Д.С. Мережковский
Тургенев

На главную

Произведения Д.С. Мережковского


Тургенев, говорят, устарел.

Две исполинские кариатиды русской литературы - Л. Толстой и Достоевский, - действительно, заслонили от нас Тургенева.

Навсегда ли? Надолго ли? Не суждено ли нам через них вернуться к нему?

В России, в стране всяческого - революционного и религиозного - максимализма, стране самосожжений, стране самых неистовых чрезмерностей, Тургенев едва ли не единственный после Пушкина гений меры и, следовательно, гений культуры. Ибо что такое культура, как не измерение, накопление и сохранение ценностей?

В этом смысле Тургенев в противоположность великим создателям и разрушителям - Л. Толстому и Достоевскому - наш единственный охранитель, консерватор и, как всякий истинный консерватор, в то же время либерал. Или, говоря современным политическим языком, Тургенев в противоположность максималистам Л. Толстому и Достоевскому наш единственный минималист.

В этом вечная правда его. Ибо, как бы мы ни презирали минималистов за их "мещанство", все-таки без них не обойдешься; без них и максималисты провалились бы. Не потому ли революция наша не удалась, что слишком было много в ней русской чрезмерности, мало европейской меры; слишком много Л. Толстого и Достоевского, мало Тургенева?



Гений меры - гений Западной Европы. Европе и открылся Тургенев - первый из русских писателей. Несмотря на европейскую славу Л. Толстого и Достоевского, последняя русская глубина их остается Европе чуждою. Они удивляют и поражают ее; Тургенев пленяет. Он ей родной. Она почувствовала в нем впервые, что Россия тоже Европа.

Мера всех мер, божественная мера вещей - красота.

В созерцании осуществляется красота как искусство, эстетика; в действии, в трагедии - как любовь, влюбленность.

Тургенев - поэт красоты и влюбленности.

"Песнь торжествующей любви" - песнь торжествующей плоти.

Трагедия влюбленности заключается в том, что не может любовь, ослепленная похотью, достигнуть этой истинной, торжествующей, "прославленной" плоти. Предмет похоти - чувственное тело человека - не истинная плоть, а лишь органическая материя, мясо, будущая падаль. Бодлэр видит в теле возлюбленной la charogne, падаль. В "Прологах" повествуется, как одному юному отшельнику, распаленному блудным помыслом, старец посоветовал пойти на кладбище, разрыть могилу, натереть платок трупным гноем и понюхать, чем пахнет: "Тогда поймешь, чего хочешь". Так аскетизм и оргиазм сливаются в одной кощунственной лжи.

На самом деле влюбленные любят не это тело, не труп, не падаль, а какое-то другое, какую-то нетленную "духовную плоть". О ней-то и сказано: "Будут два одною плотью. Кто может вместить, да вместит".

Но пока никто не вместил.

Влюбленностью вскрывается человеческая двойственность - дух и материя. Бог и зверь. Сначала нежный человеческий шепот: "Люблю! люблю!" А потом "звериный крик, вой, рев" рожающей Китти, рожающей самки. Любовь - жестокость. Любовь - кровавое насилие. Любить - рождать. Любить - убивать. "Любовь крепка, как смерть". Смерть связана с любовью. У Гёте Пандора, впервые увидев соединение любовников, спрашивает своего творца, Прометея: "Что это?" - и тот отвечает: "Это - смерть".

Потому-то и является в браке третья личность - ребенок, что две первые - отца и матери - как бы умирают, убывают, ущербляются в похоти. И задача неисполненной любви, непрославленной плоти передается от одного поколения другому, как зажженный факел из рук в руки; и череда поколений - череда бегущих факелоносцев.

Тургенев яснее, чем кто-либо из мировых писателей, показал, что заповеди о браке, о совершенном соединении двух в одну плоть, никто не вместил.

У него, который, можно сказать, всю жизнь только и делал, что мучился над вопросом пола, поразительное отсутствие вопроса о деторождении, о материнстве. Тургеневские женщины и девушки как будто не могут родить. И как будто сам он этому сочувствует, не хочет продолжения рода человеческого, говорит ему: "Довольно! Довольно!" Но это не скопчество, не отсечение, а какое-то огненное утверждение пола, огненная чистота - влюбленная девственность. Тургенев - поэт вечной девственности.

Я не могу себе представить, что у женщин и девушек Тургенева такие же тела, как у толстовской Китти, Наташи или даже Анны Карениной. Кажется, что тела их облачные, призрачные и прозрачные, как тела гоголевских русалок, сквозь которые светит луна. Как будто они той же природы, как Эллис в "Призраках" или видение Клары Милич. Вообще, призрачность и влюбленность почти всегда сливаются у Тургенева: это как бы два явления одной сущности; кто любит, тот вступает в царство призраков.

Тургеневские женщины и девушки среди человеческих лиц - иконы; среди живых людей - "живые мощи".

"Голова совершенно высохшая, одноцветная, бронзовая, ни дать ни взять - икона старинного письма... Я вглядываюсь попристальнее: лицо не только не безобразное, даже красивое, но страшное, необычайное.

- Вы меня не узнаете, барин? - прошептал голос: он словно испарялся из едва шевелившихся губ. - Да и где узнать!.. Я Лукерья...

Я не знал, что сказать, я как ошеломленный глядел на это темное, неподвижное лицо с устремленными на меня светлыми и мертвенными глазами. Возможно ли? Эта мумия - Лукерья, красавица, высокая, полная, белая, румяная, хохотунья, плясунья! Лукерья, за которою ухаживали все наши молодые парни, по которой я сам втайне вздыхал, я - шестнадцатилетний мальчик!

- Помилуй, Лукерья, что это с тобою случилось?".

Случилось с нею то же, что со всеми женщинами и девушками, в которых влюблен вечный шестнадцатилетний мальчик Тургенев; все они погибают, превращаются в призраки, в видения, в таинственно мерцающие иконы, в благоуханно-нетленные мумии, в живые мощи.

Но что же именно происходит с ними? А вот что.

"Меня тогда только что помолвили за Василья Полякова, - помните, такой из себя статный был, кудрявый, - еще буфетчиком у матушки вашей служил. - Очень мы с Василием слюбились... А дело было весною. Вот раз ночью... уж и до зари недалеко... а мне не спится: соловей в саду таково удивительное поет сладко... Не вытерпела я, встала и вышла на крыльцо его послушать. Заливается он, заливается... и вдруг мне почудилось: зовет меня кто-то Васиным голосом, тихо так: "Луша!.." Я глядь в сторону, да знать спросонья - оступилась, так прямо с рундучка и полетела вниз - да о землю хлоп!".

Всех тургеневских женщин и девушек зовет Васиным голосом не Вася, а кто-то другой. Другой позвал Лизу в "Дворянском гнезде" - и она ушла в монастырь. И Елену, и Марианну, и Несчастную, и Клару Милич - всех. Все оступаются с какого-то таинственного "рундучка", таинственной грани, и падают, и разбиваются о землю до смерти.

Ну а что же статный, кудрявый буфетчик Вася Поляков?

"Потужил, потужил - да и женился на другой, на девушке из Глинного... Очень он меня любил, да ведь человек молодой - не оставаться же ему холостым. А жену он нашел себе хорошую, добрую - и детки у них есть. Он тут у соседа в приказчиках живет, и очень ему, слава Богу, хорошо!".

Это брак Левина с Китти, Пьера Безухова с Наташею, так называемый христианский брак.

Христианский, но не Христов. Дело житейское, но не религиозное или по крайней мере не того религиозного порядка, о котором сказано: могущий вместить да вместит. "Человек молодой, не оставаться же ему холостым", - это все вмещают. Это физиология. Ветхий Завет. Трагедия пола этим не разрешается. Поставлен вопрос, но ответа нет.

Приказчику Васе Полякову, "слава Богу, очень хорошо". Но неужели же "песнь торжествующей любви" должна всегда кончаться унылым тренканьем гармоники благополучного приказчика? Жалко безумной влюбленности, жалко невозможной надежды.

" - А вы меня не слишком жалейте, право... Я теперь песни пою".

"Лукерья собралась с духом... Мысль, что это полумертвое существо готовится запеть, возбудила во мне невольный ужас. Но, прежде чем я мог промолвить слово, в ушах моих задрожал протяжный, едва слышный, но чистый и верный звук... за ним последовал другой, третий. Она пела, не изменив выражения своего окаменевшего лица, уставив даже глаза. Но так трогательно звенел этот бедный, как струйка дыма, колебавшийся голосок, так хотелось ей всю душу вылить".

Вот предсмертная "песнь торжествующей любви" - песнь самого Тургенева. Громовые голоса Л. Толстого и Достоевского заглушают этот "чуть слышный, трогательно звенящий, как струйка дыма, колеблющийся голосок". Но горе нам, если мы его не услышим. В тех громовых голосах звучит хаос, безмерность, а в этом тихом - тишина гармонии, тишина красоты.

" - Ох, не могу, силушки не хватает...

Она закрыла глаза. Я положил руку на ее крошечные холодные пальчики. Она взглянула на меня, и ее темные веки, опушенные золотистыми ресницами, как у древних статуй, закрылись снова".

Не кажется ли иногда, что в последних, самых совершенных и вещих произведениях своих муза Тургенева похожа на эту древнюю статую с темными, закрытыми веками?

Веки у нее закрыты, потому что она видит чудный сон.

"Раз мне какой чудный сон приснился. Вижу я, будто стою я в поле, а кругом рожь, такая высокая, спелая, как золотая... И будто со мною собачка рыженькая, злющая-презлющая - все укусить меня хочет. И будто в руках у меня серп, и не просто серп, а самый как есть месяц, вот когда он на серп похож бывает. И этим самым месяцем должна я эту самую рожь сжать дочиста.

Только очень меня растомило, и месяц меня слепит, и лень на меня нашла; а кругом васильки растут, да такие крупные! И все ко мне головками повернулись. И думаю я: нарву я этих васильков; Вася прийти обещался - так вот я себе венок сперва совью, жать-то я еще успею. Начинаю я рвать васильки, а они у меня промеж пальцев тают, да тают, хоть ты что! И не могу я себе венок свить, а между тем я слышу - кто-то уж идет ко мне, близко и таково поет: "Луша! Луша!.." Ай, думаю, беда - не успела! Все равно, надену я себе на голову этот месяц, заместо васильков. Надеваю я месяц, ровно как кокошник, и так сама сейчас вся засияла, все поле кругом осветила. Глядь: по самым верхушкам колосьев катит ко мне скорехонько, только не Вася, а сам Христос. И почему я узнала, что это Христос, сказать не могу, - таким его не пишут, - а только Он! Безбородый, высокий, молодой, весь в белом, только пояс золотой, и ручку мне протягивает. "Не бойся, - говорит, - невеста моя возлюбленная, ступай за мною: ты у меня в Царстве Небесном хороводы водить будешь и песни играть райские". И я к Его ручке как прильну! Собачка моя сейчас меня за ноги... Но тут мы взвились. Он впереди... Крылья у него по всему небу развернулись, длинные, как у чайки, и я за Ним. И собачка должна отстать от меня. Тут только я поняла, что эта собачка болезнь моя и что в Царстве Небесном ей уже места не будет".

Нам казалось, что Тургенев - безбожник, что он покончил навсегда с религией вообще и с христианством в частности, что тут непримиримая противоположность Тургенева Л. Толстому и Достоевскому: они верят в Бога; много, может быть даже чересчур много, говорят о Христе; Тургенев почти никогда не говорит о Нем, не произносит имени Его, как будто забыл Его, не знает, не хочет знать.

Но откуда же это внезапное видение?

Реальная муза Тургенева не видела Христа наяву; но закрыла "свои темные веки, с золотистыми ресницами, как у древних статуй" и увидела Его во сне - в самом вещем сне своем, в самой страшной муке, ибо трагедия пола и есть, конечно, самая страшная мука Тургенева. И вот он понял, что никто, кроме Христа, не утолил этой муки.

По отношению к христианству не лицо Л. Толстого и Достоевского, наших богоискателей, а лицо "безбожного" Тургенева есть лицо всей русской интеллигенции, да, пожалуй, и всей западноевропейской культуры.

Но, может быть, и у них, как у Тургенева, непроизнесенное имя? Может быть, вся современная культура, вся живая плоть человечества - живые мощи, бедная Лукерья, которая думает, что любит приказчика Васю Полякова с уныло-благополучной гармоникой, а в действительности любит кого-то другого, давно уже позвавшего ее таинственным голосом? Открытыми глазами, наяву еще не видит Его, но закроет их - и вот-вот увидит во сне? Может быть, имя Его останется пока еще безмолвным, потому что нельзя его сейчас произнести, не наступили времена и сроки?

А когда пытаются произносить, то все не так. Твердят, кричат, вопиют громовыми голосами, но никто не слышит.

Л. Толстой произносит имя человеческое; а чувствуют, что это не только Человек. Достоевский произносит имя Божеское; а все чувствуют, что это не только Бог.

Тургенев молчит и молча подходит ближе ко Христу, чем Л. Толстой и Достоевский.

Каков же этот никем не узнанный, не названный по имени Христос?

"Я видел себя юношей, почти мальчиком, в низкой деревенской церкви. Красными пятнышками теплились перед старинными образами восковые тонкие свечи.

Радужный венчик окружал каждое маленькое пламя. Темно и тускло было в церкви... Но народу стояло передо мною много.

Все русые крестьянские головы. От времени до времени они начинали колыхаться, падать, подниматься снова, словно зрелые колосья, когда по ним медленной волной пробегает летний ветер.

Вдруг какой-то человек подошел сзади и стал со мною рядом.

Я не обернулся к нему, но тотчас почувствовал, что этот человек - Христос.

Умиление, любопытство, страх разом овладели мною. Я сделал над собою усилие... и посмотрел на своего соседа.

Лицо, как у всех, - лицо, похожее на все человеческие лица. Глаза глядят немного ввысь, внимательно и тихо. Губы закрыты, но сжаты; верхняя губа как бы покоится на нижней; небольшая борода раздвоена; руки сложены и не шевелятся. И одежда на нем, как на всех.

"Какой же это Христос! - подумалось мне. - Такой простой, простой человек! Быть не может!".

Я отвернулся прочь. Но не успел я отвести взор от того простого человека, как мне опять почудилось, что это именно Христос стоял со мной рядом.

Я опять сделал над собою усилие...

И опять увидел то же лицо, похожее на все человеческие лица, те же обычные, хотя и незнакомые черты.

И мне вдруг стало жутко - и я пришел в себя. Только тогда я понял, что именно такое лицо - лицо, похожее на все человеческие лица, оно и есть лицо Христа".

Толстовский ли это Христос, Сын Человеческий, только человеческий? Нет. Тот в алтаре со священником или на иконах в блистающих ризах. А Этот в "рабьем зраке", с людьми пришел из мира и снова пойдет в мир. И лицо у Него, "как у всех, похожее на все человеческие лица". Совершенно Божеское, потому что совершенно человеческое. Христос в миру, Христос в человечестве - вот неузнанный, неназванный, но подлинный, тургеневский Христос.

Отсюда религиозное отношение Тургенева ко всемирной культуре, которого ни у Л. Толстого, ни у Достоевского нет.

Толстовское опрощение, надежда спасти Россию "по-мужицки, по-дурацки" есть тоже форма нигилизма. И у Достоевского в его высокомерном презрении к "безбожному, гнилому Западу", в утверждении России как единственного народа-богоносца - опасность еще злейшего, хотя и скрытого, нигилизма, который теперь на наших глазах вскрывается в "зоологическом патриотизме", в действительно безбожном и гнилом национализме современных эпигонов славянофильства. Тут уже воистину под видом Христа провозглашается Антихрист: "По плодам узнаете их". Плоды же их - все происходящие сейчас в России человеческие мерзости и зверские ужасы, освящаемые именем Христа.

Гордыня реакционная, которая противополагает Россию Европе в самодержавии, православии, народности, и обратная, но не менее страшная гордыня революционная, которая отрицает религиозную культуру народа, его живую историю, живую плоть, хочет все смести, разрушить, чтобы строить сызнова на голом месте, - вот две грозящие нам погибели. От этих-то двух погибелей спасает нас религиозное смирение Тургенева перед святыней европейской культуры.

Говорят, Тургенев - западник. Но что значит - западник? Это ведь только бранное слово славянофилов. Неужели же мы всем существом своим не чувствуем, что Тургенев - не менее русский, чем Л. Толстой и Достоевский? Ежели Петр, Пушкин - истинно русские люди, не в презренном, шутовском, сегодняшнем, а в славном, подлинном смысле этого слова, то Тургенев - такой же истинно русский человек, как Петр и Пушкин. Он продолжает дело их: не заколачивает, подобно старым и новым нашим "восточникам", а прорубает окно из России в Европу; не отделяет, а соединяет Россию с Европой. Пушкин дал русскую меру всему европейскому; Тургенев дает всему русскому европейскую меру.

Но с окончательною ясностью Тургенев еще не видел того, что соединяет Россию с Европою. Мы уже видим или скоро увидим.

Соединяет их вселенское начало обеих культур, единое солнце Востока и Запада - вселенское христианство, Христос в миру, неузнанный, неназванный Жених человеческой плоти, всемирной культуры, ибо без Него культура не живая плоть, а живые мощи, или мертвое тело, падаль. Этого-то Жениха, грядущего в мир, увидела в своем вещем сне влюбленная муза Тургенева.

Существовало некогда, кажется, у всех народов, древнее суеверие, а может быть, и неотложная вера в то, что на поминальных тризнах, справляемых во славу героя, тень умершего, бессмертного, присутствует среди живых.

Может быть, вы усмехнетесь, если я напоминаю вам эту древнюю веру и признаюсь, что у меня сейчас такое чувство, что будто И.С. Тургенев, которого кое-кто из пришедших на эти поминки знал при жизни и до сей поры еще помнит, любит, как живого, - у меня, говорю я, такое чувство, как будто он присутствует здесь, видит и слышит нас.

Если действительно есть та живая связь наша с ним, о которой я говорил, если религиозное отношение его и наше ко всемирной культуре - Христос в миру, с лицом человеческим, простым, лицом, как у всех; именно такой Христос, каким Тургенев увидел Его; если Он - единственное наше спасение гибнущей России, то вы поймете, поверите, почувствуете, так же как я это чувствую, что Тургенев - живой, самый нужный, близкий нам человек, что он видит и слышит нас, потому что мы любим то, что и он здесь любил и не мог разлюбить там.


Впервые прочитано на Тургеневском вечере 19 февраля 1909 г.
Впервые опубликовано: Речь. 1909. № 51. 22 февраля.

Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865-1941) русский писатель, поэт, критик, переводчик, историк, религиозный философ, общественный деятель. Муж поэтессы Зинаиды Гиппиус.


На главную

Произведения Д.С. Мережковского

Храмы Северо-запада России