В.В. Розанов
Homines novi*

На главную

Произведения В.В. Розанова


I

Читатели, вероятно, помнят странный эпизод, которым кончается или почти кончается "Воскресенье" Толстого: это - партия политических ссыльных в сибирском остроге и в разных случаях на перепутье. Не помню сейчас имен, не помню отдельных фигур, мужских и женских. Но помню, как, вероятно, и каждый читатель не забыл, - светлое пятно, впечатление светящегося места, где эти фигуры стоят и двигаются. О политических взглядах их говорится немного. Так, мимоходом. Больше для того, чтобы отметить, что это - не воры, не бродяги, не фальшивомонетчики. Разговоры их являются как бы подписью: "Се - лев, а не собака". Умный взгляд Толстого сосредоточился на другом, понял другое: их быт, манеры, взаимные отношения, отношения к среде. Никак нельзя упрекнуть меня в преувеличении, если я скажу, что они приходят и идут далее в изображении Толстого, как спокойные ангелы, без муки, конвульсий, с чудесною лаской к окружающему, добротою и нежностью между собой.

______________________

* Новые люди (лат.).



Сейчас припоминается только, как они метут пол и, вообще, вводят относительную чистоту среди вони, ругательств, "парашки" и проч. Еще припоминается, как от больного мужика взяли ребенка.

- Ты устал (или не умеешь), я понесу.

Если мы далее будем наблюдать, откуда этот тихий ангельский из них свет, мы еще более будем поражены и, может быть, придем к важному заключению. В то время как Нехлюдов коверкается, ходит и на руках и на четвереньках "за Катюшей" или без "Катюши", с Евангелием или социологией, и вообще полусмешон, полужалок, - они вполне натуральны и отличаются отсутствием всякой нравственной деланности, искусственности. Я передал свое впечатление "тихие ангелы", и делаю ударение на "тихие".

Нехлюдов гораздо менее радикален, чем они.

Он читает - и несет следы чтения в своих поступках. Он из высокой среды - и не забыл ее привычек, и тоже несет их в своих поступках.

Они все отвергли. Вода истории сбежала с них и оголила просто человека. Дарвин сказал нам, что под человеком - обезьяна, и этому поверил весь мир. Хотел этого или нет, но Толстой в своих выведенных политических показал сущую обезьяну в смысле исторических традиций, и мы под обезьяной вдруг находим - "ангела". Удивительно, не правда ли?

Вот мы, консерваторы, самые угрюмые, основали больницу, куда нужно позвать доктора и несколько фельдшериц.

Предлагают "с курсов".

- Да ведь это нигилисты?

- К сожалению, да.

- Скверно; однако, неоткуда взять других, - давайте. Приходят безбожники. Смотрим на них угрюмо, тупо, недоверчиво.

- И в Бога не веруете?

- Я учился медицине.

- Ну, черт с вами - делайте дело...

Идут дни, месяцы, год, два, десять лет, мы смотрим и... впечатление толстовских фигур повторяется!

Явились как будто "безбожники", а работают, как ангелы, посланные Богом.

Что нам с ним делать - с этим впечатлением? Солгать? Сказать, что они злы? - Нельзя. Напротив, только они добры, добрее нас. Воистину, отроки, ходящие в "пещи огненной" всякого разврата и растления. Но откуда этот свет?

Толстой здесь начал вести узор необыкновенной важности, и я только хочу около него привести некоторые исторические справки. Последние типы радикалов были выведены в "Нови" Тургенева, произведении бессильном и неясном. Радикалы были там ни пава, ни ворона. Раньше у Тургенева же, в "Отцах и детях" - Базаров жесток, прочие - окончательно невыносимы. Толстой, резкий реалист, напротив, представил их необыкновенно нежными, и это-то ново и поразительно в смысле исторического рисунка.

Рахметов и Лопухов в "Что делать" - какие-то конюхи. Им бы с лошадьми жить и обращаться, командовать эскадронами; если угодно, - легионами, но как люди быта, как нити ткани жизненной, - куда же они годятся?

Марк Волохов в "Обрыве" тоже уважает одного себя и не уважает ничего вокруг. Опять черта, не повторяющаяся у Толстого. Между тем, очевидно, Толстой не только больше жил и больше видел, чем Гончаров и Тургенев, но он и более пытливый, менее доверчивый, зорче наблюдающий человек. Притом Толстой - резкий сатирик, бич сатиры, когда есть предмет для сатиры.

Очевидно, что он был поражен явлением, и не явление ему покорилось, но он покорился явлению. Ведь они, эти ссыльные, толстовских книжек не читают, к Нехлюдову обращаются только со своими специальными делами, по части паспорта и прокламаций и, словом, для Толстого яснее, чем для кого-либо, что это не "будущие толстовцы". Что же за притча? Что за явление?

Когда, несколько лет назад, печатались в "Вестнике Европы" посмертные письма покойного Боткина из Болгарии, там было много сатиры на сферы военные и штатские, высшие и средние. Письма были совершенно частные. И вот мне запомнилось из них:

"Только одни сестры милосердия составляют светлое пятно на темном фоне".

Строки не эти, но их смысл этот, и в кратком отзыве письма не для печати, брошенном мельком, звучит то самое впечатление, зрительное и нравственное, какое сказалось у Толстого.

"Я так видел и. не переиначивая, говорю".

Да это и общеизвестно. Все единогласно говорят, что сестры милосердия составляют красоту нашего общества. В белых передничках, с красным крестом на груди, трудолюбивые, бодрые, без суеты, без усталости, всегда с надеждой на лучшее для вас и для себя, они около больного, как ангелы.

Не забуду этою впечатления от сестры милосердия, ухаживавшей, и очень долгое время, около покойного Страхова перед смертью. Но опять, если взвесить и рассортировать духовный мир такой сестры милосердия, мы в ней, понятно, не найдем ничего политически предосудительного, но, однако, ничего не найдем и такого, за что могло бы ухватиться наше "охранительное" чувство.

- Мы учились медицине, умеем перевязывать раны, немного массажа, то - се...

- А заветы Карамзина и Державина?

- Мы учились только перевязывать раны.

Вы из них ничего не выжмете патриотического, "российского" ни единой горошинки, из "Коль славен" - ничего. Двигаясь, живя, трудясь на войне, они бы должны сколько-нибудь проникнуться духом войны, интересом к войне, что вот "мы на турок" и "как взяли такой-то редут". Но ничего этого нет. Они совершенно погружены в мир частного. История, как принесли такого-то офицера, и куда он был ранен, и сколько дней пролежал, и куда потом уехал, и какой у него был характер, и какова его биография, - вот все, что их занимает. Военные есть, войны нет. Есть раненые, но, как будто, нет сражений. Двигаясь среди борьбы, они абсолютно мирны. Как и толстовские ссыльные, прежде всего поражают глубочайшим в сущности душевным миром и спокойствием. "Тихие ангелы".

II

Мне было раз нужно по одному литературному делу поехать к двум старым девицам, ученым "курсисткам" шестидесятых и семидесятых годов. Что могло быть скучнее ожидания этой встречи? Все мы знаем, что такое женственность, и знаем, что 1) синий чулок, 2) шестидесятые годы и 3) старая дева - суть три особенности Бабы-Яги, съевшие в женщине ее нежность, красоту и глубину. Так, предубежденный и презирающий свою миссию и самый предмет ее, я дернул звонок. Вошел. Тоже несимпатично. Большие комнаты, невысокие потолки, классная мебель, книги, этажерки, бумаги. Выходит одна, потом другая. Ну, годы не красят и, конечно, ничего красивого не было в девицах, из которых одной было за сорок и другой за пятьдесят.

- Это откуда же у вас мебель?

- Мы держим школу с правами прогимназии. Столько-то лет. Это, однако, составляло часть занятий, и притом только младшей из них. Другая часть уходила на одно важное и ответственное дежурство и, наконец, лето посвящалось продолжительным научным экскурсиям в Западную Европу и ученым трудам, которые созидались на материале, собиравшемся во время этих экскурсий. Целые области были исхожены ими пешком.

- Ах, черт возьми, - подумал я. - Настоящие ученые женщины. Тем хуже.

Так я и поговорил с ними скорее грубо, чем сколько-нибудь приветливо. И вот прошло несколько лет. Я их ближе узнал. И вот то, что я a priori считал умершим в них, оказалось неувядаемо-свежим.

Прежде всего, какая удивительная дружба и верность. Мало ли из нас, мужчин, соединены единством предмета занятий и тем. Чиновники и писатели, как бы сапожники, тачающие разные части одного огромного сапога. Но везде ссоры; решительно везде антагонизм, - и мелочный, глупый, бессознательный. Почему мужчины все исключительно презирают друг друга и ненавидят друг друга - не знаю, но наблюдал это. Эти две пожилые девушки прожили семнадцать лет вместе, вместе из молодости перешли в зрелость, из зрелости - в старость, и между ними был такой тон взаимной совмещенности и совершенной духовной успокоенности, как бы это был Обломов и сжившаяся с ним его двадцатилетняя квартира. Обе они любили своего старого кота. Обе любили свои тетрадочки, книжки. Делали друг другу указания по специальности. И ни воспоминаний (жгучих), ни надежд, ничего нервного, полное погружение в сегодня. Никогда еще я не видал такого полного покоя жизни и именно - женственного покоя. Ничего леностного или праздного; тунеядского или скучающего. Представьте себе Штольца, вечно деятельного и энергичного, каждый год задумывающего новое, но с манерами, в обстановке и со всею психикою Обломова. Обломов лежит на вышке корабля среди скал и бури - и так же спокоен, и каким-то чудом и он как будто спит, и корабль преблагополучно плывет. Иначе не умею передать эту тайну женственности в труде.

- Ну, должны же они были любить, - когда-нибудь или сейчас...

Но ничего этого не было заметно. Никакой тени жгучих воспоминаний на них не лежало. У них была действительная бесполость или внеполость, дурной слух о которой распространился об ученых женщинах. Но, признаюсь, впервые мне понравились женщины, которые, по-видимому, никого не любили, или не любили "с последствием". Читал я когда-то (у Страхова) очерки Афона и там упоминание "об удивительном выражении глаз, которое в старости устанавливается У действительных и настоящих девственников". Описывая эти глаза, автор "Очерков" говорит, что их особенность заключалась в совершенной прозрачности и глубине. Так, когда тихие-тихие воды вокруг лодки, на большой глубине вы видите и дно реки, и всю сеть водорослей, и рыбок. Такова была бесполость или внеполость этих двух девушек. Незаметно для них самих, все богатство и сила особенного женского организма, не перейдя в любовь, не изменилась в себе, а только получила другое направление и расползлась на все окружающее, на эти тетрадочки, книжки, добрую квартирную хозяйку, детишек в школе, огромного кота и ученые экскурсии - нежностью, лаской и вниманием. Еще их отношение к науке. Ничего не могу придумать лучшего в смысле такта. Ну, они могли бы делать вид, что как читавшие "Femmes savantes" ["Ученые женщины" (фр.)] Мольера смотрят на науку как на несчастие, что они, так сказать, выше и "женственнее" своей профессии. Этого не было. Они радовались, что они именно ученые, и гордились умственной сферой своих интересов и долгой, исключительно умственной сферой, в которой прожили. Таким образом, в них было тихое счастье своим трудом. Теперь переведи это счастье чуть-чуть дальше, получился бы "синий чулок". Но вот этого "чуть-чуть" и не было: они останавливались на самой границе его и оставались чистейшими женщинами, маленькими Жаннами д'Арк в миллиардах книжек.

Увидав их, я стал верить в образование женщины. Что же, если плоды так хороши? Если, очевидно, никакого искажения "образа" не происходит. Но я веду к своей теме. Обширно образованные и именно исторически образованные, они вовсе не имели политики. Ну, какая политика у Забелина с его "Бытом русских царей и цариц"? В то же время опять была тонкая женская граница в отсутствии подчеркивания вражды к политике. Как-то я сказал:

- Да, эти шестидесятые годы никак не сбросишь со счетов истории. Все-таки...

- Конечно, это огромная эпоха и огромный ценный груз позади нашего исторического корабля, - прервала меня старшая из них.

В кратких, твердых и спокойных словах она отделила мишуру шестидесятых годов от золота шестидесятых годов. "Как многое стало невозможно, как многое впервые стало возможно с тех пор, и сколько новых вопросов, новых задач подняли эти годы".

Были ли они религиозны? Нет. Были ли они патриотичны? Нет. Но, может быть, они были не религиозны? Опять нет. Международны, интернациональны? Снова - нет и нет. И как сестра милосердия на вопрос об этом ответила бы только:

- Я стесняюсь ответом. Я училась перевязывать раны.

Так эти могли бы ответить:

- Конечно, мы православные и русские, пензенка и смольнянка, но... это не входит в круг наших занятий.

III

Живя постоянно подчеркнутыми и строгими чувствами, до известной степени летя всю жизнь на преувеличениях, - я был удивляем при встрече с этими людьми, жившими без подчеркиванья, без преувеличенья. Мне казалось - вовсе без убеждения. Я был однажды приятно поражен, когда, идя со мной по перелеску, один такой господин, среди разных политических, социальных и экономических объяснений, вставил:

- Потому что ведь что же может быть выше христианства...

- Христианства?

- Конечно.

- Но что вы разумеете под христианством?

- То же, что все: дух мира и любви, дух прощения; дух ласки и теплоты. Сын Человеческий...

Что?

- Я говорю, что в названии Христом Себя Сыном Человеческим выражается все христианство. Да это общеизвестно. Что вы меня спрашиваем?

Я привожу этот диалог, чрезвычайно меня поразивший и очень характерный, как портрет действительности. Все эти люди не читали Евангелия и не знают его точного содержания, но и не имеют никакого интереса его раскрыть, будучи совершенно уверены, что уже все знают. А на вопрос, что же они знают, отвечают:

- Сын Человеческий.

- Люби ближнего своего, как самого себя.

- Подставь другую щеку.

- Блаженны алчущие правды.

Но вот что я заметил: что эти люди, которых, в смысле богословского научения, можно назвать дикарями, суть действительно исполнившие, до известной степени, "закон и пророков". Без этого я не начал бы говорить о поражающем меня явлении. В то время как все ленивы на помощь друг другу, - эти люди, веселые, уверенные, что они уже, не читав, все знают, бегут на помощь друг другу, вам и подчас даже врагу своему. Вот эта-то практичность любви, исполненность заветов любви меня и поражает. Откуда же это? Это-то и любопытно.

IV

Несколько лет назад мне пришлось знать одну парочку. Она даже несколько мне сродни, но общий круг ее воззрений и намерений был для меня так глубоко антипатичен, что мы почти не виделись. Они были муж и жена. Он - ограниченный и злой "марксист", она - фанатичная "радикалка" из глубоко православного семейства, но потом "сжегшая все, чему поклонялась", однако умная и тонкая. Разговоры их были тупы, неинтересны, злы, фантастичны, как по представлению действительности, так и по ожиданиям "ближайшего будущего". Но вот что я успел заметить. У них родился тогда первый ребенок. Квартиру их непрерывно посещали разные "товарищи" и "товарки". Мы, в нашем круге жизни и понятий, знаем, что где молодая женщина - там и ухаживанье, с надеждами или без надежд - все равно, ухаживанье; и где Молодой муж, там подруги жены, тоже не без надежд. Этот всеобъемлющий флирт, ухаживанье нашей жизни вовсе у них отсутствовал. Все товарки", поздоровавшись, немедленно проходили в спальню и смотрели ребенка; все "товарищи" были как бы стражами чести ее мужа.

Таким образом, дикое явление как бы рыцарства семьи вполне являло свое зрелище в этой квартире "неомарксистов". Я говорю, что не стал бы писать этюда, если бы не был поражен. Позднее, приглядываясь к строю семьи и других радикалов, всегда я наблюдал: верность, чистоту, преданность, всякое отсутствие "зеванья по сторонам". Кажется, можно так формулировать: "уж если любишь - то и люби"; "а не любишь - убирайся к черту". Цыганская эта формула, однако, обусловливала цыганскую же верность. Я не знаю цыган, но знающие уверяли меня, что измена и легкомыслие поведения есть вещь совершенно неизвестная у цыган и цыганок. "Да, я люблю тебя" - эти слова уже выражены простым фактом сожития. И как сама чета, так и окружающее товарищество, зная, что между ними лежит не одна форма связи, но и любовь связующая - не подходят с флиртом. Дон-жуанизм тут умер, срублен. Главное жало змеи семейной - измена с корнем вырвано, и только через простое это: "если не любишь - можешь убираться". Удивительно.

"Адамы" - так хочется мне определить этих людей. Дарвин учил, что если соскоблить с человека цивилизацию, то получится обезьяна. Но вечная Библия учит, что под толстою почвой всемирной истории лежит безгрешный человек и что вся эта история есть постепенный нарастающий грех. Вот две точки зрения. Египтяне учили, что есть "цикл" времен, круговорот приблизительно в 15 000 лет, - цикл Феникса, по окончании которого мир сгорает, весь и без остатка, и затем возрождается вновь. За 15 тысяч лет идеи, какого бы совершенства они ни были, изнашиваются без остатка. Мир должен слинять. Все старое - прочь! Все попытки удержать старое - только задерживают "пожар Феникса". Мне думается - мы в таком фазисе. Уже не за один век - поразительно так безуспешны все "возрождающие" попытки, как и все и всяческие "консервативные направления". Одно вечно, одно могуче идет вперед: какой-то всемирный грохот разрушения, отрицания. Пишущий эти строки достаточно пролил над ними слез, дабы поверили ему, когда он говорит: "я тут обрел некоторую надежду". Действительно, человек линяет, абсолютно линяет. Но из-под облезающих с него красок, опадающих перьев показывается не ожидаемый троглодит, дикарь, но - первый Адам, опять без греха, с ангельским лицом.

- Мы добры.

- Мы любим друг друга.

- Да, в мире есть какая-то тайна, но мы ее не знаем.

- Нам нужно изготовить к полудню обед, и вот мы собираем дрова...

И только. Нет больше ничего. Сгорели в пожаре Феникса отечество, религия, быт, социальные связи, сословия, философия, поэзия. Человек наг опять. Но чего мы не можем оспорить, что бессильны оспорить все стороны, это - что он добр, благ, прекрасен. Будем же смотреть на него не вовсе без надежды, по крайней мере - без вражды, - и будем надеяться, что когда всемирный пожар кончится и старый Феникс окончательно догорит, - из пепла его вылетит новый Феникс.


Впервые опубликовано: Русское слово. 1906. 20 февраля. № 49.

Василий Васильевич Розанов (1856-1919) - русский религиозный философ, литературный критик и публицист, один из самых противоречивых русских философов XX века.


На главную

Произведения В.В. Розанова

Храмы Северо-запада России