О.И. Сенковский
Потерянная для света повесть

Вернуться в библиотеку

На главную


§1 О ТОМ, КАК МЫ ОТПРАВИЛИСЬ ОБЕДАТЬ В ПАРГОЛОВО

Наконец, положено было собраться к Якову Петровичу, который жил в Болотной улице - что между Пустой и Безымянной - и оттуда уже всем вместе идти к омнибусам. Яков Петрович и Лука Лукич накануне были избраны распорядителями сего parti plaisir [пикник (фр)]. как изъяснялся Иван Никитич на разных диалектах, и они взяли с собой все нужное - самовар, кремень, огниво, трут, горсть угольев в носовом платке, фонарь, свечку, скатерть, салфетки - нет, к чему салфетки! по зрелом соображении, мы разочли, что дело загородное, своя компания, можно обойтись и без салфеток - чайник, чашки, тарелки, три мелких и две глубоких, блюдо, ножей, вилок, ложек - пару занял он у хозяйки и три у знакомого трактирщика, с которым некогда имел делишки, - лимонов, сахару, перцу, соли, стаканов, рюмок, - впрочем, лгать не стану: статься может, что рюмки не было ни одной, - сельдей, колбасу, окорок, уксусу, хрену, белого хлеба, сыру, редьки, масла - сливочного и прованского, жареного петуха и огромную кулебяку. Все съестное и все относительное к пуншу Яков Петрович забрал в соседней мелочной лавочке, тоже по знакомству. Максим Козмич явился с парою холодных сигов, Иван Никитич с частью поросенка, Галактион Андреич с куском жареной говядины, Лука Лукич со штофом отличной домашней настойки и бутылкой красного, Илья Никифорович с тремя бутылками дрей-мадеры, наконец, я сам с двумя бутылками рому, также с картузом трехрублевого табаку и пучком сигарок с перышками и без перышек - ad libitum [по желанию (лат.)] - так что было чего и поесть, и попить, и покурить, сколько душе угодно.

Мы сошлись с удивительною точностью, ровно в одиннадцать, хотя жили один на Петербургской стороне, а другие в Гавани, и через час сидели уже в омнибусе - точнее, на омнибусе, потому что один только Яков Петрович не хотел подняться на империял, а Максим Козмич сел с ним вниз только для компании. Трясясь на высоте колесницы - немножко похожей на погребальную, но это не наше дело, - мы всю дорогу рассуждали о "горах" Парголовских - Галактион Андреич (бывший в юности, кажется, придворным певчим) спел по этому случаю большую малороссийскую арию "Пид горою Маруся" - и о невыгодах, сопряженных с высокими чинами. Лука Лукич первый заметил: "Вот, например, Яков Петрович! дослужился до седьмого класса и поневоле садится уж в первое место в омнибусе. Что бы ему взобраться на империял!" Тут пошли толки о независимости и близости к милой простоте природы чинов четырнадцатого, двенадцатого и десятого класса - отчасти даже девятого. Такие рассуждения могут казаться мелочными сторонним людям, едущим шибко в Парголово в своих колясках, но надо знать, как облегчают они сердце деловое, экс-канцелярское, не испорченное высокоблагородием, на пути от Гостиного Двора до Поклонной Горы, где кучер деспотически приказал нам слезть с империяла, потому что его чахлые четыре клячонки не могли встащить на гору всей нашей компании с провиянтом. Мы хотели спорить, но он отвечал, что омнибусы имеют на то привилегию. Далее мы ехали довольно скоро - кучер разгорячился, обгоняя чухонскую одноколку, - и приехали бы на место почти без приключения, если б одна из четырех лошадей не пала и не околела на осьмой версте. Злополучная! она околела в половине пути, хотя имела привилегию ходить десять лет беспрепятственно от Городской башни до самого Парголова.

Мы наконец приехали. Яков Петрович, принявший на себя почетное звание хозяина - он превосходно знает Парголово, - повел нас прямо во второй сад, к круглому зеленому столу на одной ножке, осененному великолепными соснами, между которыми есть и ели, и сам, собственными руками, разостлал скатерть - не совсем чистую, но и не совсем запачканную: можно заключить, что она вымыта не далее как за неделю - потом расставил свою посуду, являвшую самое пестрое разнообразие фабрик, размеров, оттенков и царапин; наконец, общими силами приступили мы к установке блюд - статья чрезвычайно важная и сопряженная с большими затруднениями, потому что при малейшем нарушений равновесия стол имеет привычку наклоняться то в ту, то в другую сторону и как будто угрожает падением. Но с помощию палок, чубуков и разбитого цветочного горшка, под руководством Ильи Никифоровича, который некогда служил в артиллерии, удалось нам утвердить его совершенно в горизонтальном положении; мы выпили по полустакану настойки...

Я должен прервать здесь рассказ. Теперь я хорошо помню, что рюмок у нас не было: мы пили настойку стаканами, так как в хорошем обществе нынче совсем не в моде пить прямо из бутылки, а Илья Никифорович очень советовал употребить к тому стаканы, что, как он уверял, вообще принято в низовых приволжских губерниях.

Мы выпили по полустакану настойки, закусили редькой, перекрестились и сели обедать. День был прекрасный - не было ни дождя, ни солнца - не холодный - но и не жаркий - как обыкновенно бывает в знойное, каникулярное, свободное от занятий время - когда бесятся собаки.

§2 О ТОМ, КАК МЫ ОБЕДАЛИ В ПАРГОЛОВЕ

Не знаю, отчего жребий пал прежде всего на холодных сигов, но знаю, что через пять минут их как не бывало. - "Подвиньте-ка, - сказал Яков Петрович твердым голосом, - подвиньте-ка сюда поросенка". - Но поросята оказались так же скоропреходящими, как и сиги, как колбаса и окорок, преемники поросенка: впрочем, ясное доказательство, что никто из нас не следовал учениям ни юдаизма, ни исламизма и что все был народ православный. Говядина и петух сменили голую кость окорока, и мы напали на них с таким же плотоядным ожесточением: живо ходили ножи и челюсти, погребальная тишина господствовала в сосновой роще, мертво было молчание присутствующих. Первый нарушил его Иван Никитич.

- Желательно бы выпить теперь за ваше здоровье! - сказал он Луке Лукичу, утираясь рукою.

- С моим удовольствием! - отвечал тот, - но чего прикажете? у меня только настойка да красное.

- Да хоть красненького, батюшка! К настоичке имели случай прикладываться.

- Что за церемонии! - молвил Яков Петрович, взял бутылку и разом пустил ее в ход, как залежавшееся дело после доброй взятки.

Все отзывались с самой лучшей стороны о красном, которое было объявлено отменным виноградным вином и ротвейном первого сорта, и наговорили Луке Лукичу столько лестных приветствий, что лицо его непременно покрылось бы румянцем стыдливости, если б не было такого цвета, к которому нельзя прибавить никакого дополнительного отлива красоты. О дополнительных отливах зри "Библиотеку для чтения", на которую мы подписались вшестером: седьмой, Максим Козмич, покамест читает ее даром, потому что еще не внес семи рублей четырнадцати копеек. В нынешнем году, однако ж, мы оставили "Библиотеку" и подписались на "Энциклопедический лексикон" вместе с нашим лавочником - так как в самой "Библиотеке" и "Северной пчеле" было сказано, что "Лексикон" тот же журнал, только по алфавитному порядку. Все это говорю я только для сведения и надлежащего соображения тех, которые исчисляют успехи наук и образованности в Гавани и на Петербургской стороне. Дело в том, что румянец на щеках Луки Лукича был бы то же самое, что позолота на чистейшем золоте.

- Ах, а сыр! Сыр-то мы и забыли! - вскликнул Яков Петрович почти с отчаянием, потому что красное было выпито, а мадера стояла еще не раскупорена, и мрак неизвестности покрывал намерение ее расчетливого хозяина.

- А кулебяка с капустой! - подхватил Максим Козмич.

Вытащили сыр и кулебяку. Мы принялись за кулебяку с необыкновенным рвением. Она имела вид весьма странный: круглая как солнце - я никогда в жизни не видывал такой кулебяки - двенадцать вершков в поперечнике - и запах ее разлился по всей сосновой роще, как скоро ее разрезали. Резать ее по общепринятым правилам было очень неудобно, но мы нашли средство: в самое короткое время выели в ней угол в 45 градусов. Она явилась на стол правильным кругом, но через несколько минут вид ее совершенно изменился - что можно видеть из следующего чертежа.

А - первоначальный вид кулебяки; EBD - вид кулебяки после первого натиска семи исключенных из службы чиновников, которых презрительно называют в романах "мелкими"; ЕВС - угол в 45º.

Чтоб не повторять чертежей, я могу сказать тут же, что и сыр - настоящий латышинский - княгини Мещерской - представлял точно такую же геометрическую фигуру не более как после пяти минут наших усилий

- Господа! - произнес Яков Петрович, оглядывая с самодовольным видом корку сыра, - право, мы умно сделали, что не навезли с собой ни десертов, ни бланманже, ни мороженого, никакой дребедени!

Мы единодушно обнаружили свое презрение ко всем ничтожным затеям избалованного вкуса, известным на левом берегу Невы, и при этом невольно взглянули на непочатые бутылки, стоявшие перед Ильей Никифорычем. Ободренный этим взглядом, ясно выражавшим общее сочувствие большинства присутствующих, Яков Петрович решился взять одну из них и откупорить; однако ж, не налив себе ни капли, он с редким самоотвержением передал ее хозяину.

- Я, - сказал Илья Никифорыч, - если и выпью, так разве на поросенка: боюсь, чтоб не забурчало в животе.

- А мне непременно должно запить сига, - подхватил Лука Лукич, принимая бутылку.

- Я, - сказал Иван Никитич, - выпью от жару: нынче мне что-то так душно!

- Я тоже выпью стаканчик, - сказал Максим Козмич, - у меня целый день как мороз по коже.

- Так выпить и мне! - молвил Галактион Андреич, - действительно, погода такая странная - не знаешь, что делать!

- И я за вами, - сказал Яков Петрович с свойственным ему достоинством и лаконизмом.

- Что греха таить! - сказал, наконец, историк этой попойки, - признаться вам, я выпью потому, что люблю выпить.

Несмотря на то, что мы пили все по разным причинам, в бутылках не осталось ни капельки.

§3 О ТОМ, КАК МЫ РАЗГОВАРИВАЛИ В ПАРГОЛОВЕ

Когда это было сделано, все мы легли на траве и закурили трубки и сигарки - но легли так, как лежали римляне, которые, несмотря на лежачее свое положение, могли удобно пить. Винцо было, право, хоть куда, и мы тем сильнее чувствовали его достоинство, что в наших странах редко употребляем ренское. Беседа наша скоро оживилась, и - Боже милостивый - о чем не было у нас речи! Я думаю, ни в одной книге, не только русской, но и французской, даже и в "Смеси" "Библиотеки для чтения", нет и сотой доли тех историй, поговорок и шуточек, которые отпускались тут наперерыв, не говоря уж о канцелярских анекдотах и дельных толках касательно службы и наград, или, точнее, наград и службы, без которых два православные не могут пробыть пяти минут вместе. Через несколько времени рассуждения наши образовали один непонятный, хаотический гул звуков, в котором, слушая со стороны, можно было различить только один глагол - повторяемый всеми в различных тонах: - получил! - не получил! - да, получил! - не получил! - получил! - получит!!!

Потом пошли рассказы - сцены из частной жизни.

Илья Никифорыч рассказывал, как, поступив в милицию, он прежде всего воспользовался своим мундиром, чтобы припугнуть одного лавочника в Белеве, который пришел к нему за старым должком. Яков Петрович служил с отличием по питейному сбору, а когда там все пошло на новый лад, он поспешил выйти в отставку с небольшим чином и маленьким куском хлеба, который накопил из жалованья и крошечных доходцев. С тех пор Яков Петрович занимается делишками и был бы совершенно доволен своим состоянием, если б прежние товарищи его не были теперь кто коллежским, кто даже статским советником. Лука Лукич, в бытность свою без всякой вины под судом, управлял партикулярно одним господским домом - и надо было видеть, в какой он привел его порядок и как умел держать в струнке людей! Правда, он вывихнул себе обе руки, но без такой усиленной деятельности невозможно быть управителем в настоящем смысле слова. Иван Никитич - тот самый, который изъяснялся "на разных диалектах" - был прежде квартальным поручиком и уволен от службы за сущую безделицу: в его квартале был рынок, и каждый торговый день Иван Никитич ходил туда с двумя будочниками, наблюдал за порядком и иногда, единственно для домашнего обихода, снимал сливки у деревенских баб, которые приезжали с молоком из окрестностей. Под этим ничтожным предлогом бдительный Иван Никитич был отставлен; но он клянется, что его отставили только для того, чтобы место его дать другому. Максим Козмич был смотрителем в одном казенном доме; ему поручили распорядиться экономическим образом поправкою печей, и архитектор, который крестил у него старшего сына Петю, засвидетельствовал, что, сколько можно судить по наружности, печи совершенно исправны; но не прошло двух недель, как четыре из них развалились. Представьте, что начальство велело переделать все печи на счет строителя, в то время как Максим Козмич не виноват ни телом, ни душою!

Затем разговор обратился к словесности - потому что все это уже читает, все это уже судит, не прогневайтесь, господа сочинители, - и само собою разумеется, что литература московская и литература петербургская были поставлены лицом к лицу, обозрены и сравнены в своих относительных достоинствах. Большинство клонилось в пользу того мнения, что в петербургских книгах более просвещения, образованности, вкуса... то есть, сударь, толку...

Тут Яков Петрович хотел налить себе мадеры, но ее уже не было.

- Плохой же ваш погребщик, - сказал он Илье Никифорычу, - что отпускает вам по три бутылки! Право, следовало б узаконить, чтобы меньше полудюжины отнюдь не давали в долг.

- Правда ваша, - отвечал Илья Никифорыч. - Я ж ему, разбойнику, не заплачу за это ни копейки!

И не думайте, что Илья Никифорыч пошутил: могу вас уверить, что в подобных случаях он всегда держит слово.

Наконец, возникло самое интересное прение о том, как лучше насладиться ромом: в виде пунша или в виде грога. Некоторые утверждали, что в хороших компаниях грог теперь гораздо больше в употреблении, чем пунш, и что эта мода основывается на весьма логическом начале: горячую воду с чаем можно пить отдельно и ром с горячею водою отдельно; таким образом, ни чай, ни ром не уничтожают друг друга и совокупно содействуют успехам просвещения. Яков Петрович предложил решить вопрос коллегиально. Пошли на голоса:

В пользу грога В пользу пунша
Лука Лукич. Илья Никифорович.
Яков Петрович. Максим Козмич.
Галактион Андреич. Иван Никитич.
Я.  

Большинство в пользу грога.

К чести нашего общества должно заметить, что никто не изъявил желания пить ром голью.

Илья Никифорыч был отряжен к самовару, а я избран для приготовления грога на все общество - во-первых, как ревностный защитник этого напитка, во-вторых, по тому соображению, что, живучи в Гавани, поближе к морякам, я должен обладать основательными сведениями в пропорции двух главных составных частей его, рому и воды, - что весьма важно: нет ничего легче, как испортить лучший ром, разведя его чересчур водой!

§4 О ТОМ, КАК ГАЛАКТИОН АНДРЕИЧ ПРЕРВАЛ СВОЕ МОЛЧАНИЕ В ПАРГОЛОВЕ

Когда мы выпили по четыре чашки чаю, наступила очередь грогу. Когда мы стали пить грог, беседа пошла шумнее прежнего. Читатели, конечно, уже заметили, что я ни разу не упоминал об участии, какое принимал в общем разговоре Галактион Андреич. Это единственно потому, что он во все время не вымолвил почти ни слова. Галактион Андреич на службу поступил, кажется, из певчих - но он говорит, что из дворян - и в чины происходил по провиантской части, и если б не одно несчастное обстоятельство, которое заставило его облечься в серый мундир и потом просить увольнения от должности, он, верно, был бы провиантмейстером.

Отчего же он так безмолвствовал в нашем обществе? Я, право, не знаю. Прежде, когда он служил по провиантской части, он любил рассуждать, любил рассказывать "случаи", и о чем бы вы с ним ни заговорили - хоть об астрономии - ну хоть о философии - он тотчас прерывал вас восклицанием: "Вот именно был у нас один подобный случай по провиантской части!" - Тут начиналась длинная история. Таких историй по провиантской части у него было по две, иногда по три, на все обстоятельства внешней и внутренней жизни, на все предметы разговора. Длины их в точности определить не могу, но помню, что была она как отсюда до Могилева, потому что раз путешествовал с ним туда на перекладных и он рассказывал мне ее всю дорогу. Словом, вся созданная природа объяснялась у него как нельзя лучше провиантскою частию, и только некоторые, очень темные вопросы - комиссариатским штатом. Но, между нами сказать, Галактион Андреич был недалек и, кажется, не чувствовал в себе отваги тягаться с такими людьми, как Максим Козмич или Яков Петрович. Как бы то ни было, он, сердечный, присмирел как мокрая курица, так, что мне даже стало его жаль. Однако ж, осушив стаканчик-другой грогу, он как будто поободрился, и за третьим стаканом в нем явно обнаружилось намерение что-нибудь сказать. Мы на эту пору посмолкли и прилежно курили трубки и сигары, как вдруг из облака табачного дыму раздался козлиный голос Галактиона Андреича и произнес очень явственно:

- Вот именно один такой случай был у нас по провиантской части...

Все мы продолжали курить в глубоком молчании, прислушиваясь к словам рассказчика, и Галактион Андреич завел предлинную историю. Ничто не мешало звонкому его голосу; только изредка случайный звук стакана или шипение докурившейся трубки сливалось с потоком его речи. Повесть длиннела, ширилась, толстела; Галактион Андреич излагал ее во всей полноте, без малейшего опущения; мы слушали как нельзя внимательнее, пускали дым, тянули грог - а история все шла своей дорогою. Галактион Андреич не кончил бы ее до сих пор, если б стук отъезжающего омнибуса не заставил нас вскочить с мест, допить остатки грогу и настойки и уложить наскоро драгоценную посуду Якова Петровича.

Как мы доехали на трех лошадях до заставы, как начали расходиться по домам, как я имел несчастие попасть в руки будочников и ночевать на съезжем дворе - все это легко себе представить без особенного о том параграфа.

§5 О ТОМ, КАКУЮ ИСТОРИЮ РАССКАЗЫВАЛ ГАЛАКТИОН АНДРЕИЧ В ПАРГОЛОВЕ

На другой день, прямо с казенного ночлега, зашел я к Якову Петровичу. У него был Илья Никифорыч. Мы выпили по рюмке водки, закусили остатками вчерашнего сыра, потом стали смеяться, стали вспоминать о своей поездке, признаваясь друг другу, что еще никогда так славно не потешились, повторяя сказанное несколько раз накануне - и опять смеяться от чистого сердца, как будто были еще в сосновой роще. Мы сожалели только об одном - что нам никак не удалось погулять по саду! Вдруг лицо Якова Петровича омрачилось думою; он был в явном недоумении и сидел, не говоря ни слова.

- Яков Петрович, что с вами сделалось?

Подумав еще немного, он спросил нас:

- Что за историю рассказывал вчера Галактион Андреич, когда мы сидели за третьим стаканом грога?

- Я помню, что она начиналась так: "Вот именно один такой случай был у нас по провиантской части... "

- Да, да! У нас, по провиантской, - подхватил Илья Никифорыч.

- Это-то я знаю, - отвечал Яков Петрович, - да что же дальше? Я, хоть убей, не припомню.

Напрасно все мы ломали голову: повесть Галактиона Андреича не оставила ни малейших следов в нашей памяти, в отношении к ней мы как будто не существовали. Между тем пришли еще Лука Лукич и Иван Никитич.

- Знаете ли, о чем мы сейчас толковали дорогой? - спросил последний.

- Нет, не знаем.

- О том, - продолжал Иван Никитич, - какую историю рассказывал нам вчера Галактион Андреевич.

- Она начинается: "Вот именно был такой же случай и по провиантской части", - примолвил Лука Лукич, - а далее мы никак не могли вспомнить.

- Вот чудо! - воскликнули мы все вместе.

- Ах, да вот и Максим Козмич! У него память не подлиннее ли нашей?

Тщетная надежда! Максим Козмич знал только: "Вот именно то самое случилось и у нас по провиантской части... "

- Да это психологическая задача! - вскричал он с удивлением. Максим Козмич учился в семинарии и сверх того читал повесть М.П. Погодина о московском извозчике, который нашел мешок с деньгами, отдал хозяину и сам повесился; он знает, что такое психологическая, и очень часто употребляет это слово. - Постойте же! со мной, кажется, есть красненькая; сейчас пойду к Галактиону Андреичу, позову его в Палкин завтракать, подпою голубчика, и он расскажет мне снова свою историю.

Иван Никитич навязался с ним вместе, а мы остались ждать их у Якова Петровича. Они воротились в сумерки.

- Ну что, рассказал ли он вам, что было по провиантской части?

- Рассказать-то рассказал, - отвечал Максим Козмич почти с ужасом, - только божусь вам, я ничего не припомню.

- И я тоже, - примолвил Иван Никитич.

Эта странность сделала в нас сильное впечатление. Мы выпили по стакану пуншу и решились тотчас же послать за Галактионом Андреичем и навести его на вчерашний рассказ.

Через полчаса он уже сидел между нами. Пунш и настойка развязали ему язык, и ровно в одиннадцать он начал тем же голосом:

- Вот именно один такой случай был у нас по провиантской части...

- Ну! - воскликнули мы в один голос, - теперь-то услышим мы эту историю. Чур, не проронить ни одного слова!

- Что это значит? - спросил Галактион Андреич с изумлением.

- Ничего, ничего! Нам очень хотелось слышать вашу повесть.

- Понимаем-с! - сказал Галактион Андреич с бешенством. - Теперь помню, что когда-то уж я вам ее рассказывал. Не беспокойтесь! я не дамся в дураки...

- Полно сердиться, Галактион Андреич! - сказал ласково хозяин.

- Нет, Яков Петрович! терпеть не могу насмешек, и если вы за тем меня позвали, так прощайте.

Сказав это, он схватил шляпу и зонтик и убежал из комнаты.

Да! Убежал - с тем, чтоб никогда не возвращаться, и повесть его осталась по сю пору неизвестною. Скорее успеете вы прочесть все иероглифы древнего Египта, нежели повесть Галактиона Андреича: она погребена в душе его и никогда не воскреснет для света. Эпохи будут следовать за эпохами, государства будут процветать и падать, но никто не узнает, что это за история. Такова непреложная воля судьбы!

Поэтому и я не могу сообщить вам этой истории для напечатания в "Библиотеке для чтения". Вы потеряли повесть - или быль, все равно - оригинальную, настоящую русскую, в которой не было ни малейшего следа подражания иностранному; в которой все было наше; которая отличалась неподдельною народностью - и которая теперь, увы! невозвратно погибла для Словесности!..

Покорнейше прошу упомянуть, сочиняя историю русской литературы, что повестей и былей собственно у нас одною меньше, чем бы следовало быть по-настоящему, потому что, клянусь, я имел твердое намерение напечатать этот любопытный случай по провиантской части: ведь таким образом пишутся почти все повести для нашей словесности - повторяя, без всяких усилий своего воображения, первый заслышанный где-нибудь анекдотик! Будь только рассказ Галактиона Андреича такого свойства, чтоб можно было его упомнить - вы бы имели одною "оригинальною" повестью больше, и я был бы один лишний оригинальный сочинитель.

А теперь имею честь пребыть и прочая.


Впервые опубликовано: "Библиотека для чтения". 1834, т. X.

Осип Иванович (Иосиф-Юлиан) Сенковский (1800-1858) - русский востоковед, полиглот, писатель, редактор, коллекционер.


Вернуться в библиотеку

На главную