В.Ф. Одоевский
Старики или остров Панхай
(Дневник Ариста*)

На главную

Произведения В.Ф. Одоевского


Как памятно мне время моего перехода из юности в возраст зрелый, время сего перехода, когда человек, внезапно пораженный опытностью, - решается оставить ту простосердечную доверчивость, которая составляет блаженство младенца, решается и - еще жалеет о ней, любит ее!

______________________

* Может быть, некоторым из моих читателей и знаком уже А р и с т. Но чтобы избавиться от всяких притязаний, я почитаю нужным и здесь сказать следующее: само собою разумеется, что мысли Ариста не суть собственные мои мысли. Мне хотелось изобразить в Аристе человека пламенно привязанного к своим собственным мнениям, и с горестию смеющегося над людскими, по его мыслям, заблуждениями, - словом, Демокрита в наших нравах. Мне показалось, что может быть любопытным образ суждения с точки зрения человека, каковым представляю себе Ариста.



Прежде еще сего перехода я помню - одна мечта, как игрушка, занимала меня: с величайшим благоговением взирал я на старость. Божественным казался мне сей возраст, в котором, мнил я, укрощаются буйные, постыдные страсти; умолкают мелкие, суетные желания - ничтожными становятся препоны, задерживающие человека на пути к высокой мете его - совершенствованию! На покрытом морщинами челе старца - я читал сладкое чувствование усталого путника, близкого желанной цели и уже готового в прах сбросить и запыленную одежду и ношу, к которой, несмотря на тягость, привыкли плеча его; каждый старец казался мне счастливцем, покорившим силу борения - силою духа; - и до того даже доходила моя слепота в сем случае, что тот приобретал право на мое нелицеприятное почтение, кто был меня хотя несколькими годами старее. Если б тогда старший меня, сказал: я мудрейший из смертных, я бы и не поверил ему, но не смел бы противоречить: он опытнее меня, сказал бы я самому себе!

Теперь же вы знаете меня, друзья! - суетная наружность не ослепляет глаз моих! Грозный взор вельможи, потрясающий всю нервную систему твари, им созданной, производит во мне лишь улыбку, столь нередко бывающую на устах моих: я привык, дерзостной рукою срывая личину с спесивой знатности, находить отсутствие всех достоинств, а под мишурою пышных слов - вялое слабоумие. Но чувство благоговения к старости до сих пор еще сохранилося в душе моей, только с тою разницею, что прежде всякий старец казался мне существом совершенным; теперь же и в старцах я смею открывать недостатки. Но таковые открытия всегда были тягостны моему сердцу: они, разочаровывая меня, возмущали душу мою; в сем только случае я не мог смеяться. Несколько же дней тому назад, произошла со мною большая перемена и в сем отношении, и вот каким образом:

Прижавшись к углу в моем кабинете, с Диодором Сицилийским в одной руке и с Греческим Словарем в другой, я путешествовал по Аравии, по цветущему острову Панхай, наслаждался видом колесницы Урановой* и стоящего на оной храма.

______________________

* Так называлося на баснословном острове Панхай место, где находился храм, посвященный Юпитеру Триффилийскому.

______________________

Воды, омывающие сей храм, названные водами солнца, имели, как говорят, дар чудный: испивший от них молодел постепенно и, дошедши до возраста юноши, соделывался бессмертным; но горе тому, который хотел в одно мгновение сделаться юным! Желание его исполнялось, - но безрассудный продолжал молодеть беспрестанно и умирал, пришедши в состояние одновременного младенца.

На свече моей нагорело, глаза утрудились от долгого чтения, голова отяжелела от греческих аористов, сумрак, усталость, баснословное сказание, мною читанное, - все это вместе погрузило меня в то сладостное состояние, которое известно всякому знакомому с умственными напряжениями, в то состояние, когда мы еще не можем отдать себе отчета в новых впечатлениях, нами полученных, когда родившиеся от них беглые, разнородные мысли роятся в голове нашей и мешаются с чуждыми, часто безобразными призраками.

В таком состоянии был я: не знаю спал ли, или нет, - но слушайте, друзья мои, что нарисовало предо мною причудливое воображение:

Взору моему представился храм Гемифеи, осененный пальмовыми деревьями, - мне слышалось журчание вод солнца, тихий зефир, вечно-вьющий над сими водами, касался лица моего. Берега сих вод были покрыты толпами людей обоего пола, всех народов и состояний; но ни одного старца не было видно в сих толпах: везде были - дети.

Приближаюсь, всматриваюсь, - и какое удивление меня поразило, когда я увидел, что все те, которые мне казалися издали младенцами - были ими только по телесной немощи и своим занятиям; лицо изменяло им: почти у всех оно было изрыто морщинами; впалое. Сузившиеся глаза, беззубый рот, трясущиеся колена и другие принадлежности глубокой старости, спорили с младенческим ростом и ребяческим выражением. Нельзя описать, какое сильное отвращение производил вид сих старцев-младенцев! Я содрогнулся, хотел бежать, но невидимая рука остановила меня, и невидимый голос говорил мне: "Наблюдай! Здесь видишь ты свет и людей, живущих в нем, в истинном их виде. Тот свет, в котором ты обитаешь, есть мечтательный, и все действия, здесь происходящие, кажутся там совсем иными!"

Я послушался и, скрепя сердце, продолжал протираться сквозь толпу младенцев. О! сколько тут знакомых моих я увидел, и как странны были их занятия!

Многие из младенцев подходили друг к другу; один из них с величайшею важностию вынимал мишурный мячик и кидал к своему товарищу; товарищ с такою же важностию отвечал ему тем же мячиком; перекинувши его несколько раз таким образом, младенцы, не теряя своей важности, расходилися!

"Что это за игра такая?" спросил я. Она называется, отвечал мне невидимый голос: светскими разговорами. Эта игра весьма скучна, как ты видишь, но любимая у младенцев. Есть многие из них, которые до самой смерти беспрестанно занимаются ею и ничем более.

К дереву, возле которого я стоял, была прислонена тоненькая жердочка; многие из младенцев старалися взобраться по ней на дерево; чего не делали они для достижения своей цели! И низко сгибали спину, и ползали, и то хваталися за младенцев, окружавших дерево, то отталкивали их; странно было только, что когда кто поднимался несколько выше другого по жердочке, то младенцы старалися того назад отдергивать, а между тем рукоплескали и кланялися ему; упавшего же гнали и били немилосердно. Я заметил, что предмет, привлекавший более всего младенцев к этому дереву, были прекрасные плоды, на нем висевшие. Младенцы с низу не замечали, что эти плоды были прекрасны только издали, но в самом деле были гнилы. "И это игра, сказал мне голос; она называется почестями без заслуги".

Весьма жалко мне было смотреть на некоторых юношей, которых старики-младенцы приводили к дереву и показывая им плоды, на нем росшие, - с важностию говорили, что это плоды чрезвычайно вкусны и должны быть целию жизни человеческой, - что единственное средство для достижения оной, есть искусное перекидывание мишурного мячика. Тщетно злополучные юноши обращали взоры к чему-то высшему, непонятному для стариков-младенцев; упрямые старики, не давая им отдыха, заставляли перекидывать мячик.

"Не жалей! сказал мне голос, это также игра, называемая светским воспитанием. Старики-младенцы, правда, соблазнят многих юношей, но не остановят истинно презирающих эту ничтожную игру. Посмотри сюда, и ты увидишь подтверждение слов моих".

Я обратился, увидел... О! как мне выразить словами то, что увидел я? - Небесным огнем пламенели их очи; их не туманило ничтожное земное; душевная деятельность пылала во всех чертах, во всех движениях; они презирали шумный суетный крик младенцев, - их взоры быстро стремились к возвышенному.

"Кто сии недовольные?" воскликнул я от избытка сердца.

Это бессмертные! - отвечал голос. Старики-младенцы не замечают, что сим бессмертным юношам они обязаны почти существованием, что сии юноши, стремясь к возвышенной цели своей, мимоходом, с отеческою нежностию разливают на них дары свои; неблагодарные не понимают ни действий, ни цели бессмертных: одни смеются над ними, другие презирают, иные не обращают внимания, большая часть даже не знает о существовании сих юношей. Но вращаются веки, быстрые круговороты времени поглощают в бездне забвения ничтожную толпу стариков-младенцев, и живут бессмертные - живут, и нет предела их возвышенной жизни!

Кружок стариков-младенцев привлек мое внимание. Все, составлявшие оный, сидели, наморщив брови, и с важностию, тщательно складывали песчинку к песчинке; им хотелось таким образом соорудить здание, подобное храму Гемифем. "У вас нет основания, - сказал, улыбался, один из бессмертных юношей, - у вас даже нет связи, которая бы могла соединить песчинки".

Младенцы презрительно посмотрели на юношу - и спесиво указали ему на десять кое-как сложенных песчинок, как говоря: вот где истинная мудрость!

Тщетно! сказал мне голос; от этой игры их не отучить; он называется: опытными знаниями!

Возле сего кружка, несколько стариков-младенцев, еще более угрюмых - размеривали землю для построения того же здания; но никак у них дело не ладилось: только что беспрестанно ссорились и бранились! - и не мудрено! У всех были разномерные аршины!

"Меряйте одним и тем же аршином!" - сказал бессмертный юноша. - "Мой лучший, мой лучший!" - закричали они все вместе.

Эти старики-младенцы думают, сказал голос, что они несколькими степенями выше младенцев, складывающих песчинки; но в самом деле также в игрушки играют, лишь с тою разницею, что эта игра имеет другое название; она называется: офранцуженными теориями.

Возле меня несколько стариков-младенцев играли в игру весьма странную: один из них завязывал себе глаза, приходил в место совершенно ему незнакомое и приказывал некоторым юношам идти по дороге, которую он, не видя, им указал. Бедные юноши спотыкалися беспрестанно, следуя в точности руководству его; но упрямый старик уверял, что юноши спотыкаются от несовершенного исполнения его наставлений, и ежеминутно твердил о своей опытности.

"Эта игра в большем употреблении у стариков-младенцев, сказал мне голос; она истинное торжество для них слабоумия - и называется: искусством подавать советы".

Удаленный от всех под тению миртового кусточка, сидел один из стариков-младенцев; он подзывал каждого проходящего и с глупою радостию показывал свою работу, но никто не обращал на нее внимания; по этому и по розовому платочку я тотчас узнал моего друга Ахалкина; подхожу - и что же? Он вырезывал солдатиков из листочков розы, и мнил такою армиею в прах разразить своего грозного Аристарха! Повеял легкий ветерок, - исчезли труды Ахалкина; только на лице его осталося никем не замеченное выражение, которое не знаю, как назвать - улыбкою или плачем, лишь знаю, что оно было - отвратительное!

Как исчислить мне все суетные занятия стариков-младенцев, как исчислить - неисчислимое? Одни пускали мыльные пузыри и уверяли, что для сего потребны величайшие усилия и ум высокий, другие вили в кудри седые волосы и восхищалися своею безобразною красотою; третье прозябали в бездействии, но у всех на языке вертелося - опытность!

Не знаю, долго ли продолжалося мое видение, но когда оно исчезло, я сделался гораздо спокойнее.

Теперь, слышу ли я старика, порицающего ученость, потому что сам не имеет ее, порицающего всякую новизну за то, что она новизна, вижу ли старика, которой хочет обмануть время не приобретением познаний, но подкрашенными волосами - их невежество и слабоумие не возмущают меня более; я вспоминаю о моем видении и спокойно говорю себе: "это старик-младенец".

Увы! я уже вижу поднимающуюся грозно-смешную толпу стариков-младенцев; они обвиняют меня даже за то, что мне могло представиться такое видение. Но вы, юные друзья мои, скажите мне: не тогда ли только долгая жизнь может соделать человека опытным, когда каждый день оной - есть новый ряд умствований; - где же опытность стариков-младенцев, которою они столько хвалятся, когда бездейственность, или ничтожные занятия потушили в их головах и последнюю искру размышления?

Зевс посылает нам сны, говорили древние. Мое видение - не должно возбудить непочтение к старости, но напротив еще большее произвесть благоговение к старцам, в истинном, высоком значении слова.

Друзья! улыбку старикам-младенцам и на колена пред вечно-юными старцами!


Впервые опубликовано: альманах "Мнемозина". 1824. Ч. 1.

Владимир Фёдорович Одоевский, князь (1803-1869) - русский писатель, философ, музыковед и музыкальный критик, общественный деятель. Член-учредитель Русского географического общества.


На главную

Произведения В.Ф. Одоевского

Храмы Северо-запада России