Н.А. Рожков
Великая французская и русская революции

Вернуться в библиотеку

На главную


Исторические параллели всегда поучительны: они уясняют настоящее, дают возможность предвидеть будущее, помогают выбрать правильную политическую линию. Надо только помнить, что следует указать и объяснить не только сходства, но и различия.

Нет вообще более нелепого и противоречащего истине, действительности выражения, чем то, которое гласит "история не повторяется". История повторяется так же часто, как и природа, повторяется слишком даже часто, почти до скуки. Конечно, повторяемость не означает тожества, но ведь тожества не бывает и в природе.

Наша революция во многом сходна с великой французской революцией, но она не тожественна с ней. И это прежде всего заметно, если обратить внимание на происхождение обеих революций.

Французская революция произошла рано - на заре развития промышленного капитализма, машинной индустрии. Поэтому, будучи направлена против дворянского абсолютизма, она ознаменовалась переходом власти из рук дворянства в руки торговой, промышленной и сельскохозяйственной буржуазии, причем видную роль в процессе образования этой новой буржуазии сыграло распыление старой дворянской крупной собственности, главным образом дворянского землевладения, и ограбление старой буржуазии, чисто торговой и ростовщической, сумевшей и успевшей приспособиться к старому режиму и вместе с ним погибшей, поскольку отдельные ее элементы не переродились в буржуазию новую, как то же самое случилось и с отдельными элементами дворянства. Именно, распыление собственности - земельной, домовладельческой и движимой - создало возможность быстрой капиталистической концентрации и сделало Францию буржуазно-капиталистической страной.

Наш абсолютизм оказался гораздо более гибким, более способным к приспособлению. Конечно, здесь помогли общие экономические условия, в значительной мере имевшие мировой масштаб и размах. Русский промышленный капитализм стал зарождаться тогда, когда в передовых странах Запада - Англии и Франции - развитие капиталистической индустрии было уже настолько мощным, что заметны стали первые проявления империализма, и в отношении нашей отсталой страны это сказалось в том, что падающее дворянское самодержавие и подгнивающая его социальная опора нашли поддержку в заграничном финансовом капитале. Крепостническое хозяйство, даже после формальной отмены крепостного права, сохранилось надолго вследствие сельскохозяйственного кризиса, постигшего весь старый свет и прежде всего Европу западную и восточную с приливом дешевого заокеанско-американского, автралийского, южно-африканского хлеба. Наконец, отечественный и промышленный капитализм в значительной мере находил поддержку и питание своим грубо-хищническим аппетитам в гибкой политике самодержавия. Два крупных факта особенно свидетельствуют об этой гибкости: отмена крепостного права, укрепившая отчасти царистские иллюзии в крестьянстве и сдружившая с самодержавием буржуазию, и промышленная, железнодорожная и финансовая политика Рейтерна, в особенности Витте, скрепившая содружество буржуазии и самодержавия еще на несколько десятилетий, причем это содружество было лишь временно поколеблено в 1905 году.

Таким образом, ясно, что и тут и там - и у нас, и во Франции - острие оружия и первый его удар были направлены против дворянского самодержавия. Но раннее наступление французской революции и запоздалость нашей - такая глубокая, резкая черта различия, что она не могла не отразиться на характере и группировке движущих сил обеих революций.

Что такое в социальном смысле, в отношении классового состава, представляли собою основные движущие силы великой революции во Франции?

Жирондисты и якобинцы - вот политические, случайные, как известно, по своему происхождению, названия этих сил. Жирондисты - крестьянская и провинциальная Франция. Их господство началось во время революции министерством Ролана, но и после 10 августа 1792 года, когда окончательно рухнула монархия, они удержали власть в своих руках и, возглавляемые фактически Бриссо, отстаивали власть провинции, деревни против преобладания города, особенно Парижа. Якобинцы во главе с Робеспьером настаивали на диктатуре, главным образом, городской демократии. Действуя вместе при посредничестве Дантона, сторонника единения всех революционных сил, и якобинцы, и жирондисты сокрушили монархию и разрешили аграрный вопрос, продав по дешевке конфискованные земли духовенства и дворянства в руки крестьян и отчасти городской буржуазии. По преобладающему составу обе партии были мелкобуржуазны, причем крестьянство больше тяготело, естественно, к жирондистам, а городская мелкая буржуазия, особенно столичная, была под влиянием якобинцев; к якобинцам же примыкали и сравнительно немногочисленные тогда во Франции рабочие, составившие крайнее левое крыло этой партии под предводительством сначала Марата, потом, после его убийства Шарлоттой Корде, Гебера и Шомета.

Наша революция, будучи запоздалой, возникнув в условиях большего, чем то было в великую французскую революцию, развития капитализма, именно по этой причине имеет очень сильную пролетарскую левую, мощь которой временно была усилена стремлением крестьян захватить помещичью землю и жаждой "немедленного" мира солдатскою массой, утомленной затянувшейся войной. Но по той же причине, т.е. вследствие запоздалости революции, и противники левых, коммунистов-большевиков, - социал-демократы меньшевики и к ним более или менее близкие группы социал-демократии, а также социалисты-революционеры - были в большей мере пролетарскими и крестьянскими партиями, чем жирондисты. Но при всех различиях, как они ни значительны, ни глубоки, одно общее, большое сходство остается, сохраняется. Оно фактически, может быть, даже против желания борющихся революционных сил и партий, выражается в розни интересов между городской и сельской, деревенской демократией. Большевики на деле представляют собою исключительную диктатуру города, сколько бы они ни твердили о примирении с крестьянином-середняком. Их противники стоят за интересы крестьянства - меньшевики и с-д. вообще по соображениям целесообразности, из твердого убеждения, что пролетариат может победить только в союзе с крестьянством, социалисты-революционеры - принципиально: они - типичная крестьянская, мелкобуржуазная партия во главе с идеологами утопического, но мирного социализма, т.е. представители городской мелкобуржуазной интеллигенции из кающихся дворян отчасти, но в особенности из кающихся разночинцев.

И сходством, и различием происхождения, и движущих сил обеих революций объясняется также их ход.

Мы не будем здесь касаться истории Национального и Законодательного Собраний во Франции конца XVIII в., то была в сущности лишь прелюдия революции, и для наших целей сейчас она имеет лишь второстепенный интерес. Важно здесь то, что сложилось и случилось во Франции после 10 августа 1791 г.

Две грозные опасности стояли тогда перед революцией: угроза внешнего нападения, даже прямые неудачи революционных войск в борьбе с военными силами европейской реакции и контрреволюционное внутреннее движение в Вандее и других местах. Измена главнокомандующего генерала Дюмурье и успехи повстанцев одинаково лили воду на мельницу Робеспьера и якобинцев. Они потребовали диктатуры городской демократии и беспощадного террора. Конвент не посмел противиться натиску парижских рабочих и мелкой столичной буржуазии. Жирондисты сдали позицию в деле короля, и 21 января 1793 г. Людовик XVI был казнен. 29 июня были арестованы и жирондисты, и их ждала также гильотина. Жирондистские восстания на юге и в Нормандии были усмирены. 10 июля 1793 г. Робеспьер встал во главе Комитета общественного спасения. Террор возведен был в систему и стал последовательно и беспощадно проводиться и Комитетом, и комиссарами Конвента.

Объективные задачи, стоявшие перед революцией после 10 июля 1793 года, сводились к устранению внешней опасности, установлению внутреннего порядка, борьбе с дороговизной и хозяйственной разрухой, упорядочению государственного хозяйства, - в первую голову расстроенного выпусками бумажных денег денежного обращения. Внешние нападения были отражены; восстания внутри страны были подавлены. Но оказалось невозможным уничтожить анархию, - она напротив росла, увеличивалась, распространялась все шире. Немыслимо было уменьшить дороговизну, удержать падение цены денег, уменьшить выпуски ассигнаций, прекратить хозяйственную и финансовую разруху. Фабрики работали очень слабо, крестьянство не давало хлеба. Пришлось снаряжать в деревню военные экспедиции, насильственно реквизировавшие хлеб и фураж. Дороговизна дошла до того, что за обед в ресторанах Парижа платили 4000 франков, извозчик за конец получал 1000 франков. С хозяйственной и финансовой разрухой диктатура якобинцев не справилась. Положение городских трудящихся масс стало поэтому невыносимым, парижские рабочие подняли восстание. Восстание было подавлено, и вожди его Гебер и Шометт поплатились за него жизнью.

Но это значило оттолкнуть от себя наиболее активную революционную силу - столичных рабочих. Крестьяне давно уже перешли в стан недовольных. И потому Робеспьер и якобинцы пали под ударами реакции: 8 термидора они были арестованы, а на следующий день 9 термидора (27 июля 1794 г.) Робеспьер умер под ножом гильотины. Фактически революция была кончена. Только реакции и более всего Наполеону удалось справиться с хозяйственной разрухой грубыми средствами: ограблением Европейских стран - прямым, посредством военных реквизиций, конфискаций, грабежей, территориальных захватов, и косвенным - путем введения континентальной блокады, давшей огромные выгоды французской промышленности. Диктатура якобинцев в одном отношении подготовила Наполеону его хозяйственную удачу: она способствовала созданию новой буржуазии, оказавшейся достаточно энергичной, предприимчивой, ловкой, приспособившейся к спекуляции в эпоху дороговизны и потому сменившей старых буржуазных приспешников дворянства и дворянского самодержавия, с времен Кольбера привыкших питаться подачками с барского стола. В том же направлении образования капиталистической буржуазии - только уже не промышленной, а сельскохозяйственной - повлияла и аграрная реформа времен великой революции.

Во многом сходны, при некоторых отличиях, были и объективные задачи нашей революции, сложившиеся и ставшие во весь рост после крушения нашей монархии. Надо было подавить внутренние контрреволюционные силы, сдержать центробежные течения, воспитанные гнетом дворянского царизма, уничтожить дороговизну, финансовую и хозяйственную разруху, решить аграрный вопрос - все сходные задачи. Особенность момента в начале революции заключалась в том, что настала необходимость скорейшей ликвидации империалистической войны: этого не было во Франции конца XVIII века. Была еще одна особенность вследствие запоздалости нашей революции: находясь среди передовых капиталистических стран, вкусив сама плодов от капиталистического древа познания добра и зла, Россия была удобной плодородной почвой для произрастания теории и практики немедленного социализма или коммунизма, социалистического максимализма. И эта почва дала пышные всходы. Этого, естественно, не было или почти не было, если не считать попытки Бабефа и то более поздней - в 1797 г., - в великую революцию во Франции.

Все революции совершались стихийно. Нормальное, обычное, рутинное их течение направлено в сторону обнаружения, выявления массами населения всей их классовой сущности на той ступени социального развития, которая ими достигнута. Попытки сознательного вмешательства в ходе событий наперекор этому обычному течению в русской революции были сделаны, но они не увенчались успехом отчасти по вине тех, кто их делал, отчасти - и главным даже образом - потому, что трудно, почти невозможно преодолеть стихию. Не пришло еще царство свободы, мы живем в царстве необходимости.

И прежде всего стихия, слепой классовый инстинкт оказались всесильными в среде представителей нашей капиталистической буржуазии и ее идеологов. Российский империализм - мечты о Константинополе и проливах и пр. - уродливое явление, вызванное хищнической экономической и финансовой политикой дворянского самодержавия, истощавшей покупательные силы крестьянства и тем сокращавшей внутренний рынок. Но наша капиталистическая буржуазия продолжала за него цепляться и в начале революции и потому всячески мешала и при Милюкове, и при Терещенко мирным стремлениям тех социалистических групп, которые вступили с ней в коалицию. Тот же слепой классовый инстинкт диктовал нашим земским либералам неуступчивость в аграрном вопросе. Наконец, по той же причине торжества классовой стихии нельзя было убедить в необходимости пожертвовать 20-ю миллиардами (4-мя миллиардами золотом) путем установления подоходно-поимущественного чрезвычайного налога, без которого немыслима была борьба с хозяйственной и финансовой разрухой.

Правду сказать, огромное значение этого налога не было как следует понято и социал-демократами, и социалистами-революционерами, вступившими в коалицию с капиталистической буржуазией. Не обнаружено было ими и достаточно энергии и решимости в борьбе за мир. К этому присоединились идеологические споры, мешавшие мыслить демократическую революцию без буржуазии. В общем получилось топтание на месте и во внутренней политике, и во внешней.

Хозяйственный и финансовый вопросы оставались нерешенными, вопрос аграрный висел в воздухе, война длилась и несла поражения. Корнилов сыграл роль Дюмурье, причем неясной в его деле, очень сомнительной осталась роль главы правительства - Керенского.

Все это помогло тем, кто потакал стихии демагогией, - большевикам. В результате получился октябрьский переворот.

Он удался, разумеется, потому, что и рабочие, и солдаты, и даже крестьяне были недовольны политикой или, вернее, бездействием временного правительства. И те, и другие, и третьи после 25 октября 1917 года получили то, чего добивались: рабочие - повышения ставок и синдикалистской организации национализированной промышленности с выбором начальствующих и организаторов самими работающими в данном предприятии, солдаты - скорого мира и такого же синдикалистского устройства армии, крестьяне - декрета о "социализации" земли.

Но большевики потакали стихии, думая ее использовать, как орудие для своих целей - всемирной социалистической революции. Оставляя пока до конца статьи вопрос о видах для осуществления этой цели в международном масштабе, необходимо прежде всего дать себе ясный отчет, к чему это повело внутри России.

Национализация банков разрушила кредит, не дав в то же время правительству аппарата для управления народным хозяйством, ибо наши банки были учреждениями отсталыми, по преимуществу спекулятивными, нуждавшимися в коренной, планомерно задуманной и последовательно осуществленной реформе, чтобы стать действительно орудием правильного регулирования хозяйственной жизни страны.

Национализация фабрик повела к страшному падению их производительности, чему способствовал также синдикалистский принцип, положенный в основу их управления. Синдикалистская организация фабрик на основе выборности администрации от рабочих исключает возможность дисциплины сверху, какого-либо принуждения, исходящего от выборной администрации. Рабочей самодисциплины нет, ибо она развивается лишь при развитом, культурном капитализме в результате длительной классовой борьбы под воздействием и внешним давлением сверху, и, что еще важнее, строгого дисциплинарного контроля со стороны профессиональных союзов, а этого у нас вследствие гнета царизма, преследовавшего профессиональные союзы, не было прежде и нет также теперь, потому что к чему свободные профессиональные союзы, когда насаждается коммунизм? В результате, из производителя прибавочной стоимости пролетариат превратился в класс потребительный, в значительной мере содержимый на счет государства. Поэтому он потерял самостоятельность, оказался в прямой экономической зависимости от власти и главные свои усилия направил на расширение своего потребления - на улучшение и увеличение пайка, на занятие буржуазных квартир, на получение мебели. Значительная часть рабочих пошла в коммунистическую администрацию и подверглась там всем соблазнам, связанным с властным положением. "Социализм потребления", ветхий деньми, давно, казалось, сданный в архив, распустился пышным цветом. У бессознательных элементов пролетариата положением было создано такое грубое понимание социализма: "социализм - это значит собрать все богатства в кучу и разделить поровну". Нетрудно понять, что по существу это та же якобинская эгалитарность, послужившая в свое время базой для образования новой французской капиталистической буржуазии. И объективный результат, поскольку дело ограничивается чисто внутренними русскими отношениями, рисуется таким же, как во Франции. Спекуляция под прикрытием социализации и национализации создает также и в России новую буржуазию.

Та же эгалитарность и с теми же последствиями намечалась и проводилась в деревне. И острая нужда в продовольствии повела к такому же, как во Франции, плану выкачивания хлеба из деревни; начались военные экспедиции, конфискации, реквизиции; потом появились "комитеты бедноты", стали строиться "советские хозяйства" и "сельскохозяйственные коммуны", вследствие чего потеряна была крестьянством уверенность в прочности захваченных ими земельных владений, и если крестьянство еще не окончательно и не везде порвало с советской властью, то здесь помогает лишь безумие контрреволюционных сил, которые при первых же успехах ведут за собой и водворяют помещиков. От насилий в деревне пришлось отказаться, но, во-первых, лишь в теории, - на практике же они продолжаются, - во-вторых, уже поздно: настроение создано, его не разрушишь; нужны реальные гарантии, а их нет.

Наш террор не больше, но и не меньше якобинского. Природа обоих одинакова. И последствия тоже одинаковы. В терроре повинна, конечно, не одна из борющихся сторон, а обе они. Убийства вождей коммунистической партии, массовые расстрелы коммунистов там, где побуждают их противники, истребление сотен и тысяч "заложников", "буржуев", "врагов народа и контрреволюционеров", отвратительные гримасы жизни вроде приветствия раненому вождю, сопровождаемого списком сорока расстрелянных "врагов народа", - все это явления одного порядка. И как нецелесообразен и бессмыслен единичный террор, потому что одно лицо всегда найдет себе смену особенно тогда, когда на деле не вожди руководят массой, а стихия управляет вождями, - так безрезультатен для обеих сторон и террор массовый: "дело прочно, когда под ним струится кровь", и кровью, за него пролитой, оно упрочится. Один солдат как-то убежденно заявил, что французская республика потому и не стала народной, что народ не вырезал всей буржуазии. Этот наивный революционер и не подозревал, что вырезать всю буржуазию нельзя, что на место одной отсеченной у этой стоголовой гидры головы вырастают сто новых голов, и что эти вновь выросшие головы находятся из среды как раз тех, кто занимается их отсечением. Тактически массовый террор - такая же бессмыслица, как и террор единичный.

У советской власти есть новые начинания. Но, поскольку они действительно проводятся в жизнь, напр., в области просвещения, - это делается в подавляющем большинстве случаев не коммунистами, и здесь главная, основная работа вся еще впереди. А затем как много возрождено формализма, канцелярщины, бумагомарания, волокиты! И как ясно здесь видна рука тех многочисленных "попутчиков" из черносотенного стана, которыми так сильно обросла советская власть.

И в результате те же задачи: и внешняя война, и внутренняя, гражданская борьба, и голод, и хозяйственная, и финансовая разруха. И если бы даже удалось прекратить все войны, одержать все победы, - хозяйство и финансы нельзя поправить без посторонней, иностранной помощи: это - черта, отличающая наше положение от французского конца XVIII в. Да ведь и там без заграницы не обошлись: ее только насильственно ограбили, чего теперь сделать нельзя.

Правда, есть международный противовес: революции в Венгрии, Баварии, Германии. Советская власть чает и ожидает мировой, всесветной социалистической революции. Допустим даже, что эти чаяния сбудутся, пусть даже в том самом виде, как они рисуются коммунистическому воображению. Спасет ли это положение у нас в России?

Ответ на этот вопрос несомненен для того, кто знаком с закономерностью хода революций.

В самом деле: во всех революциях в бурный их период сносятся старые и ставятся новые задачи; но осуществление, решение их - дело уже следующего, органического периода, когда новое созидается при помощи всего жизнеспособного и в старых классах, прежде господствовавших. Революция - всегда сложный и длительный процесс. Мы присутствуем при первом акте этой драмы. Пусть он даже еще не миновал, пусть он еще продлится. Тем хуже. В России устали от хозяйственной разрухи. Нет сил более терпеть.

Исход понятен. Пока разгорится (если только разгорится) мировая революция, - наша потухнет. Предотвратить полное крушение, сохранить и упрочить строительство нового можно только союзом всей демократии - городской и сельской. И союз должен быть реально выражен. Ближайшие, неотложные к тому меры - полное невмешательство в вопрос о земле, предоставление крестьянству неограниченной свободы распорядиться землей так, как оно хочет; отказ от реквизиций и конфискаций в деревне; предоставление свободы частному почину в деле снабжения при продолжении и развитии усиленной, деятельной работы и существующего государственного и общественного аппарата по снабжению; закрепление всего этого прямым, равным и тайным голосованием всех трудящихся при выборах в советы и всеми гражданскими свободами; прекращение внутренней и внешней войны и договор о хозяйственной и финансовой поддержке со стороны Соединенных Штатов и Англии.

Тогда и только тогда можно выдержать, претерпеть до конца, продержаться до времени органического строительства нового порядка, вернее - начать это строительство, ибо время к тому приспело, и нет силы, которая бы отвратила начало этого процесса. Весь вопрос в том, в чьих руках будет руль. Надо употребить все усилия, чтобы сохранить его за демократией. Путь к этому один, сейчас указанный. Иначе - неприкрытая реакция.


Впервые опубликовано: "Мысль" (Харьков) 1919. № 11. Май. С. 397-403.

Николай Александрович Рожков (1868 - 1927) русский историк и политический деятель: член РСДРП (б) с 1905 г., с августа 1917 г. член ЦК партии меньшевиков, с мая по июль 1917 г. - товарищ (заместитель) министра Временного правительства, автор ряда трудов по русской истории, экономике сельского хозяйства России, экономической и социальной истории.


Вернуться в библиотеку

На главную