В.В. Розанов
Конец харакири

На главную

Произведения В.В. Розанова


"В дни, когда по Петербургу говорили о готовящейся студенческой забастовке, мы сравнили ее с японским "наказанием противника", которое заключается в распарывании собственного живота и носит название "харакири". Теперь это харакири подходит к концу: занятия местами возобновились, в других местах возобновятся на днях. В Технологическом институте сходка студентов резко отклонила "пространную политическую мотивировку", каковую навязывала некоторая часть их в качестве мотива возвращения института к занятиям. В высших женских учебных заведениях везде большинство учащихся требуют открытия лекций. "Нет худа без добра", и последняя забастовка обещает принести некоторые положительные результаты.

По внутренней борьбе, которая чувствовалась во все время ее, по негодованию на нее огромных масс общества, сохранивших независимость мысли, и по негодованию всех серьезно учащихся, эту учебную забастовку можно сравнить со знаменитою второй "всероссийскою забастовкою" рабочих, которая осела в себе самой, не удалась, прервалась, не получила ни народного, ни собственного внутри рабочих одобрения, и по всем этим составным качествам своим явилась последнею забастовкою и концом вообще этих рабоче-социальных феерий. Все отвечает вкусу своего времени, и теперь никакими ласками, заманиваниями и угрозами не вызовешь рабочих на забастовку, - иначе как в отдельном заведении, на одиночной фабрике. Прошли времена и настали другие времена.

Рабочие рассмотрели, что они были орудием в руках отнюдь не рабочих сил и интересов, а русско-еврейской интеллигенции, которая сводила "свои счеты" с другими за счет рабочих, а когда дело не выгорело, обозвала голодавшую и помогавшую ей рабочую массу "фефелой" и сравнила ее с хвастунишкой Поприщиным. Все это в распространенном социал-демократическом листке прошипел злобно Михаил Энгельгардт в виде "отходной" освободительному движению. Русский трезвый народ, конечно, промолчал, но хвастунишкою Поприщиным он верно определил самую эту интеллигенцию, всех этих Михаилов Энгельгардтов, которые, нарядившись по масляничному в косоворотки, армяки и блузы, вообразили себя если уж не испанскими королями, то, по крайней мере, Бебелями, Марксами и Энгельсами. Поприщина тут было, конечно, много, и не вина медиков и сторожей, что на сумасшедшего пришлось надевать вместо короны испанского короля или фуражки Бебеля смирительную рубашку. Очень сходное впечатление с этим впечатлением рабочих не может не пережить сейчас большая часть студенчества, - и особенно те многие и многие из учащихся обоего пола, которые, чуждаясь сходок и видя, что занятия прекращены на неопределенно долгое время, собрали книжки и поехали домой, под родительский кров, на родительские хлеба, в далекую провинцию. Ведь из них множество есть ужасной бедноты, ей стоило чрезмерного напряжения собраться и приехать в Петербург; собирались последние рубли на сына, на дочь. Приехали, поучились две недели, - и, как единогласно говорят, стали учиться горячо. Всем понятно, что значит начать учиться: ведь ум вовлекается в интерес науки, ум уже возбужден, насторожен. Всего этого не понимают политические фефелы, которые только шляндают по коридорам университета, а не слушают лекций, наукою не занимаются. Вдруг все остановилось, замерло; книга была выбита из рук учащегося и он властно послан домой. А так как сидеть дома можно и в провинции, и там это гораздо дешевле, то именно беднейшая часть направилась туда. По-видимому, ожидалось, что правительство обнаружит панику, министр просвещения "для успокоения молодежи" или подаст в отставку, или на все согласится и вообще растеряется и начнет упрашивать "господ учащихся" милостиво приступить к занятиям, торгуясь на том и на другом. Но, увы, расчеты не оказались дальновидными: в правящих кругах давно понято, что всякая забастовка бьет себя самое, все забастовщики мудры не более японцев, заткнувших кинжал себе в кишки, и что лучшая мера против "пассивного сопротивления" есть не давать ему переходить в буйство, при этом условии забастовка сама себя съедает, сама себя ремизит и не может продолжаться долго. Она вся рассчитывает на психологический эффект, и когда эффекта не получается, то краснеет как дурак и садится на место. Все это уже испытано, и ход всякой забастовки теперь ясен наперед, т.е. ясно, что она есть неудобство для тех, против кого направлена, вред тому, кем направляется, и разрешается в мыльный пузырь с яркими картинками в его тоненьких стекловидных стенках. Так лопнул очень скоро и пузырь "всероссийской студенческой забастовки", не испугав даже столоначальника и только вынув много рублей из карманов беднейшей части студенчества. Теперь они вернутся и по русской скромности ничего не скажут: но и без слов можно догадаться о том, какая сила презрения станет стеною в учебных заведениях против всякой попытки когда-нибудь пошевельнуться в этом направлении. "Опять игра впустую и опять за наш счет"...

Есть революционный эгоизм - тот эгоизм, который не считается с чужим интересом, с постороннею нуждою, который гонит студента из аудитории и выгоняет рабочего на забастовку. Этому революционному эгоизму много удалось, и удалось собственно по деликатности русской мягкой натуры. Но это такие, можно сказать, кровавые удачи, которые не могут не сложиться в слезную неудачу: заставляя отступать и отступать перед собою русскую деликатность, грубо наступая ей на горло, этот красный эгоизм ожесточает людей и, как единственный способ самозащиты, посевает семена ответного эгоизма же. Нам нравится русское студенчество в его великодушных и незлобливых чертах, но мы думаем, что революционный нахрап в университетах будет иметь результатом исчезновение этих качеств нашего студента и придаст ему черты стойкого, сухого и деловитого западноевропейского студента. Там с подобною "забастовкою" справилось бы само студенчество, и справилось бы лучше нашей "автономии", и наших профессоров, которые, увы, и в автономии не получили вольного духа, т. е. независимой и смелой души, а остались робкими статскими и действительными статскими советниками, которые ищут себе начальства внизу, когда почему-нибудь исчезло начальство вверху. С наибольшим ущербом, если не с физическим, то нравственным, выйдут из "всероссийской студенческой забастовки" именно они. Но они, кажется, туги на ухо и подслеповаты зрением и не научаются там, где научился бы всякий.


Впервые опубликовано: Новое время. 1908. 12 окт. № 11705.

Василий Васильевич Розанов (1856-1919) - русский религиозный философ, литературный критик и публицист, один из самых противоречивых русских философов XX века.



На главную

Произведения В.В. Розанова

Храмы Северо-запада России