О.Э. Мандельштам
<А. Серафимович. "Город в степи">

На главную

Произведения О.Э. Мандельштама


"Город в степи" Серафимовича своей тематикой касается одного из важнейших этапов русского капитализма, а именно - 90-х годов. Финансовое грюндерство эпохи Витте, бурный рост железнодорожной сети, хищническое первоначальное накопление на фоне нищей деревни, лязг капиталистического железа под либеральный говорок интеллигенции, стихийное брожение рабочей массы в шорах "экономических требований" и т.д. Однако роман Серафимовича написан так, что, лишь устранив из него всех "действующих лиц" и все "литературные красоты" Серафимовича, можно разобраться - по фактическому остатку - в движущих силах эпохи.

Серафимович в своей книге культивирует ползучую прозу, облюбованную всей плеядой бытописателей пятого года. Неуклюжим посредником между <ними> и русским модернизмом был Л. Андреев.

Инженеры и рабочие у Серафимовича в равной степени погружены в облако липкой скуки, и вместо могучих, хотя бы и безобразных форм нарождающейся расколотой противоречиями жизни мы видим у Серафимовича канителящую и похотливо зевающую бытовщинку.

Нельзя поверить, чтобы в рабочем железнодорожном поселке в южной русской степи - или где бы то ни было - люди только и делали, что крепко ругались, духовно харкали и плевались, надрывно исповедывались, цинично выворачивали себя наизнанку - или же, будучи трезвыми, истекали по существу пьяными мутными слезами.



Все это, конечно, лишь условность литературного веянья. Лично Серафимович тут ни в чем не повинен. Когда писатель вменяет себе в долг во что бы то ни стало "трагически вещать о жизни", но не имеет на своей палитре глубоких контрастирующих красок, а главное - лишен чутья к закону, по которому трагическое, на каком бы маленьком участке оно ни возникало, неизбежно складывается в общую картину мира, - он дает "полуфабрикат" ужаса или косности - их сырье, вызывающее у нас гадливое чувство и больше известное в благожелательной критике под ласковой кличкой "быта".

Серафимович пишет:

...прошел в столовую и поцеловал руку жены.

- Ну, я иду.

Та печально смотрела в окна.

- Какая тоска!..

Полынов вышел. Все было мутно, точно стерлись очертания и пропали краски.

Мне кажется, простой белый лист чистой бумаги несравненно выразительнее этих строк [,в которых я нахожу не что иное, как сплошной плеоназм, означающий: я знаю лишь то, что я ничего не знаю - ни о людях, ни о красках, ни о тоске, - и умею сказать лишь то, что я ничего не умею].

Мне кажется, что всякому позволено отказаться от поисков марксистского критерия в книге, не содержащей в себе даже намека на исторический кругозор.

Работа у Серафимовича кондовая, по-своему добротная. Он деловито ставит беллетристический сруб. Но краше в гроб кладут слово, чем оно бывает на казенной службе. Какие-то тени пьют, едят, чешутся, умничают, дерутся... Но никто не поверит, что стоило рожать, умирать, любить, носить имя, трудиться, стяжать, ненавидеть и позориться - каким бы то ни было людям, для того чтобы наплодил свою нежить, с сигнатурками имен и фамилий, солидный беллетрист.

Серафимович литературно реакционен, потому что он солиден. Прошу не смешивать солидность с серьезностью. В серьезности я вижу залог уважения к миру, в ней предчувствие возмужалости и полноты знания. Иное дело - солидность. Так полагается. Ешь и думай. Читай и думай. И благодари. Помни, что каждый кусок, который ты глотаешь, - литература.

Напрасно думают, что это нужно массовому читателю - рабочим и крестьянам. Сам читатель так вовсе не "полагал". За него так положили в салонах - полузнания и полумысли. И пишут бытовые полотна у него на спине. Станковая живопись. Вот он и мнет и ломит шапку, как мастеровой человек в день получки, в конторе кондовой русской беллетристики. Ей же нет в мире равной по тому, как она в грош не ставит читательский труд и терпенье... У нее своя забота! Какое величье! [Как подступиться к державному бытописателю, который неизвестно кем и для чего заведен и неизвестно когда выдохнется? Священная мельница! Буддийский верблюд!] Отдаете ли вы себе отчет в ассортименте принудительных образов, которые прут из жерла реалистической смертушки-литературы?

"Бытовик" такая же нелепость для умственного слуха моего, как "жизневик" или "смертовоз". Мы говорим о реализме... Что взято у Золя? Ничего. Даже за кисти гроба его не подержались... Дух пытливости, дух исследования, гений лаборатории нам чужд...

У нас щегольство: навалиться на читателя, заушить его как следует, обдать его перегаром так называемой жизни

Я не хочу сказать, чтобы "грубое корявое письмо" Серафимовича коробило мой нежный слух (он у меня далеко не такой нежный: принимает же он и Маяковского, и Фурманова, и Шекспира, и Рабле), но беллетристические мозоли Серафимовича (продукт подражания очень плохим образцам) еще не дают ему права на литературную непогрешимость. Между тем мы имеем сейчас до ужаса некритическое издание Серафимовича. Его волокут в классики, то есть в полосу отчуждения и священного отупения. [Кричат, что с лица, дескать, нам не воду пить. Тонкими штучками-де ему некогда было заниматься. Он пострадавший от буржуазной критики. Сейчас пришел его денек! А потому жарь и валяй. Разухабистая канонизация!]

Описания природы (знаменитая "степь") у Серафимовича размазаны патокой, чтоб на нее "садились" разговоры. Служебная функция этой школьной (точнее, гимназической 1905-1908 гг.) риторики достаточно ясна.

Лучше прочего автору удаются жанровые картинки (например, рабочее утро в поселке и пр.), но они никогда не поднимаются выше самого заурядного холста с выставки передвижников.

Сам Серафимович, видимо, не подозревает, что в своем раннем произведении он выступает носителем мрачной литературной биологии реакционнейших на перешейке двух революций годов, когда бытовики, втайне завидуя широкому культурному горизонту символистов, созидали свой канон "мистики для широкого употребления", искали в жизни лицо зверя и, сами того не замечая, писали "по-свински бытовые рассказики" в тональности реквиема или панихидного воя.

Тем более странно, что книга Серафимовича издается в 31-ом году издательством "Федерация" с неслыханной хвалебной и рекламирующей аппаратурой. Тут и большой исторический очерк Нерадова (впрочем, весьма дельный там, где говорится не о Серафимовиче), и целые груды приложений: интервью с автором, выписки из Фатова, Лежнева и других авторитетов.

Повторять всю несусветную чушь этих беззубых похвал, приложенных к самой книге, я считаю излишним.

Но если переиздание книги Серафимовича (для сравнительного изучения этого жанра вполне хватило бы и старых экземпляров) было ошибкой, то переиздание ее в таком виде - в дни массовой литучебы и призыва ударников в литературу - я квалифицирую как преступление.


Опубликовано: Вопросы Литературы. 1968. № 4. С. 204.

Осип Эмильевич Мандельштам (1891-1938) - поэт, литературный критик, эссеист, переводчик.


На главную

Произведения О.Э. Мандельштама

Храмы Северо-запада России