В.В. Розанов
Рассеянное недоразумение

На главную

Произведения В.В. Розанова


Н.Н. Страхов. Взгляды Г. Рюккерта и Н.Я. Данилевского // Русский Вестник. 1894. Октябрь.

В возражениях, которые были, в свое время, сделаны г. Влад. Соловьёвым* на книгу Н.Я. Данилевского "Россия и Европа", одно было чрезвычайно многозначительно. Он поставил вопрос: каким образом теорию культурно-исторических типов, созданную нашим покойным ученым, совместить с универсальным характером некоторых истин, вышедших из недр того или иного народа, но, по-видимому, не для него, а именно для других народов: еврейство культурно умерло после Христа, но христианством ожили народы, совершенно чуждые по крови евреям; Греция истощилась, создав искусства и философию, которыми жила Европа в разные циклы своей сложной истории: римляне умерли, создав всемирное право, которое даже на наших факультетах изучается с большею тщательностью, чем собственно русское, - изучается как прототип, как образец всякого нрава, и даже в истории самой Европы мы наблюдаем, как Италия блекнет и вянет после эпохи Renaissance, которая была зарею и пробуждением для всех северных, заальпийских стран? Правда, это старый вопрос, который волновал уже Карамзина: но г. Влад. Соловьёв, по предметам своего постоянного внимания, сумел придать этому недоумению особенную неотразимость: что делать, в самом деле, с совестью своею, с идеей греха, искупления, с христианством, что все не у нас родилось, но, очевидно, родилось и для нас? И, повторяем, это недоумение становилось так сильно, что, при наилучшем уважении к памяти Данилевского, при согласии со всеми коренными устоями его теории, каждый невольно от этих устоев отходил в сторону, предпочитал молчать, нежели говорить "да" или "нет" там, где так мучительно было бы "нет", так против совести - "да".

______________________

* В "Вестнике Европы"; позднее эти статьи были повторены изданием в сборнике "Национальный вопрос в России" (выпуск 2).

______________________

Недавно появившаяся статья нашего уважаемого писателя, Н.Н. Страхова: "Взгляды Г. Рюккерта и Н.Я. Данилевского" рассеивает, наконец, это недоумение. Статья посвящена собственно определению литературных отношений Г. Рюккерта, автора книги "Lehrbuch der Weltgeschichte" ["Учебник мировой истории" (нем.)], 1857 г., и Н.Я. Данилевского*, как творца теории культурно-исторических типов; но, сверх этого, в конце ее автор развивает некоторые мысли, в высшей степени многозначительные и ценные.

______________________

* Общий вывод, к которому приходит г. Страхов на основании строгого сравнения той и другой книги: "Данилевский даже вовсе не читал и не знал книги Рюккерта" ("Русский Вестник", октябрь, стр. 158), можно было предвидеть и заранее, притом на основаниях чисто психологических: плагиатор робок в отношении к заимствованной им мысли, и в изложении ее неуклюж, неумел (большинство русских диссертаций); особенности, которые совершенно отсутствуют в смело, мастерски, хотя и несколько грубо написанной "России и Европы". Только очень недальновидный читатель не отличит творца, инициатора от последователя, заимствователя и, к сожалению, таких именно читателей Данилевский нашел в своих поздних критиках. И притом, к чему ему было скрывать родственность своих взглядов с идеями Рюккерта, когда все русские подобною родственностью гордятся, на нее ссылаются, как на непререкаемый авторитет? Как было ему этот авторитет опустить, когда он был в течение пятнадцати лет не признан, пренебрежен? И, наконец, ведь не открытие, не изобретение он сделал, приоритет которого мог бы бояться потерять, а высказал некоторый взгляд на историю человечества, где всякая и для всякого поддержка может быть только ценна, желательна, как для Гегеля были ценны идеи Гераклита и Аристотеля, и он их разъяснял, освещал, совпадениями со своими гордясь, а этого совпадения не затушевывая.

______________________

Г. Страхов справедливо указывает, что понятие "культурно-исторических типов" не только не возвышает идею "культуры" вообще, но, напротив, вводит ее в границы, суживает ее значение для всякого человека. Привыкнув понимать все народы, как преемственно поднимающиеся по ступеням единой для их всех культуры, в этой культуре люди, наконец, стали видеть что-то абсолютное, в сравнении с чем все другое, во что они веровали, что чтили - относительно, изменчиво, есть только служебное средство, а не конечная цель; "в ней мы увидели, - говорит он, - великое божество, поклонение которому незаметно вошло в наши мысли и составляет скрытую пружину самоотверженных трудов, пламенных восторгов, гордости и унижения, любви и ненависти" (стр. 76). И, в самом деле, эти слова: "монах", "воин" - символы отживших циклов единой культуры, их веры, их заветов, как это поблекло теперь перед именем "образованный человек", "человек высокой культуры", где высказывается какая-то новая вера, новый завет и отвергнем ли мы, что это есть, действительно, вера в некоторую единую, высшую культуру, которая в более или менее далеком будущем сольет все народы, им всем придаст одно лицо, общее выражение.

"Понятно, что для таких поклонников очень противна мысль о разнородных культурах, и они невольно и упорно избегают проведения этой мысли до конца. Прежде всего потому, что из нее, очевидно, следует понижение значения культуры (курсив автора). Так, защитники какой-нибудь религии часто смущаются фактом существования других исповеданий и не хотят признать их за религии".

"Как только мы признаем, что существуют и всегда существовали разнородные культуры, то мы поймем, что никакая любая культура не может быть высшею целью человеческой деятельности. Это мы, впрочем, должны бы хорошо знать и без того, потому что у нас всегда бывают цели и стремления, которые мы ставим выше всякой культуры и всякой истории. Мы любим и уважаем людей не по их национальности, не по истории, к которой они принадлежат, не по культуре, которой достигли, а по другим, более глубоким основаниям. Мы действуем - ставим себе правила действий, справляясь не с историею, а со своею совестью".

"Что Данилевский имел в виду этот общий результат и желал отнять у культуры ее верховное значение, это ясно уже из его характеристики европейской культуры и из борьбы с "европейничанием". Если культура есть цель истории, то не правы ли будут те русские юноши, которые стремятся в Берлин, Париж, Лондон, как в те места, где могут достигнуть высших понятий и вкусов? Когда-то Герцен, очутившись в Париже, искренно и верно называл себя "благочестивым пилигримом Севера", пришедшим поклониться величайшей святыне мира. Точно так же он очень хорошо выразился, говоря, что потом перестал верить в "единую спасающую цивилизацию". Культура, действительно, имела и имеет свою религию".

"Данилевский, однако, ясно видел сферу, в которой мы становимся выше культуры и истории, и выразился об этом совершенно ясно. Книга его есть проповедь славянства, как особого культурного типа, и содержит всякого рода соображения, ведущие к возможности культурного развития и объединения славян, но этой цели он не дает верховного значения: "Для всякого славянина, - говорит он, - после Бога и Его святой церкви, - идея славянства должна быть высшею идеей" ("Россия и Европа", стр. 133).

"Бог и его святая церковь, - так заключает г. Страхов, - вот что выше всего для человека, твердо держащегося православия. Если мы обобщим, то должны будем сказать, что религиозная и нравственная область стоит для всякого человека выше истории, культуры и всякой политики. История есть дело земное, временное; а мы всегда носим в себе позывы к небесному, вечному... Для человека, ищущего спасения своей души, для того, кто глубоко погружен в вопросы нравственности, история исчезает или является не в том виде, как обыкновенно... В той или иной степени, мы всегда отрекаемся от мира, когда начинаем искать Бога" (стр. 136-138).

Вот объяснение, столь же прекрасное, как и удивительное; объяснение, совершенно неожиданное для всякого, кто размышлял о теории культурно-исторических типов и пытался примирить ее с универсальностью христианства, с одним для всех людей голосом совести. Этот голос, это учение Христа, конечно, покрывают собою всякую культуру, - не вопреки, однако, учению о культурно-исторических типах, но в строгом соответствии с ним, так как именно оно низводит всю "цивилизацию", "гражданственность", "культуру" к ее земным основаниям, тесным границам. Можно, наконец, легче вздохнуть; я - русский, им останусь, им умру, ни в чем не изменив своей родине: в обычае, языке, во всяком земном деле; но за гранью этих земных дел, в своем уединении, ночью, перед горящею лампадою, в колебании перед дурным поступком - я только человек; спрашиваю римлянина, грека, всякого, как мне поступить, как поступали они в лучшие, просветленные свои минуты.


Впервые опубликовано: Новое время. 1894. 9 нояб. № 6717.

Василий Васильевич Розанов (1856-1919) - русский религиозный философ, литературный критик и публицист, один из самых противоречивых русских философов XX века.



На главную

Произведения В.В. Розанова

Храмы Северо-запада России