П.И. Новгородцев
Общественный идеал в свете современных исканий*

Вернуться в библиотеку

На главную


Мне предстоит очень трудная задача - в самый короткий срок ознакомить вас с современным положением одной из главных проблем морали. Не с точки зрения определенной доктрины, а в свете современных исканий хочу я представить вам вопрос об общественном идеале, и это еще более усложняет мою задачу. Когда я стараюсь отдать себе отчет в этих исканиях, я слышу нестройный хор голосов, слышу звуки неясные и противоречивые, и кажется мне, что из всего этого шумного хора всего явственнее доносятся следующие слова: "Мы покинули берег и сели на корабль. Мы сломали за собою мост и, более того, мы сокрушили и самый берег. Теперь, корабль, берегись! Вокруг тебя - океан. Правда, он бушует не всегда, порою он покоится, как шелк и золото, как прекрасная мечта. Но придет час, когда ты узнаешь, что он бесконечен и что нет ничего страшнее бесконечности". Это слова Ницше, это чувства нового, современного человека, который оставил за собою твердую землю и видит впереди безбрежный океан.

______________________

* Речь, произнесенная в торжественном заседании Психологического общества 21 марта 1910 года. Более подробное развитие тех же мыслей я предполагаю дать во вступительной главе подготовляемого мною труда " Об общественном идеале".

______________________

Когда мы берем современные искания в их совокупности, мы действительно чувствуем, что в них оставлена твердая земля и не видно берега, к которому можно было бы пристать. Какая-то небывалая безграничность, переходящая порою в отсутствие перспектив, какая-то тревожная сложность, представляющаяся иногда безнадежною запутанностью, - вот что прежде всего чувствуется здесь; Это именно плавание по безбрежному океану, в котором негде пристать, негде бросить якоря.

Правда, и в этой области слышатся иногда успокоительные голоса. Если верить им, ничего не случилось, все обстоит по-старому. Ортодоксия и догматизм и в социальной философии дают себя знать. Но более чем где-либо чувствуется здесь, что пред нами "занимается заря нового дня". Старые построения не удовлетворяют нас более; мы ищем и ждем новых решений и слов. Но что же произошло? В чем изменила социальная философия свои взгляды? Откуда эта бесконечность перспектив? Откуда эта удивительная сложность общественных проблем?

Чтобы сразу назвать вам ту причину, которую я считаю самой главной и основной, я скажу, что перед нами совершается крушение одной очень старой веры, - веры в возможность земного рая. В этой идее прежняя общественная философия видела свой высший предел, на этом она утверждала силу своих предсказаний и твердость надежд. И вот теперь эта идея отнимается у нее: отнимается ясная цель исканий, теряется из вида близкий, доступный берег.

В дальнейшем я постараюсь ближе разъяснить сущность происшедшей перемены. Но прежде я хочу показать, что идея земного рая была действительно общей и распространенной в старой общественной философии и что она являлась для этой философии и последней ее мечтою, и высшей опорой.

Общественная философия, которую я имею здесь в виду, сложилась в конце XVIII и в первой половине XIX столетий. Это - философия, которая опирается, с одной стороны, на Руссо, Канта, Гегеля, а с другой - на Конта, Спенсера и Маркса. При всем огромном различии их исходных положений, все эти вожди истекшего века в общественной философии сходились на том, что человечество, по крайней мере в избранной своей части, приближается к блаженной поре своего существования, что впереди его ждет прекрасная эра общего согласия и счастья. Я не хочу утверждать, чтобы и ранее, в предшествующие века не было подобных верований. Мечта о золотом веке, относимом или к далекому прошлому, или к ожидаемому будущему, есть одно из самых старых человеческих убеждений и вместе с тем одно из самых старых человеческих утешений. Но в указанную мною эпоху эта старая идея получила особенно яркий расцвет. Она неразрывно, органически сочеталась со всеми стремлениями и надеждами нового человека, закрепила собою его миросозерцание, обусловила энтузиазм его созидания в сфере общественной. На чем, в самом деле, было основано то пламенное преклонение, те безграничные надежды, с которыми повсюду встречено было наступление демократической эры в конце XVIII века? Откуда та неотразимая привлекательность, которую имели для соседних стран политические движения Франции 30-го и 48-го годов? Ответ на это может быть только один: те поколения, которые связывали с политическими переменами такие безграничные надежды, верили в близкое наступление царства правды, равенства и свободы; они уже видели себя вступающими в обетованную землю общественного идеала. Во вторую половину XIX века прежний политический энтузиазм оказывается уже изжитым. Но почему? Что случилось? Здесь можно указать на целый ряд отдельных неудач и разочарований - на обнаруженные недостатки парламентаризма, представительства, всеобщего избирательного права. Но за всеми этими частными разочарованиями стоит одно основное: перестали верить в чудодейственную силу политических перемен, в их способность приносить с собою райское царство правды и добра.

Но не успел в этом смысле померкнуть идеал политический, как на смену тотчас же выдвинулся социальный идеал: если политические реформы не принесли ожидаемого блаженства, то его надо ждать от более радикального общественного переворота. Перейдя к социализму, - как говорят одни, или к анархизму, - как думают другие, - человечество обретет то, чего так долго и так тщетно искало. Политические идеалы не спасли человечества, но зато его спасут новые, еще неизведанные формы, новые и бесконечно более справедливые уклады жизни. И снова пылкие мечты и горячие надежды, опирающиеся на ту же идею о грядущем земном рае.

Тысячи причин объясняют нам, почему современные народы увлекаются мыслью об этих новых, неведомых формах быта. Но если надо объяснить религиозный характер этого увлечения, тот пламень чистой веры, который нередко соединяется с ним, то идеальной причиной, покрывающей все другие, является вера в ожидаемое торжество безусловной правды. Душам, "взыскующим града", дается надежда, что этот град, это царство блаженного совершенства может быть осуществлено здесь, на земле. Не выший и сверхземной, а среди людей осуществленный и на земле для них доступный, так рисуется этот град правды и добра.

Надо ли пояснять, насколько это обещание отвечает конкретным мечтам обычного сознания? Для труждающихся и обремененных, для бедных тружеников земли нужны впереди светлые перспективы, и эти перспективы даются в образе ожидаемого совершенства жизни. Усталые путники на жизненном пути, люди ищут отдохнуть и забыться в сладких мечтах о счастье, пережить хотя бы в воображении это блаженное состояние, где нет более ни борьбы, ни тревог, ни тяжкого труда. И несомненно, что именно эти обещания и надежды обусловливают главную притягательную силу социалистических и анархических идеалов.

В самом деле, отнимите у этих идеалов их веру в будущую гармонию жизни, и вы отнимете у них самую душу, самую основную их предпосылку. Все их священное и религиозное значение, вся их сила быть новой религией для человечества тотчас исчезнет, как только вы допустите, что они не могут установить гармонии общественных отношений, не могут дать обещанного рая. Отнимите у них эту веру, и останется политика очередных дел и социальных реформ, политика Клемансо и Бриана, Асквита и Ллойд-Джорджа. А что они имеют в виду, это хорошо выразил самый крупный из них, когда он сказал о желании "внести немного более справедливости в этот мир".

Для меня представляется бесспорным, что общественная философия XIX века утверждалась на идее земного рая, но столь же бесспорным мне кажется и другое положение, что теперь эта идея постепенно теряет свою силу. И надо ли этому удивляться? Ведь по существу она стоит в противоречии со всеми новыми данными и научной теории, и моральной философии. Позвольте мне теперь в самых беглых чертах коснуться и этой стороны вопроса.

Прежде всего несомненно, что идея устойчивого райского блаженства, которого люди здесь на земле должны достигнуть, коренным образом противоречит эволюционному миросозерцанию наших дней. По мере того, как принцип эволюции, принцип неустанного и непрекращающегося развития и движения все глубже проникает в общее сознание, становится невозможным поддерживать старую веру в неизменный общественный идеал. Не странно ли, в самом деле, предполагать, что непрерывно до сих пор совершавшееся движение остановится вдруг у врат земного рая, который почему-то выпадет на долю одного из следующих за нами поколений? Не странно ли думать, что прекратится и стихнет борьба сил и страстей, замолкнут ненависть и вражда, чтобы уступить место вечному миру? Такие мечты и надежды были понятны у тех, кто считал возможным раз и навсегда осуществить абсолютную правду жизни; но они совсем не идут к эволюционной философии наших дней.

Но есть и другие, еще более глубокие основания, которые отнимают у нас старую веру в земной рай. Сделаем еще шаг, чтобы уяснить внутренний смысл этой веры, и тогда мы поймем, почему мы действительно должны сломать этот мост и сокрушить этот берег.

Когда мы анализируем утопию земного рая, мы видим, что она отправлялась от мысли дать человеку безусловное и полное удовлетворение. Не одно материальное счастье здесь имеется в виду, а полная гармония жизни, безусловное равновесие сил как материальных, так и духовных. От идеальной общественной организации здесь ожидают не только умиротворения людей, но также и устроения их духовной жизни, спасения их от самопротиворечий и внутреннего разлада, от соблазнов и грехов мира. В этом смысле каждый общественный идеал, скрыто и открыто опирающийся на идею земного рая, в сущности воспроизводит идею средневековой теократии о спасении людей чрез общество верных. Мы с яркостью видим это и у Руссо с его проектом гражданской религии, и у Гегеля в идее божественного государства, и у Конта в плане спасения человечества истинами позитивизма, и у Маркса в его принципе абсолютной человеческой эмансипации.

Так, общественная проблема совпадает здесь в сущности с религиозной, с проблемой спасения людей от слабости и ограниченности их личных сил. Задача ставится так, чтобы найти форму устройства, при которой человек чувствовал бы себя в полной гармонии с общественной средой, в безусловном и благодатном слиянии с ней.

Но самая постановка этой задачи предполагает, что между личностью и обществом может установиться полная гармония, что между ними возможно безусловное совпадение и единство. Эта идея о гармонии личности со средой и была неразлучной спутницей утопии земного рая, и здесь- то искания наших дней резко обрывают старую традицию. Из бурь и тревог XIX века личность вышла с новым взглядом на свое призвание и свое существо. XVIII век дал ей декларацию неотчуждаемых прав, а XIX век нечто большее - сознание незаменимой, неповторяющейся, своеобразной индивидуальности. Личность вышла из этого века с чувством своей неудовлетворенной тоски, с жаждой высшего идеала, с мыслью о своем противоречии с обществом. Да, это надо признать: не гармонию, а антимонию личного и общественного начал раскрывают нам искания наших дней. С разных сторон и в различных выражениях выдвигается положение, что между личностью и обществом нет и не может быть полного совпадения, а есть напротив известное несоответствие, которого нет возможности сгладить или устранить. И потому какие бы совершенные формы ни придумали будущие поколения, никогда не найдут они средства вполне удолетворить личность, а тем более спасти ее от сознания своего несовершенства. И понятно, что личность перестает верить в абсолютное значение политики, в спасительное воздействие общественных форм. Она начинает сознавать, что эти формы могут дать только часть того, что ей надо, и как бы ни ослепляли они ее легкостью и удобствами жизни, богатством и роскошью учреждений, чудесами и эффектами техники, утолить внутренний голод души, взыскующей града, они не в состоянии.

Выражая этот вывод еще и другими словами, мы сказали бы, что личность, душевная жизнь личности шире и глубже политики и общественности, и потому спасение и удовлетворение человек должен искать не только в обществе, но прежде всего в себе, в своих собственных силах и средствах. А что же общественный идеал? Не потускнел ли он, не померк при свете новых откровений индивидуализма? Нет ли тут отказа от всяких действий и надежд в мире общественном? Нет ли здесь проповеди личного самоудовлетворения?

Я думаю, на это мы можем ответить самым определенным и категорическим отрицанием. Ведь даже и те, кто странным образом противополагает задачи духовной жизни внешним формам общежития, не исключают общественного созидания. Еще менее могут забывать его те, кому знакома простая истина, столь настойчиво выдвигаемая современной наукой, что внешние формы общежития в известном смысле составляют часть нашей духовной жизни, ее результат и символ. Они возникают в той атмосфере социально-психологических переживаний, в образовании которой мы сами неизменно и постоянно участвуем и которая, в свою очередь, неизменно и постоянно действует на нас. Движение наших дней, кажется мне, приводит не к забвению политики ради морали, а только к требованию их необходимого разграничения. Оно говорит о том, что нельзя человеку во всем полагаться на других и скрывать свою усталость или свою ответственность за несовершенство общественных форм. Но оно говорит также и о том, что, если человек не может найти полного удовлетворения в общественных учреждениях, то он не мог бы получить его и без них: они не составляют для него абсолютной цели, но они являются, однако, необходимым и незаменимым средством для того, чтобы идти вперед, по пути нравственного прогресса.

Воздадите кесарево кесарю, а Божие Богу, - этот вечный завет остается в силе и для наших дней. Это - признание самостоятельности как дел душевных, так и дел политических; каждая область имеет свои пути и задачи, и каждая должна сохранить свое значение для человека. Развивая это положение, было бы нетрудно показать, что политический реализм вполне уживается с самым высоким моральным идеализмом.

Но в той, как и в другой области исходным пунктом и конечной опорой является человек и его нравственное призвание. Не вера в земной рай, который оказывается по существу недостижимым, а вера в человеческое действие и нравственное долженствование - вот что ставится здесь пред нами. Не обетованная земля, а непреклонная личность, - такова наша последняя опора. Личность, непреклонная в своем нравственном стремлении, неизменно сохраняющая свой идеал при всех поворотах истории, - вот что берется здесь за основу и для общественного созидания.

Я знаю, это может показаться безбрежным по своей неопределенности, и вот почему я говорю: здесь сломан старый мост, сокрушен старый берег. Впереди - горизонт бесконечности. К этому нас приучит новая философия, как новая астрономия приучила человека жить среди бесконечных миров, в необъятном пространстве вселенной.

В речи глубокоуважаемого председателя нашего, говорившего о будущем философии, вы слышали сегодня призыв к свободе исканий. Вперед от Канта! - звучал этот призыв - к широте кругозора, к бесконечным задачам человеческого духа!

После того, что я сказал, надо ли мне прибавлять, что в общественной философии этот счастливо найденный лозунг встретит живейшее сочувствие. Менее, чем где-либо, можем мы замкнуться здесь в узкие рамки школьной доктрины и ученого педантизма. Те мелкие распри маленьких школ, о которых так хорошо говорил сегодня Л.М. Лопатин, кажутся ничтожными пред величием проблем, которые ставит жизнь. Чем яснее сознаем мы эти проблемы, их действительную сложность и остроту, тем более мы убеждаемся в том, какая резкая грань легла между прошлым и настоящим. Мы видим, что еще недавние вожди философской мысли устарели на 100 лет. Сокрушим же свободно и смело старый берег и не будем бояться бесконечности, которая открывается впереди...


Опубликовано: Вопросы философии и психологии. 1910. Кн. 103. С. 331 - 340.

Павел Иванович Новгородцев (1866-1924) - русский юрист-правовед, философ, общественный и политический деятель, историк (автор книг по истории философии права). Один из представителей либерализма в России.


Вернуться в библиотеку

На главную