Это была импровизация на малороссийские песни. Да, в этих звуках была и весна, и горячее южное солнце, и радость, и цветы, и любовь, и тоска...

Он даже закрыл глаза и видел тихий летний вечер, догоравшую зарю, лодку на заснувшей поверхности реки и ее, розовую, полную задорного веселья и беспричинной молодой радости. Темные глаза любовно смотрели в его глаза, девичий голос шептал ответные признания, и он был уверен, что так будет вечно,— что жизнь одно сплошное счастье, что где-то в воздухе протянулась над ними благословляющая рука самой судьбы. И вдруг...

— Позвольте, милостивый государь, отрекомендоваться вам,— послышался за спиной мечтателя хриповатый басок.

Когда гость обернулся, то увидел пред собой плотного мужчину с окладистой бородой, серыми упрямыми глазами и высоким лбом. Получилось впечатление чего-то серого и неприветливого.

— Да, Иннокентий Сергеевич Никитин,— продолжал серый человек, делая ударения на словах, точно ехал по мостовой.

— Ах, очень рад... Простите, я немного увлекся,— виновато бормотал гость, протягивая руку.— Моя фамилия Руденко. Да... Мне нужно повидать Анну Федоровну...

Хозяин смерил недоверчивым взглядом гостя с ног до головы и довольно грубовато проговорил:

— Друзья детства?

— Нет, т.е. почти... Мы встречались в Киеве в одном доме.

— Гм... да... Садитесь.

Гость заметил, что у любезного хозяина руки такие мускулистые и мозолистые, а серая тужурка покрыта заводской сажей и масляными пятнами. Он невольно подумал про себя: «Ну, это порядочный медведь», и пожалел Галю. Удивительно, что могло ей понравиться в этом безнадежно сером человеке?

В гостиной воцарилось самое неловкое молчание, т.е. неловкое для гостя. Серый хозяин молчал, поглядывая на дверь в столовую, а гость напрасно подыскивал тему для разговора.

— А я еду на восток...— заявил наконец гость.— Да... В Сибирь.

— Именно? Сибирь велика...

— В Енисейск — виноват, в Красноярск. Я все порепутываю названия этих городов... Нынче как-то все едут от нас в Сибирь, ну, и я поехал.

— И прогоны и подъемные?

— И прогоны и подъемные...

— Дело хорошее, когда дают деньги.

— Как вам сказать... У меня совсем мало осталось. Видите ли, нужно было кое-что купить: три сотни настоящих гаванских сигар, консервы разные... Я даже захватил киевского варенья.

— Варенья? Вы, значит, женатый человек?

— Да, т.е. нет. Т.е. жена живет отдельно...

— Она музыкантша?— спросил ни с того ни с сего хозяин.

— Нет.

— Может быть, поет?

— Право, не умею сказать, поет ли она сейчас...

— Может быть, прежде пела? Ведь у вас там, на юге, все певуны...

Этот глупый допрос был прерван появлением Анны Федоровны.

Она вошла какой-то неестественно-быстрой, театральной походкой и по театральному протянула руку, которую гость и поцеловал.

— Боже мой, как вы изменились...— невольно проговорил он, едва заметно задерживая ее руку.— Если бы я вас встретил на улице, то ни за что бы не узнал.

— А я бы вас узнала... Вы мало изменились.

— О, если бы это была правда,— вздохнул гость.— Время безжалостно... Голова седеет, и вообще старюсь.

— А нельзя ли нам дать позавтракать?— прервал хозяин.— Извините, господа, я встал в пять часов, как всегда, и голоден, как волк.

Анна Федоровна вдруг покраснела.

— Завтрак готов, как всегда,— проговорила она.— Идемте... Маруся ждет.

Имя «Маруся» заставило гостя улыбнуться,— от него так и пахнуло южной ласковостью.

III.

В столовой все ужо было готово, и Маруся сидела за столом. Это была девочка лет восьми, белокурая и такая же вся серая, как отец. Она как-то не по-детски сурово посмотрела на гостя и сделала нетерпеливое движение плечом, когда мать ее поцеловала. Рядом с ней сидела немка-бонна с каким-то овечьим убитым лицом.

— Ну, Маша, как дела?— спрашивал Иннокентий Сергеевич, грузно усаживаясь за стол.

Он намеренно делал ударение на слове «Маша». «Малороссийское полуимя резало его северные уши, и из-за этого у супругов происходили бурные сцены.

— Не хочу я знать никакой Маруси,— горячился Иннокентий Сергеевич.— У меня есть дочь Маша... Марусями зовут горничных и толок.

— А для меня она Маруся,— спорила Анна Федоровна до слез.— Маруся, Маруся...

Анна Федоровна почти во всем уступала мужу, но этого слова не могла уступить. Гость заметил это сразу и улыбнулся. Хозяин больше не обращал на него внимания, за исключением случаев, когда наливал себе рюмку водки.

— Прикажете и нам, Игнатий Павлыч?

— Нет, я не пью...

— А как же все хохлы пьют горилку? Мне один знакомый хохол рассказывал, как она приготовляется: берут четверть водки, спускают в нее четверть фунта листового табаку и ставят в теплое место.

— Право, я не знаю...— уклончиво ответил гость.— Мне не случалось этим интересоваться.

— Вы и не едите ничего,— приставал хозяин.— А когда встанешь в пять часов и наглотаешься заводской сажи, так, кажется, съел бы живую собаку...

«Ты и можешь съесть»,— подумал гость, наблюдая, как у хозяина при еде шевелится уши.

— Живой собакой я вас угощать не буду,— поправила тяжеловесную остроту мужа Анна Федоровна,— а вареники будут. Настоящие наши вареники... Я точно знала, что вы приедете, и заказала вареники к завтраку

— Вареники — вещь недурная, хотя в сущности это просто испорченные наши пельмени,— заметил хозяин, заметно начиная советь.

Он съел свою порцию вареников, несколько раз тяжело вздохнул и проговорил, обращаясь к жене:

— Ты, конечно, займешь гостя, Аня, а я того... человек, который встает в пять часов утра, имеет право после завтрака почитать газету.

Протеста не последовало, и он грузной походкой направился к двери. Остановившись в дверях, он проговорил:

— А хохлы любят горилку... да...

Анна Федоровна нервно ощипывала бахромку салфетки, а когда домовладыка удалился, проговорила:

— Мы ежедневно напиваемся два раза: за завтраком и вечером, когда играем в карты.

— Вы?— изумился гость.

Она показала ему глазами на девочку, которая разговаривала с бонной. Гость чувствовал себя неловко и за себя и за хозяйку и проговорил:

— Какая милая девочка. Вылитый отец...

— Да... Только она не ласкова у нас, как другие дети. Я хорошо помню себя в этом возрасте и была такой привязчивой!.. Ах, кстати, не успела еще вас поблагодарить... Вы не можете себе представить, сколько удовольствия доставили вы мне своим неожиданным визитом.

Гость наклонил голову и спросил:

— Вы позволите курить?

— О, пожалуйста... Сейчас будет кофе.

Гость заложил ногу на ногу и, раскурив папиросу, проговорил уже другим тоном:

— Мне так хотелось вас видеть, Гал...

— Маруся, ты можешь идти к себе,— сказала Анна Федоровна девочке, а когда та поднялась с недовольным лицом, прибавила:— Не правда ли, как сильно я изменилась и... постарела? Да?

Последнее слово она выговорила с большим трудом, точно сознавалась в каком-то преступлении.

— Если хотите, да...— ответил он.

— О, я это сама знаю... Потом у меня сердце не в порядке, и скоро умру, то есть определенного ничего нет пока, но я знаю, что скоро умру. Скажу больше,— я знаю даже свою счастливую преемницу и, говоря откровенно, не завидую ей, как не завидую и другим, так называемым счастливым женщинам.

Она засмеялась нехорошим смехом, от которого у гостя пошли мурашки по спине, и он решительно не знал, что ему сказать.

— Это дочь нашего заводского врача, которого вы увидите вечером,— продолжала она с прежней улыбкой.— Может быть, и она будет... Ее зовут Татьяной Алексеевной. Такая рослая, здоровая и властная девушка. Настоящая сибирячка... Она сумеет быть тем, чем я не могла быть, то есть настоящей хозяйкой.

— Послушайте, Анна Федоровна, ради Бога, оставимте этот разговор...

— Ах, мне все равно!— устало согласилась хозяйка.— Ну, тогда рассказывайте что-нибудь о милой Малороссии, где ясные воды, тихие зори... я постоянно думаю о ней, и меня это убивает. Знаете, есть такая болезнь. Она называется ностальгией... Вот вы потом ее испытаете сами, не сейчас, а потом.

Он не заставил повторять просьбы. Они вдвоем вспоминали общих знакомых, дорогие места, впечатления юности.

— Помните Голыненко? Все три барышни вышли замуж — старшая живет в Одессе, средняя в Саратове, а младшая едет с мужем во Владивосток. Молодой Кучеренко — помните, студент-медик, который был влюблен в старшую?— сошел с ума и теперь лечится за границей. Инженер Борщов умер, доктор Харченко тоже, учитель греческого языка Попертай, который хотел постричься в монахи, недавно женился на богатой вдове, богач Гордеенко постарел и т.д., и т.д.

В последнем Иннокентий Сергеевич ее ошибся. В свое время Гуденко пользовался в студенческих кружках большой популярностью, как остроумный оратор. Женщины им увлекались, а в том числе и Анна Федоровна, которая и в Петербург на курсы уехала по его настоянию. Семья была против курсов, и ей пришлось испортить много крови, прежде нем она добилась своего. Руденко доставлял ей умные книжки и вообще развивал, как это делалось в доброе старое время. Эта короткая пора для Анны Федоровны осталась лучшим воспоминанием юности, и с ней неразрывно было связано имя Руденко. Теперь она смотрела на бывшего учителя благодарными глазами, стараясь вызвать потускневший от времени образ увлекательного юноши. Между ними чуть-чуть не разыгрался роман, но ее во-время унесла волна на север, и роман остался недоконченным, несмотря на самые горячие клятвы и оживленную переписку. Руденко сильно изменился за время, пока Анна Федоровна его не видала, и она в первую минуту даже не узнала его, хотя из вежливости и уверяла, что он все такой же. Увы! прежнего Руденко уже не существовало, как не существовали поцелуи, объятия и клятвы. «Боже мой!— думала она,— неужели все это было, могло быть?» Она вдруг почувствовала себя такой старой-старой, такой никому не нужной и лишней, как выдернутый по ошибке здоровый зуб — он и цел, и здоров, и в то же время мертв.

Руденко, кажется, понял тайный ход мыслей хозяйки и спросил:

— Дело прошлое, Галя... Я, конечно, но сержусь, но, за всем тем, все-таки не понимаю, что могло вас привлечь в этом господине, теперешнем вашем супруге?

— Как вам сказать...— несколько смутилась Анна Федоровпа.

— Вы не обязаны отвечать... Вопрос, в сущности, излишний, но, говоря откровенно, я немножко вас ревную и, как все ревнивцы, сосредоточиваю свою ревность именно на данном лице, хотя это и безразлично но существу дела: не все ли равно, кто заменил меня?

— Ведь вы тоже женаты? Может-быть, и в этом я тоже виновата?— ответила она вопросом.

— Если хотите, да. Кто знает, что было бы, если бы я тогда с такою доверчивостью не отправился в Питер. Восточный поэт Гафиз прав, когда сказал: тот не наследует царствия Божия, который выпускает из своих рук полы своей милой. Тут и география и хронология вместе... Да, так я часто думал о том, что было бы, если бы... Мне кажется, что, право, мы недурно прожили бы вместе, Галя.

— Неразрешимый вопрос о том, чего не было...

— Но могло быть... Виноват, я уклоняюсь от главного вопроса.

— Вас интересует, почему я сделалась именно m-me Никитиной?

— Да, именно... Когда вы в газете наталкиваетесь на случай какого-нибудь убийства, самоубийства и вообще смерти, то вас почему-то непременно интересует вопрос об орудии преступления, хотя, казалось бы, по все ли равно, как и чем покончил с собою человек и почему он выбрал именно такое орудие.

IV.

Иннокентий Сергеевич успел выспаться и умыться, а в столовой все еще продолжался разговор.

«Ох, уж эти друзья детства!— сердито подумал он.— Но чем только люди могут разговаривать столько времени?.. Шалыган какой-то и, наверно, из певунов, а баба и уши развесила».

В столовую он так и не пошел, а спросил себе холодного квасу, выпил целую бутылку и отправился на фабрику.

«Что же, пусть его болтает,— думал он дорогой, обходя весенние лужи.— Аня в последнее время скучает и капризничает, а тут шалыган и утешит. Кажется, он того, из бабьих пророков...»

— Может-быть, вы и правы, то-есть ваше любопытство, но я, при всем желании, не могу дать вам обстоятельного ответа, потому что все случилось как-то само собой. «Он» тогда был еще студентом... Такой сильный, энергичный, относившийся иронически к кружковым говорунам. Вообще, это была совершенно незнакомая для меня сила, властная, покоряющая и — как вам сказать — гипнотизирующая. Раньше были слова, а тут было дело. Он был технолог и бредил своею будущею деятельностью. Это были не бесформенные; общие мечты, а вполне определенно сложившийся кругозор. Тут не могло быть места сомнениям и колебаниям. Идти рука об руку с таким человеком, знать цель жизни и средства к ее осуществлению, самой быть до известной степени действующим лицом — что могло быть заманчивее и привлекательнее для двадцатилетней фантазерки? Мне рисовался далекий северо-восток, неистощимые богатства, плодотворный труд.

Она с трудом перевела дух и прибавила:

— Может-быть, это закон контрастов — кажется, есть и такой закон? А вернее — наша бабья доля... Да, я вышла замуж и была счастлива до первой поездки в родную Малороссию. Вы знаете мою семью — это настоящее дворянское гнездо, со своими традициями, укладом мыслей, предрассудками и говором. В их глазах мой брак являлся неравной партией, потому что муж по происхождению простой мещанин. Можете себе представить, что вышло из этакой комбинации. Они разошлись с первого взгляда, с первого слова. Это сбыло мое первое горе и горе ничем непоправимое. Стороны не хотели знать друг друга, и мне пришлось отказаться от собственной родной семьи. Нужно быть женщиной, чтобы понять эту бабью трагедию, совершающуюся на каждом шагу. Потом я очутилась на Урале, у меня родилась дочь... Официальное счастье было налицо, и я забылась на несколько лет и дошла до того, что ныне даже было как-то странно думать, что я когда-то жила в Малороссии, под другим небом, с другими людьми, в другой семье. Свое гнездо женщине заменяет весь остальной мир... Женщину можно приручить к какой угодно обстановке, в ней есть какое-то примиряющееся рабское чувство... Вы только подумайте, сколько миллионов женщин взято было в плен в доброе старое время, и я уверена, что они прижились среди врагов, свили себе гнезда и забыли родные очаги.

V.

Он слушал эту страшную исповедь больной женщины, опустив глаза. Очевидно, она высказывала что-то такое наболевшее и выстраданное и все еще не могла подойти к главному.

— Вам, вероятно, странно слушать меня?— спросила она, делая передышку.— А между тем я в последнее время очень часто думаю об этих безвестно погибших женщинах, уведенных в плен. Ведь это совсем не то, что умереть на поле сражения... Благородные животные не выносят рабства. У меня часто бывают нынче галлюцинации, и я вижу, как меня уводят в плен. Да, я вижу малороссийскую деревушку, беленькие хатки, зарево пожара, убитых мужчин и нас, несчастных невольниц, которых, как стадо баранов, гонят в степь, чтобы продать на одном из невольничьих рынков ж Крыму. Горе так велико, что я даже не могу плакать. Отец и братья убиты, они счастливы, что не увидят моего позора.

Она даже закрыла глаза, точно стараясь вызвать рельефнее эту жестокую картину и не замечая, что гость уже делает нетерпеливые движения. Он совсем ехал сюда не затем... разве это Галя? Какая-то психопатка, у которой в голове зайцы прыгают.

— Вас, вероятно, удивляет, к чему все это я говорю?— спрашивала она и, не дожидаясь ответа, торопливо продолжала дальше.— Видите ли, рабство и неволя существуют и сейчас, только приняли более утонченные формы... Посмотрите на меня, разве я похожу на свободную женщину? О, я сама продалась в неволю за чечевичную похлебку из громких слов... Это специально-интеллигентское рабство... У нас нет родины, и мы кочуем за своими избранниками по всей необъятной России, причем он в большинстве случаев, как мой муж, устроится в конце концов на своей родине. С какой бы радостью я вернулась в свою милую Малороссию... Маленькая хатка, вишневый садочек — и больше ничего не нужно. И я не могу вернуться туда, где все порвано и сломано... Я упру полонянкой... Какой смешной у меня доктор. Он, в сущности, хороший и неглупый человек, но слишком уже верит в собственные рецепты. И мое несчастье, что он меня старается лечить самым добросовестным образом... Чего-чего только я ни наглоталась от него, и можно, право, подумать, что он задался целью во что бы то ни стало уморить меня, чтобы выдать потом свою дочь за моего мужа. Мысль совершенно дикая, но, каюсь, она иногда приходит ко мне в голову... Ведь муж, но здешней логике, занимает блестящее положение — он получает около шести тысяч жалованья, а когда сделается главным управляющим, то будет получать все пятнадцать. Тут легко нажить счастливую соперницу...

Гость упорно молчал, напрасно отыскивая благовидный предлог для того, чтобы с честью удрать. И зачем только нелегкая принесла его в этот дом сумасшедших!

— Что же вы молчите?— заговорила Анна Федоровна.— Я устала. Говорите что-нибудь. Ведь вы женаты?..

— Да.

— Жена бежала?..

— Гм... Как вам сказать... И да и нет. Вернее сказать, мы оба бежали, как бегут друг от друга концы лопнувшей струны.

— И вы от огорчения бросились искать счастья в Сибири? Да рассказывайте же о себе что-нибудь.... Вы любили жену?.. Вы страдали?.. Вам больно вспомнить свое прошлое?.. Боже мой, у вас, может быть, остались там... далеко-далеко... дети, и вы тоскуете о них святой тоской... Я не имею права касаться, может быть, этого больного места?

— Да, у моей жены есть ребенок, но, к сожалению, он не мой.

— Понимаю... Она ушла от вас?..

— Нет, мы жили вместе до последнего времени и очень мило играли в мужа и жену. Впрочем, у меня есть и свой ребенок... то есть он собственно не мой... Одним словом, тут целая история, даже не роман, а именно история. Откровенность за откровенность.

Он прошелся по комнате, поправил волосы и заговорил уже другим тоном:

— Видите ли, я сошелся с одной замужней женщиной...

— Несчастный!..

— Позвольте... Она — соломенная вдова и не живет с мужем, а у нее был роман с одним инженером... гм... мне и пришлось считаться именно с этим quasi-мужем, и дело чуть не дошло до дуэли, если бы ее настоящий муж не примирил нас... то-есть инженер должен был благородно ретироваться, как делается в подобных случаях. Злые языки потом уверяли меня, что все это была одна пустая комедия, и что мой предшественник благодарит судьбу, пославшую ему в моем лице избавителя.

— А ребенок?

— Ребенок, как ребенок... Я, из вежливости, считаю его своим.

— Несчастный!.. несчастный!.. несчастный!.. и вам не стыдно все это говорить мне в глаза?.. мне, порядочной женщине?

Она даже хотела рассердиться, но он посмотрел на нее таким беззащитным взглядом, что гнева не последовало.

— И как вы просто все рассказываете!..— удивлялась она.— Неужели это вы, тот Игнатий Павлыч, за которого я когда-то готова была отдать всю жизнь?

— К сожалению, тот самый... Что делать, если я обманывался в самом себе и жестоко за это поплатился. Я совсем не гожусь для жизни, и сейчас меня несет в Сибирь, как ветер несет мертвый осенний лист... Как видите, я старался выражаться о себе самым чувствительным образом.

— Несчастный!.. несчастный!..— повторяла она, ломая руки.— А ведь я сколько раз думала о вас... да... старалась представить себе ту счастливую женщину, которую вы любите... рисовала картину семейного счастья, ваших детей, у которых будут такие же глаза, какие когда-то были у вас...

Кончилось тем, что Анна Федоровна расплакалась и убежала к себе в комнату. Теперь даже и исчезнуть незаметно было нельзя.

— Вот так история!— повторял про себя Руденко.

Чтобы выиграть время, он отправился осматривать фабрику. Неловко же было бы уехать, не простившись с хозяином.

VI.

Вечером, как и ожидала Анна Федоровна, собрались обычные партнеры Иннокентия Сергеевича: доктор Рукин с дочерью и механик Янчевский. Руденко и тут оказался не на высоте призвания — он не умел играть в винт.

— Решительно не понимаю, что вы и за человек!— удивлялся Иннокентий Сергеевич.— Горилки не пьете, в карты не играете!.. А мы-то надеялись на вас, как на четвертого партнера... а то все должны с болваном играть.

В последней фразе чувствовался как будто некоторый обидный намек и Руденко в другое время мог бы обидеться, но сейчас все его внимание было поглощено дочерью доктора, высокой, русоволосой девушкой с каким-то удивительно ясным выражением лица. Она точно вся застыла и не могла проснуться от зачаровавшего ее сна. Лицо было правильное, великорусского склада, и смотрело так просто своими большими, серыми глазами с поволокой.

«Ясноликая!» — определил ее про себя Руденко.

Анна Федоровна еще к обеду вышла успокоенной и так хорошо и просто сказала гостю:

— Я на вас не сержусь, Игнатий Павлович! Позабудьте о нашем давешнем разговоре...

Руденко именно в этот момент почувствовал себя виноватым, и в нем проснулась жажда искупления.

— Анна Федоровна, я буду мстить за вас!

— Кому?

— А вот этой докторской дочери. Я ее поставлю в самое нелепое и смешное положение... Вот увидите!

— Ради Бога, не делайте этого! Я знаю, что у вас злой язык, но бедная девушка в этом не виновата.

Этот порыв женского великодушия окончательно покорил Руденко. Боже!.. какая женщина... какая женщина!.. Если бы он встретил такую женщину, разве он мыкался бы по свету перекати-полем? У него в голове внезапно мелькнула счастливая мысль: «А что, если взять и увезти Анну Федоровну, увезти туда, на благословенный юг? Ведь это даже его обязанность, как старого друга. Она умрет здесь, на чужбине, а там поправится, расцветет и сделается прежней Галей. Спасти погибающего человека — это настоящий христианский подвиг!» От мысли до дела у Руденко расстояния не существовало, да и медленность в этом случае являлась преступной. Он в коротких, но сильных выражениях объяснил Анне Федоровне свой план.

— Теперь решайте сами!— закончил он.— Я весь к вашим услугам!..

Она посмотрела на него печальными глазами и с больной улыбкой ответила:

— Во-первых, это вам не по дороге!.. Ведь вы едете не на благословенный юг, а на северо-восток!

— Мне ничего не стоит вернуться... О, вы вполне можете положиться на меня. Хотите, я сегодня же переговорю с вашим мужем? Объяснение, правда, не из особенно приятных, но я для храбрости выпью две рюмки мадеры!

— Ради Бога, не делайте ничего подобного!

— Тогда я могу выпить всего одну?

Это был совершенный ребенок, и Анна Федоровна следила за ним все время и тревожилась. Вечером, когда Руденко занялся с докторской дочерью, она встревожилась еще больше и несколько раз подсаживалась к ним, чтобы следить за направлением разговора. Но опасного ничего не было. Руденко впал в проповеднический тон доброго старого времени и, кажется, забыл о своих коварных замыслах.

За ужином Анна Федоровна порядком струсила, когда Руденко зараз выпил две рюмки хересу.

— Вот хвалю!— поощрил хозяин.— Это по-нашему!..

Руденко разошелся, рассказывал анекдоты и вообще сделался самим собой. Докторская барышня смеялась до слез и обращалась с ним почти фамильярно. После ужина, когда мужчины остались в столовой за ликерами, Руденко отвел в сторону Анну Федоровну и сообщил:

— Знаете, я все устроил...

— Именно?..— испугалась Анна Федоровна.

— Все будет прекрасно, Галя... Я сейчас сделал... позвольте... как зовут барышню?

— Татьяна Львовна...

— Ну, так я сделал ей предложение...

— Вы?!..

— Да, я...

— И что же она?..

— Что говорится в таких случаях: смутилась, опустила глазки... Ах, какая это девушка! Какая у нее душа... Я женюсь на ней, увезу на юг, и вы приедете, Галя, гостить к нам. Не правда ли, как все это хорошо вышло?

Иннокентий Сергеевич встревоженно прибежал из столовой, когда услышал истерический хохот Анны Федоровны. Она никогда так не смеялась.

— Что с тобой, Аня?

Она только махнула ему рукой, не имея сил выговорить ни одного слова. Иннокентий Сергеевич только пожал плечами, покосился на гостя и с достоинством вернулся на свой пост. А Анна Федоровна продолжала хохотать и сквозь слезы говорила:

— Какой... какой вы милый... Боже, как я вас узнаю!.. Ах, какой милый... Завтра же после завтрака вы уезжаете в Сибирь...

— А если я не согласен?

— Да ведь вы хотите жениться только для меня, а я вам запрещаю... Понимаете? Потом вы совершенно забыли, что у вас есть жена и соломенная вдова в квадрате... Ах, милый юг, милый юг!.. Вы меня совершенно вылечили... Я лет десять уж так не смеялась... Давайте руку: завтра уезжаете?

Он нахмурил брови, а потом ответил:

— Только для вас, Галя!.. Это — моя последняя жертва!

1889

Опубликовано: Д.Н. Мамин-Сибиряк Полное собрание сочинений. Том XI. Авторский сборник, часть собрания сочинений. Пг.: Товарищество издательского и печатного дела А.Ф. Маркс, 1917.

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк (1852-1912) - русский писатель-прозаик и драматург.