В.В. Розанов
Нравственная смута как причина политической

На главную

Произведения В.В. Розанова


Если справедливо и точно то, что сообщает сотрудник "Temps" о своей беседе с тр. Л.Н. Толстым относительно теперешнего положения России, то диагноз великого писателя действительно попадает в самый центр дела. В России нет "власти и авторитета" (pouvoir et autorite). Так как, однако, это не есть мелькнувшее в беседе выражение, а самая тема беседы, дальше развиваемая, то невозможно допустить ошибку или обмолвку в передаче центрального понятия. Суждение это Толстому бы труднее выразить, чем кому-либо, ибо он сам немало сил, и каких сил! - приложил к борьбе с двумя началами жизни, недостаток или, точнее, страшное ослабление которых так болезненно ощущается во всей России. Ослаблено давление атмосферы, и разразился ураган. Точь-в-точь как случается это в физической природе в лесах, в пустынях, над океаном.

Нет ни "мочи", ни "святыни" - так можно перефразировать определение Толстого. И разразилась революция именно как хаос, как невероятный подъем индивидуальностей, из которых, не чувствуя над собою общего морального давления, каждая ощутила себя и царем, и законодателем, и попом, и Богом. "Если Бога нет, то как же я не Бог", - говорит Ницше, и у Достоевского это же самое говорит в "Бесах" характерный маньяк Кирилов, этот ницшеанец до Ницше. Когда не ощущается более как дорогая святыня, дорогая и несколько страшная по неясности природы и древности установления - родительство, семья, свой кров, свой дом, все целое общество, государственность, церковь, закон и мораль, образованность и культура, то, конечно, наступает такой порядок вещей, при котором взрослые или старые люди еще держатся на ногах в силу привычки и крепости, но все юное, образующееся, растущее, что только готовится наживать привычки и навыки, валится с ног, барахтается почти в конвульсиях. И этот ужас мы видим воочию в своих домах и на улицах. В июне был характерный случай, мелькнувший в хронике происшествий: в магазин на Литейном проспекте, где были покупатели, ворвался запасный и с криком "Закрывайте магазин! Приказано закрывать магазины! Объявлена забастовка" бросился гасить лампы, обрывать телефон и выталкивать вон приказчиков, как и покупателей. С ним едва справились и связали. В Гатчине в июле месяце гимназист младших классов где-то достал револьвер, - может быть взяв из стола у отца, тихого буржуа, думавшего защититься им при случае, - и начал среди перепуганной семьи и прислуги отчаянно размахивать им, крича: "Я революционер и перестреляю всех, кто подойдет ко мне!" Так как никаких врагов около него не было, как и в первом случае никакой забастовки не было в городе объявлено, - то оба случая представляют собою собственно моментальное помешательство или исступление на почве ожидания, - ожидания или, может быть, и желания. Кто помнит в "Войне и мире" эпизод взятия французами Смоленска, помнит, вероятно, хозяина лабаза, который все не верил, что французы дойдут до ихнего Смоленска, но, когда бомбы начали разрываться на улице и все стало очевидно, - пришел в исступление и с воплем: "Решилась Рассея" - начал рубить топором все в своей лавке. Накануне при толках, что вот-вот французы подходят, он реагировал на это тем, что без всякой причины больно исколотил свою жену. Вообще психология населения представляет самые разные степени устойчивости: и в эпохи, подобные нашей, когда психика колеблется особенно сильно, огромный процент людей теряет всякое равновесие и творит вещи, поистине неслыханные и невиданные.

Вся литература русская, уже более века, увы, была сплошь почти отрицательная! Все боролось против того, что назвал Толстой, - против pouvoir и autorite [сила и власть (фр.)]. Боролись меланхолически, с грустными нотами в голосе, - в песне, в рассказе, не говоря уже о публицистике, и от этого-то грустно-бессильного, страждущего тона, побежденного, и безнадежно побежденного, действие этой литературы было еще могущественнее. "Все русское грустно! Все русское безнадежно!" - так формулировали западные наблюдатели. Собрался громадный запас горечи, какой-то беспредметной, гуманной, неопределенной; неопределенной, т.е. беспредметной. Все шло в раздражение, щемящее, тоскливое. И все это текло, ползло, летело на... autorite, pouvoir! Летело - безнадежно, с мыслью о своей смерти, о гибели или дома в злой чахотке, или в Шлиссельбурге. Вдруг события двух последних лет создали возможность, моментально перешедшую в уверенность, не погибнуть, а погубить, не сломиться, а сломить, не разбиться, а разбить. Все пассивное, хмурое, безнадежное, все болезненное и чахоточное рванулось с такою силой вперед, как бы надеялось вместо грустной "Истории одного города", начертанной Щедриным, получить себе волшебную биографию Аладина! "Все сразу будет получено, найдено, осуществлено!" Никакого авторитета позади, зато - неслыханные авторитеты впереди, авторитеты мечты, надежды, самой безумной фантазии, маниакального бреда. Вчера - нуль, сегодня - скверно, завтра - все! Можно представить себе, как хорошо править социальным кораблем при этом расположении психических стихий. Собственно, управление почти невозможно. Все дело заключается в удержании равновесия. Требуются огромные силы не для того уже, чтобы куда-нибудь привести корабль, но чтобы просто не дать рулю и не дать волнам, совершенно стихийным и безумным, опрокинуть тысячелетнюю постройку на бок. При этом положении мы считаем совершенно мелким зубоскальство над autorite и pouvoir, которые все же стоят у руля, и только тем, что они этого руля из рук не выпускают, считаем их не мало делающими. Вспомним мещанина в Смоленске с его воплем: "Решилась Рассея", с его топором, остервенением. Безумцы, кричащие против "тирании" власти, не догадываются, что в минуту, как ее бы не стало, взяла бы топор вся Россия, весь ее черный стомиллионный слой, неученый, нечесаный, ужасный, сумасшедший, отчаявшийся, и с криком: "Решилась вера", "Решился Бог", "Решились мы все животов своих" - бросился бы... на кого? как? Прежде всего он сам, народ, не захотел бы и не смог бы решить этого, - прямо не захотел бы разбираться в этом, - как и тот мещанин, столь проницательно угаданный Толстым, столь пластически показанный. Вот какого медведя зовут на себя те, кто все еще точит молодые зубы около старых pouvoir и autorite.


Впервые опубликовано: Новое Время. 1906. 13 сент. № 10956.

Василий Васильевич Розанов (1856-1919) - русский религиозный философ, литературный критик и публицист, один из самых противоречивых русских философов XX века.



На главную

Произведения В.В. Розанова

Храмы Северо-запада России