В.В. Розанов
К съезду по семейному воспитанию

На главную

Произведения В.В. Розанова


Есть ли и возможно ли "семейное воспитание" в настоящее время, которому посвящен специальный съезд, собравшийся сейчас в Петербурге?

Как городской житель ест ту пищу, которую ему предлагает рынок, и живет в такой квартире, которую "планирует" ему хозяин дома и планируют вообще для "теоретического жильца" хозяева всех домов города, так точно и в воспитании. Семья, "мы" - страшно ограничены и сужены в воздействии на детей теми железными условиями, какие семье диктует школа. "Семейное воспитание", могущественное еще полвека назад, могущественное во все века нашей, да и всеобщей истории, давно остановилось в своем творчестве и даже потеряло свою самостоятельность. Только безумец и только неряха, рискующий всем будущим своих детей, всею судьбою их, тем, что материально и житейски именуется "карьерою", "службою", "положением", - может решиться отказать школе в ее безусловных требованиях, может решиться даже на какую-нибудь критику этих требований вслух, дабы не расстраивать единства воли и мысли у своих детей, которые, конечно, являются первым каноном всякого нормального воспитания.

Педагогам, съехавшимся для обсуждения вопросов "семейного воспитания", семья может сказать:

- Мы ничего не можем и ничего не смеем. У нас все взято вами. Мы только приспособляемся к вам, приноравливаемся, желаем как можно точнее исполнить все ваши предположения, пожелания; ваши не только приказания, но и "веяния"...

Семье оставлено только выкармливание детей, а на годы учения - помещение детей, квартира и стол. Родители и дом их мало-помалу и незаметно превращены в "пансионы" для детей школьного возраста, и родители видят только спины своих детей, согнутых над учебными столиками, - да усталые и нервные, куда-то вечно торопящиеся лица во время обеда и двух чаепитий, утреннего и вечернего.

Худо ли это?

Не приходится говорить. Все усложнилось в цивилизации, все сделалось трудным; и, приноравливаясь к этой сложности цивилизации, стало трудно, сложно и мудрено и самое воспитание и обучение; или, вернее, одно обучение, с кое-какими остатками воспитания, которое собственно заменено просто дисциплиной, т.е. шаблоном поведения, общим для всех, который делал бы возможным и удобным обучение. Обучение - это все; воспитание - это ничего; или почти - ничего.

... Приличьем стянутая маска,

как выразился Лермонтов в своем "1-м января". Все наши дети, все гимназистики и гимназистки - замаскированы; и против этого как факта не только нельзя возражать, нельзя даже об этом смущаться, об этом тосковать, как против петербургской погоды и против того, что в декабре здесь вообще нет солнца. "Нет", и что вы поделаете! Само собою разумеется, начальство гимназии и 15-20 учителей не могут же "воспитывать" 500 разнокалиберных детей, из всех сословий, из всех наций, всех вер; они могут "дать" и "приказать" только шаблоны поведения, и за это - спасибо. С другой стороны, семья, только видящая спины детей, а не лицо их и трепещущая за то, "все ли там благополучно", не воспитывает.

Семья тоже только подготовляет к "шаблону", к шаблону учебного заведения.

Собственно вся атмосфера вокруг ученика и ученицы довольно тревожна, и тревожен он сам. Все сведено к тому, "что впереди". А "впереди" - окончание, и условие его - "программа". "Программой" наполнен и ученик, и родители, да и, в сущности, наполнена сама школа. "Воспитание", которому торжественно посвящен съезд в Петербурге, едва ли есть что-либо реальное; это скорей "беллетристика" и дома, и в школе, о которой все знают, что это "сказки" и "миф", и все-таки несколько занимаются ею для какой-то прикрасы чего-то и по какой-то традиции для чего-то.

"Такая установилась погода" вокруг детей, и изменить ее никто не может.

Педагоги, учителя и начальство, конечно, взяли на себя безмерно ценную и благородную роль: заменить родителей около детей, заменить их на тот возраст огромного обучения, которое сами родители решительно не в силах выполнить. Об этом и говорить нечего, что все это вполне нормально и вполне необходимо, потому что все связано с цивилизациею, которая никому и ничему не уступает из своих прерогатив и из своих требований. Но нужно это твердо сознать. Нужно твердо сознать, что самой темы "Съезда по семейному воспитанию" вообще нет; нет такого предмета, нет такого объекта. И нет его уже 50 лет. Съезд этот в высшей степени археологический и несколько фальшивый.

Последнее уже не дело. Ведь съехавшиеся на него отлично знают, что "семейного воспитания" нет и быть не может, как, конечно, нельзя говорить о воспитании в "семейном пансионе" где-нибудь в Интерлакене или Люцерне, в пансионе с "правилами", "режимом" и т.д.

Замечательно, что и на съезде поднимающиеся вопросы и темы прочитываемых рефератов - все в духе Интерлакена: 1) о туберкулезных детях и куда их помещать, 2) об алкоголизме у детей и в семье. Конечно, в Интерлакене не пустят в пансион пьяниц, а туберкулезных посоветуют отвезти южнее. Но, конечно, пансиону в Интерлакене нет дела до 1) твердости воли пансионеров, 2) развития у них сердца, 3) об образе человеческом у них в идеальном смысле, 4) о том, русские ли это или французы. И на съезде по семейному воспитанию, - как бы там ни было, но все-таки о воспитании у нас, у русских, - эти вопросы тоже не поднимаются и даже чувствуется все неудобство и вся неловкость поднять их.

"В Интерлакене так в Интерлакене". Понятно, не будет же там, "как в России"!

Нужно принять это как факт и принять это как норму, т.е. как единственно возможное теперь, а следовательно, и желаемое теперь, что к воспитанию и обучению подошли специалисты дела, отодвинув совершенно семью с ее "воспитанием" даже не на второй, а на одиннадцатый план.

Но раз они "взяли все дело", то, естественно, они и подлежат очень сильной критике; и критике именно той "семьи", у которой взяли это дело. Вот съезд по семейному воспитанию очень мог бы взяться за эту тему: констатировав, что "семейного воспитания" нет и оно, естественно, разрушилось, как отсталое и археологическое, задаться вопросом, как водворяет или как сохраняет "человеческий образ" у воспитываемых школа? "Человеческий образ", "русский образ", "образ благородного человека", "образ православного человека", "образ верующего христианина", "образ человека с волею, который умеет сказать свое да и свое нет".

Что угодно: между Гектором Троянским ну и, положим, христианским мучеником или между Андромахой, тоже Троянской, и между Татьяной Пушкина лежит неисчерпаемое множество прекрасных человеческих образов, на все вкусы, на все цивилизации, в области всех вер и всех степеней развития, с одним определением: "они - прекрасны, с ними было бы легко жить людям"... Техники воспитания и образования, взявшие в руки свои все это "мудрое дело", конечно, имеют же перед собою какой-то общий "прекрасный человеческий образ", т.е. "общий" не в смысле отвлеченном и потому тусклый, безличный, - а "общий" в смысле всеобщего признания его "прекрасным" от всего человечества, но совершенно определенный, но совершенно яркий, но глубоко индивидуальный.

Я думаю, Интерлакен при этом вопросе беспокойно зашевелился; я думаю, Интерлакен мучительно спросит себя: "А вдруг мы только содержатели международных пансионов, хорошие кухмистеры, хорошие гимнастеры, говорящие на всех языках, аккуратные в счете денег, не алкоголики и не туберкулезные: но, увы, только и только!! всего - только!!! И - без всякого призвания к воспитанию и обучению, самая идея которого у нас в высшей степени запутанна и неясна!!"


Впервые опубликовано: Новое Время. 1913. 4 янв. № 13224.

Василий Васильевич Розанов (1856-1919) - русский религиозный философ, литературный критик и публицист, один из самых противоречивых русских философов XX века.



На главную

Произведения В.В. Розанова

Храмы Северо-запада России