Антоний Погорельский
Замечания на разбор поэмы "Руслан и Людмила", напечатанный в 34, 35, 36 и 37 книжках "Сына отечества"
(Письмо к издателю)

На главную

Произведения А. Погорельского


Прекрасная поэма, коею мастерское перо Пушкина обогатило словесность нашу, дала повод к пространному разбору оной в издаваемом вами журнале. Хотя снисхождение, заставившее вас напечатать сие плодовитое сочинение, дает нам право думать, что вы, милостивый государь, движимы были некоторым пристрастием к неизвестному нам критику, но надежда на справедливость вашу рождает в нас твердое уверение что вы не откажетесь принять и наши замечания. Писав оные, мы не имели иной цели, кроме желания показать, что решительный тон, который позволяют себе иногда гг. критики, нимало не доказывает познаний их в тех предметах, кои они берутся разбирать. Поэма Пушкина, конечно, свыше критики г-на В., и мы бы не обратили никакого на оную внимания, если б не опасались, что учительский вид, им на себя взятый, может привесть в заблуждение некоторых читателей вашего журнала. Люди, одаренные слишком пужливою совестью, могут, упираясь на остроумное изречение г-на В., подумать, что стихи Пушкина в самом деле грешные; другие опасаться будут, что нежный слух их потерпит от рифм, кои примерная учтивость г-на Разбирателя назвала мужицкими; зачем же, милостивый государь, и тех и других лишить удовольствия читать превосходное сочинение?

Но, не имея плодовитости г-на В. и желая, чтоб замечания наши поместиться могли не в 4-х, а в одной книжке "Сына отечества", мы спешим приступить к делу.



Большая часть разбора состоит из переложения в скучную прозу прекрасных стихов Пушкина. От времени до времени являются рассуждения и сентенции, которые либо ничего не значат, либо совершенно ложны. Из уважения к терпению читателей мы быстро пробежим 34, 35 и 36 номера и немного долее остановимся на 37-м, где автор разбора, представляя нам, так сказать, в экстракте мнимые ошибки Пушкина, наиболее обнаруживает, что он взялся за такое дело, которого совсем не понимает.

С самого начала (№ 34, стр. 12) г-н В., желая доказать нам, что поэмы должны быть писаны в стихах, говорит: "Хорошие судьи полагают, что прозаическая поэма есть противоречие в словах, чудовищное произведение в искусстве".

Если г-н В. считает себя в числе сих хороших судей, то мы заметим ему, что он, вероятно, не знает различия между прозаическою поэмою и поэмою, писанною в прозе. Не стихи составляют отличительный характер поэзии. Например, в поэме "Марфа-посадница", писанной в прозе, несравненно более поэзии, нежели в поэме "Искусства и науки", писанной в стихах. На стр. 15 г. критик говорит: "Поэма "Руслан и Людмила" не эпическая, не описательная и не дидактическая. Какая же она? - богатырская: в ней описываются богатыри; волшебная: в ней действуют волшебники; шуточная, что доказывается следующими многочисленными выписками" (следуют выписки на 2 1/2 страницах). "Ныне, - продолжает г-н В., - сей род поэзии называется романтическим".

Следовательно, смесь богатырского, волшебного и шуточного составляет романтическое! Прекрасная дефиниция! Неужели не случалось никогда г-ну В. читать творения так называемые романтические, в коих не было ничего ни волшебного, ни богатырского, ни шуточного? Советуем ему прочитать лорда Бейрона, признанного первым сочинителем в сем роде: там он найдет многое, где нет ничего ни волшебного, ни шуточного, ни богатырского. Желательно бы было также знать, почему г-н В. к трем определениям своим не прибавил еще четвертого: описательная, потому что в ней описываются богатыри, волшебники, сражения, сады и проч.

Где же тут логика?

Еще вопрошаем г-на критика: почему он счел за нужное третье определение свое, что поэма шуточная, подкрепить выписками на двух с половиною страницах, тогда когда при первых двух определениях он полагал, что довольно одного его слова, без выписок? Где же опять логика? И не значит ли это тратить бумагу по-пустому?

Обращаемся к № 35, стр. 66.

"В поэме Пушкина действуют: благодетельный Финн, которого имени, не знаю почему, сочинитель не объявил нам, злой колдун Черномор, голова Черноморова брата и злая волшебница Наина. Характеры их хорошо нарисованы, и в продолжение шести песен постоянно и ровно выдержаны".

Легкий упрек г-на В. за то, что Пушкин не объявил имени волшебника Финна, доказывает тонкую разборчивость критика. В самом деле жаль, что любопытство его остается неудовлетворенным; просим убедительно Пушкина во втором издании исправить сию важную ошибку! Но мы надеемся, что г-н В. из благодарности согласится удовлетворить и нас. Мы, например, весьма любопытны знать: какой характер он нашел в голове Черноморова брата, выдержанный, по его словам, постоянно и ровно в продолжение шести песен?

Далее: стр. 74. "Немаловажною погрешностию в чудесном почитаю то, что автор не объявил нам причины, заставляющей волшебника Финна благодетельствовать русскому витязю, а волшебницу Наину ненавидеть и гнать его".

Сожалеем, что никак не можем согласиться считать сие погрешностию. Уверяем г-на В., что, читая поэму Пушкина, мы без большого напряжения ума догадались, что Финн благодетельствует Руслану потому, что он добрый волшебник, а Наина его ненавидит потому, что она злая колдунья. Во всех почти сего рода повестях действуют добрые и злые волшебники, из которых первые защищают героя от гонений последних. Сверх того, ненависть Наины к Руслану объясняется злобою ее на Финна:

Уже зовет меня могила;
Но чувства прежние свои
Еще старушка не забыла,
И пламя поздное любви
С досады в злобу превратила.
Душою черной зло любя,
Колдунья старая, конечно,
Возненавидит и тебя,
и проч.

Чем же виноват Пушкин, что г-н В. и тут еще не догадался, зачем Наина гонит Руслана? Если б молодой поэт наш писал для одного только г-на Разбирателя, то, конечно, надлежало бы ему применяться к его понятливости, но так как поэма писана не для него одного, то Пушкину позволено было надеяться, что большая часть его читателей будет догадливее г-на В.

Г-н критик, доказав в сем случае довольно ясно свою недогадливость, зато далее недостаток сей вознаграждает с лихвою. Suum cuique! [Каждому свое! (лат.)]

"Характер Рогдая, - говорит он (№ 36, стр. 97), - изображен смелою кистью Орловского,

мрачными красками Корреджия:
...угрюм, молчит - ни слова...
Страшась неведомой судьбы
И мучась ревностью напрасной,
Всех больше беспокоен он,
И часто взор его ужасный
На князя мрачно устремлен.

Прочитав сии стихи, мы с ужасом видим пред собою одного из тех хладнокровных воинов-убийц, которые не умеют прощать, для которых кровопролитие есть забава, а слезы несчастных - пища".

Удивляемся пылкому воображению г-на В.! Из взоров Рогдая, мучимого ревностью, мрачно устремленных на князя, он заключает с ужасом, что он из тех хладнокровных воинов-убийц, которые не умеют прощать, и проч.

Объясните нам, г-н В., отчего произошла у вас такая ненависть к сему несчастному? Красноречивое описание того, что вы с ужасом видите пред собою, помышляя о Рогдае, гораздо б приличнее было, говоря о Фарлафе, который хладнокровно убил спящего Руслана, тогда когда Рогдай сражался с счастливым соперником своим честным образом. Кто дал вам право так строго судить о Рогдае, которого, вероятно, сам Пушкин не считал таким кровопийцею, каковым он представляется в ваших очах?

На стр. 105 того же № робкое целомудрие г-на В. строго вооружается против некоторых шуточных эпизодов Пушкина. Эпизоды сии, конечно, напоминают нам, что пламенный гений юного поэта не освободился еще от пылких страстей, впрочем весьма извинительных в его лета, но положим, что девственный слух г-на В. справедливо оскорбился описанием приключений Ратмира в замке, всё не надлежало ему упускать из виду, что самая строгая нравственность не исключает учтивости и что можно быть или казаться Катоном, не быв притом невежливым.

Называть стихи Пушкина площадными шутками - значит не иметь понятия о достоинстве критика.

Наконец, добрались мы до № 37.

"Обращения, или прологи, Пушкина, - говорит г-н В. (стр. 146), - не совсем счастливы: он хотел быть в них забавным, блистать остротою ума и вместо того почти везде остроты его натянуты, плоски".

Почти везде, г-н критик? Как милостиво! Что, если докажем вам, что острота, коею вы блистать хотели, везде плоска? Желали бы мы привесть вам на память известную истину, что часто в глазе ближнего мы видим былинку, когда в собственном глазе не видим бревна; но опасаемся, чтоб вы не назвали сию истину общею и сто раз сказанною и пересказанною мыслию! (см. № 37, стр. 147).

"В полной уверенности, - продолжает г-н В., - что автор исправит их при втором издании, заметим здесь маленькие погрешности против языка".

Не знаем, на чем основывает г-н критик полную свою уверенность, но надеемся, что Пушкин не слепо доверять будет его замечаниям. В доказательство неосновательности оных приведем в пример следующие:

Вот под горой путем широким
Широкий пересекся путь.

"Мы говорим: зимний путь, летний путь, но пересекается дорога другою дорогою, а не путем".

Признаемся откровенно, что до сих пор мы не знали сего тонкого различия. Нам кажется, что путь и дорога - всё равно; говорится: зимний путь, летний путь, зимняя дорога, летняя дорога. В военной терминологии даже принято выражение: покрытый путь, а покрытая дорога не употребляется.

Трепеща, хладною рукой
Он вопрошает мрак немой...

"Вопрошать мрак немой - смело до непонятности, и если допустить сие выражение, то можно будет написать: говорящий мрак, болтающий мрак, болтун мрак; спорящий мрак, мрак, делающий неблагопристойные вопросы и, не краснея, на них отвечающий; жалкий, пагубный мрак!"

Как остро, г-н В.! Какое богатство в мыслях и какая убедительная логика в доказательствах! Вы не допускаете выражения: мрак немой, потому что не можно написать: мрак болтающий. По сему правилу нельзя будет сказать: монумент стоит на площади, потому что нельзя сказать: монумент прыгает на площади!

С ужасным пламенным челом.

"То есть с красным, вишневым лбом". Как это плоско, г-н В.!

И пламень роковой.

"Растолкуйте мне, что это за пламень? Уж не брат ли он дикому пламени?"

Какая натянутая острота, г-н В.! Желательно знать, почему вам не нравится роковой пламень? Роковым назвать можно каждый предмет, который служит орудием року. Роковой меч, роковой удар, роковой пламень, роковой час и проч.

Могильным голосом.

"К стыду моему, должен признаться, что я не постигаю, что такое могильный, гробовой голос: не голос ли это какого-нибудь неизвестного нам музыкального орудия?"

Признайтесь, г-н критик, что вы воображаете, что сказали тут весьма острое словцо? Крайне ошибаетесь, г-н В.: оно и плоско, и натянуто, и жалко! Что же касается до того, что вы не постигаете, что такое могильный голос, то, между нами будь сказано, вы, видно, многого еще не постигаете: могильный голос значит голос, который кажется выходящим из могилы, по-немецки - Grabes-stimme, по-французски - voix sepulcrale.

От ужаса зажмуря очи...

"Славянское слово очи высоко для простонародного русского глагола жмуриться. Лучше бы автору зажмурить глаза".

И эта шутка не из последних! Но в простонародном русском языке слово очи так же употребительно, как слово глаза, следовательно, и шутка не у места, и привязка совершенно пустая.

Со вздохом витязь благодарный
Объемлет старца-колдуна.

"Под словом колдун подразумевается понятие о старости, и слово старец в сем стихе совершенно лишнее".

Полно, так ли, г-н В.? Колдун может быть и старый, и молодой, и средних лет; не знаем, на чем вы основываете мнение ваше о колдунах.

Копье, кольчугу, шлем, перчатки...

"Полно, существовали ли тогда рыцарские перчатки? Помнится, что еще нет".

Эй, г-н В.! Так вы, видно, не только ученый критик, но и искусный антикварий? Вам помнится, что перчатки тогда еще не существовали? Обяжите нас, объяснив, когда именно они начали существовать, если вам о том помнится.

Всё утро сладко продремав...

"Не опечатка ли это? Надобно бы сказать: всё утро продремав".

Уж этого-то никак не понимаем! Почему же нельзя сладко дремать? Правда, вы тотчас найдетесь; вы скажете, что если допустить выражение сладко дремать, то можно будет написать кисло дремать (см. выше: немой мрак, болтающий мрак). Позвольте вам на сие отвечать, что мы из опыту знаем, что выражение сие справедливо; ибо, читая ваш разбор, мы несколько раз принимались дремать и, помнится, довольно сладко.

Объехав голову кругом,
Щекотит ноздри копнём,
и проч.

"Мужицкие рифмы!"

Человек, менее вас образованный, назвал бы их просто бедными. Что значит "мужицкие рифмы"? Следуя собственному примеру вашему, имеем право спросить: разве бывают мещанские рифмы, поповские рифмы, дворянские рифмы, купеческие рифмы? - и проч.

Дикий пламень.

"Скоро мы станем писать: ручной пламень, ласковый, вежливый пламень".

Не знаем, что вы скоро станете писать, но не можем не заметить вам, г-н изобретатель термина мужицкие рифмы, что вы благоразумнее бы поступили, оставив в покое дикий пламень.

Уста дрожащие открыты,
Огромны зубы стеснены.

"Или открыты и уста, и зубы, или уста закрыты, а зубы стиснуты".

Вот это новое! Желательно бы знать, какое препятствие г-н В. находит в том, чтоб открыть уста, когда зубы стиснуты? Вообще заметить должно, что понятия г-на критика о наружных и внутренних действиях тела человеческого довольно необыкновенны. Так, например, в № 36, стр. 108, упоминая о стихе Пушкина:

Сердца их гневом стеснены... -

г-н В. утверждает, что гнев не стесняет, а расширяет сердце! Советуем Пушкину не писать стихов, не изучившись прежде анатомии У г-на В.

Вот мнение наше о разборе "Руслана и Людмилы"! Отдавая полную справедливость отличному дарованию Пушкина, сего юного гиганта в словесности нашей, мы, однако, уверены, что основательный разбор его поэмы, поясненный светом истинной критики, был бы полезен и занимателен. Мы желаем только, чтобы труд сей на себя принял писатель опытнее, ученее и учтивее г-на В.!

Павловск. П. К-в.
1820 сентября 15 дня.


Впервые опубликовано: Сын отечества. 1820. Кн. 34, 35, 36 и 37.

Антоний Погорельский, настоящее имя Алексей Алексеевич Перовский (1787-1836) - русский писатель, один из русских гофманистов, член Российской академии (1829).


На главную

Произведения А. Погорельского

Храмы Северо-запада России