История средних веков в её писателях и исследованиях новейших учёных
под редакцией М.М. Стасюлевича

ВИЛЬГЕЛЬМ (GUILLELMUS. XII в.). Монах Вильгельм (monachus Signiacensis) был современником св. Бернарда и занимал должность аббата в монастыре Сен-Тьерри (св. Теодориха) близ Реймса; из его собственных слов видно, в каких дружественных отношениях он находился с описываемым им лицом. Около 1140 г. Вильгельм сложил с себя звание аббата и удалился на покой в монастырь Синьи (Signi), где и умер еще прежде Бернарда простым монахом. Там-то он и писал «Жизнь св. Бернарда, первого аббата Клерво», ограничиваясь, впрочем, годами его детства и первой чисто монастырской деятельностью до 1130 г., когда после смерти Папы Гонория II произошел раскол в церкви и было избрано два папы, Иннокентий II и Анаклет II, и когда Бернарду представился первый случай выступить в роли защитника Иннокентия II. Этот второй период деятельности Бернарда нашел себе биографов в двух продолжателях Вильгельма: Арнольде, аббате Боньвальском, и Готфриде, монахе Клерво и секретаре Бернарда, из которых первый написал одну книгу, а последний — три, так что полная биография составляет всего пять книг (об Арнольде и Готфриде см. ниже).

Издания: в «Acta Sanct. Bolland» под 20 авг. IV, 256-351. Переводы: франц. у Гизо. Coll., t. X, с. 145 и след. Исследования: Neander. Der heilige Bernard und seine Zeitalter. (Berl., 1813, второе изд. 1848); Ratisbonne. Histoire de St. Bernard, abbe deClairvaux (Par., 1842).

I. Бернард родился в Бургундии, в Фонтени, замке своего отца, от родителей знатных мирской славой, но еще более достойных и знаменитых христианским благочестием. Его отец Тесцелин принадлежал к древнему и настоящему рыцарству, оказывал уважение Богу и в точности соблюдал правду. Ведя войну евангельски, как то установлено Предтечей Господа, он никого не грабил и не обманывал, довольствовался своими доходами, которые имел в изобилии, и обращал их на добрые дела. Он служил советом и оружием своим земным сюзеренам, но не забывал воздать должное своему Господу Богу. Мать Бернарда Алета из замка Монбар, соблюдая в своем положении апостольское правило, подчинялась мужу и под его властью управляла домом в страхе Божьем, предавалась делам милосердия и воспитывала детей в строгости. Она родила семерых, шесть сыновей и одну дочь, и родила не столько для мужа, сколько для Бога, ибо сыновья сделались монахами, а дочь монахиней. Как рассказывают, рождая детей не для мира, а для Бога, она тотчас по их рождении приносила их своими руками Господу. Вот почему эта благо-рожденная женщина не поручала вскормления их чужой груди и таким образом сама исполнила их вместе с молоком материнскими добродетелями. Когда дети поднялись, но еще оставались на ее руках, она начала их воспитывать более для пустыни, чем для двора, и, не дозволяя им привыкнуть к вкусным яствам, давала грубую и простую пищу. Таким образом, по внушению Господа, она расположила их и вырастила так, как будто они должны были прямо удалиться в пустыню.

Когда она еще носила в утробе Бернарда, третьего из своих сыновей, ей приснилось предзнаменование будущего, а именно, что она заключает в своей утробе белую собачку с рыжеватой спинкой, и собачка лаяла. Страшно испуганная таким сновидением, она совещалась с одним из духовных; он понял тотчас смысл пророчества и, припоминая слова Давида к Господу о святых пророках: «Ноги ваши омочатся в крови ваших врагов, и язык ваших псов упитается ею» (Пс. 67, 24), отвечал испуганной и мучимой женщине: «Не бойся: это хорошо; ты будешь матерью знаменитой собаки, которая сделается стражем дома Господня и испустит громкий лай на врагов веры; это будет изумительный проповедник, и, как добрая собака, целительным свойством своего языка излечит многие болезни души у многих». При этом ответе, полученном как бы от Бога, благочестивая и верующая жена пришла в восторг и, полная любви к сыну, еще не родившемуся, впредь предначертала посвятить его учению Священного Писания, сообразно смыслу видения и его истолкования, которым было обещано столько чудесного этому ребенку, как то впоследствии и исполнилось. Едва она благополучно разрешилась им от бремени, как не только представила его Богу, что обыкновенно делала до сих пор, но, подобно св. Анне, матери Самуила, отнесла его в храм, на вечное служение которому предназначался новорожденный, и отнесла сама, как дар самый приятный Богу.

По той же причине она как можно скорее поручила его воспитание в церкви Шатильон образованным наставникам и употребила все усилия, чтобы он сделал успехи. Мальчик, исполненный прелестей и от природы одаренный умом, скоро осуществил желание своей матери: он подвизался в изучении наук с быстротой, превышающей его возраст и всех его сверстников; но в мирских делах он начал, и что было естественно, умерщвлять свою плоть ввиду будущего совершенства, во всем обнаруживал простоту, любил жить уединенно, избегал общества, казался погруженным в размышления, был послушен и покорен родителям, добр и признателен ко всем, прост и кроток у себя дома, редко любил выходить, стыдлив чрезмерно, неразговорчив, богобоязнен с целью сохранить чистоту детства, прилежен к наукам, с помощью которых нужно понимать и познавать Бога в писаниях; дальнейший наш рассказ объяснит, в какой степени он во всем успел в короткое время и до какого дошел совершенства.

В двух последующих главах (II и III) биограф Бернарда приводит различные чудеса, прославившие его детство, рассказывает о благочестивой смерти его матери, об искушениях самого Бернарда, которые заставили его удалиться в Шатильон, где он устроил свою конгрегацию и окружил себя учениками, в числе которых были его дядя и несколько братьев; при этом автор замечает, что речи Бернарда были увлекательны до того, что матери не пускали к нему сыновей, жены мужей из опасения лишиться их; наконец, биограф приходит к самому важному событию в жизни Бернарда, а именно, когда он решился вместе со своими учениками оставить совершенно свет и удалиться в монастырь Сито, приходивший в то время в упадок от бедности своих монахов и их малочисленности.

IV. В год от воплощения Господня 1113-й, пятнадцать лет спустя после основания монастыря Сито (Cistercium, ныне Citeaux, близ Дижона) служитель Божий Бернард, имея от роду 23 года, вступил в этот дом, управляемый аббатом Стефаном вместе с 30 своими сотоварищами, и преклонил свою главу под сладкое иго Христа. С этого дня Бог ниспослал свое благословение, и виноградник Господа понес плод, распространяя ветви до моря и за его пределами; так как некоторые из сотоварищей Бернарда были женаты, и их жены вместе с мужьями дали обет подчиниться правилам жизни религиозной, то в диоцезе Лангра был основан их заботами женский монастырь, называемый Жюльи и который с Божьей помощью достиг великого процветания. До сего дня он пользуется славой за свое благочестие, многочисленность и богатство, все более и более расширяется и не перестает укрепляться в силе.

Таково было святое начало монастырской жизни этого Божьего человека. Тому, кто не жил, как он, в духе Господнем, невозможно рассказать всех преславных деяний его подвижничества и описать его ангельские нравы при прохождении здешней земной жизни. Один Тот, Кто одарял и Кто получал, может знать, каким благословением своей благости окружил его Господь с той минуты, как он облекся в монашеское одеяние, и какими дарами его осыпал, и как упоил его обилием благополучия в своем доме. Он вступил в этот дом бедный духом, никому неизвестный и почти ничтожный с целью исчезнуть в сердце и памяти людей и в надежде остаться незнаемым и темным человеком, как забытый сосуд; но Богу было иначе угодно, и Он уготовил в нем сосуд своего избрания, не только для утверждения и распространения монастырского ордена, но также и для того, чтобы пронести его имя перед лицом королей и народов и далее, до концов земли. Не думая сделаться предметом такой благодати и помышляя единственно о соблюдении своего сердца и твердости помыслов, он имел постоянно в мыслях и даже на языке: «Бернард, Бернард, к чему ты пришел?» и подобно тому, как читается о Господе: «Иисус делал и учил» (Деян. Ап., I, 1), так и он с первого дня своего вступления в келью послушников делал сам то, чему хотел учить других.

Впоследствии поставленный аббатом монастыря Клерво (Clara-Vallis, Ясная Долина, ныне Clairvaux), когда послушники сходились к нему и спешили вступить в монахи, я часто слышал, как он проповедовал и говорил: «Если вы устремляетесь к предметам духовным, то оставьте за дверьми плоть, которую вы приносите из мира: войдите сюда одним духом; плоть ни к чему не служит». Когда послушники устрашались такими новыми для них речами, он, снисходя к их юности, начинал беседовать с ними с большей кротостью, и объяснял им, что за дверьми нужно оставлять плотские похоти. Будучи сам послушником, он, не щадя нисколько себя, стремился всеми средствами не только к умерщвлению похотей, производимых чувственностью, но и самой чувственности, которая их порождает. Так как внутреннее чувство начинало все чаще знакомить его со сладостью духовной любви и давало ему знать о каком-то наитии свыше, то он боялся, что это внутреннее чувство пострадает от плотской чувственности, а потому допускал последнюю не более, как настолько, насколько то нужно для физической жизни в обществе людей. Забота его о том обратилась в привычку, и привычка сделалась природой. Поглощенный весь духом, направляя свои надежды к Богу и занятый умом духовными размышлениями, он, видя, не видел, слушая, не слыхал; вкушаемое не имело для него никакого вкуса, и с трудом какой-нибудь из органов его чувственного восприятия доводил до его сведения впечатления от внешнего мира. Он прожил уже целый год в келье послушников и, выйдя оттуда, все же не знал, был ли там тот потолок, который называется сводом; ему случалось нередко посещать дом монахов, входить туда и выходить, и, несмотря на то, он всегда думал, что там было одно окошко впереди, между тем как их было три. Умертвив в себе всякое любопытство, он не получал ниоткуда впечатлений и, если случайно приходилось ему взглянуть на что-нибудь, то, как мы выше сказали, занятый другими мыслями, он ничего не замечал; без сосредоточения внимания наше чувственное восприятие ничтожно... Что сказать о его сне, который у других составляет время отдохновения от работ для восстановления духа? До настоящего времени он бодрствовал сверх сил человеческих. Обыкновенно он жаловался, что никогда не теряет столько времени, как за сном, и находит довольно верным сравнение сна со смертью: как в глазах людей спящие кажутся мертвыми, так мертвые бывают спящими для Бога. Посему, когда он слышал, что монах сильно храпел во сне или неприлично лежал, то он с трудом переносил то и обвинял его в том, что он спит как плотский и земной человек. У него же при легкой пище и сон был легок; ни в том, ни в другом отношении он не допускал пресыщения для тела, и ему было достаточно понемногу и того и другого. Он никогда не понимал удовольствия удовлетворить аппетит, призывающий его к пище, и ел из одного страха прийти в расслабление; приступая к еде, прежде чем сесть за стол, он насыщался одной мыслью о яствах, а потому и шел к столу как на казнь. С той поры, как он облекся в схиму, или как вышел из кельи послушников, его силы (а он был всегда нежного сложения) были уже истощены бдением и постами, холодом, трудом и тяжкими, беспрерывными упражнениями; желудок его был так испорчен, что он немедленно извергал ртом еще не переваренную пищу. Если случайно иное успевало перевариться и силой природы выходило естественно, то при слабости нижних частей тела и это делалось с величайшими страданиями. Пища не столько поддерживала его жизнь, сколько отсрочивала смерть. После стола он обыкновенно замечал, сколько он съел, и не мог безнаказанно выступить из пределов принятой порции; воздержание сделалось до того его природой, что если ему случалось иногда съесть что-нибудь сверх обыкновенного приема пищи, то это удавалось ему с трудом. Таким образом, он был послушником среди послушников, монахом среди монахов, сильный духом и слабый телом, ограничивая плоть и покоем, и пищей, не давая себе отдыха от работ и черного труда. Он считал других святыми и совершенными и полагал, что для него, как для послушника, необходимы не льготы и снисхождение, дозволенное людям заслуженным и усовершенствовавшимся, но весь жар новичка и все строгости устава и беспощадность дисциплины.

Потому, ревнуя об общей жизни, когда братия занималась ручными работами, к которым он не имел привычки или ловкости, он старался вознаградить то, роя землю, рубя дрова и нося их на своих плечах, или другой какой-либо работой. Когда ему недоставало на то сил, он прибегал к самым презренным занятиям и заменял тяжесть труда самоуничижением. И что удивительно, тот, кто был наделен даром созерцания духовных предметов и божественных, не только желал заниматься подобными грязными работами, но и чрезвычайно был тем доволен... За работой он молился и внутренне размышлял, не прерывая внешнего труда, и работал извне без ущерба наслаждению внутренним созерцанием: до сих пор все, что он ни читал в Св. Писании, и все, что ни представлял себе духовно, все это ему приходило на мысль среди молитвы и размышлений на полях и в лесах, почему он обыкновенно и говаривал своим друзьям, шутя с любовью, что он никогда не имел других учителей, кроме дубов и буковых деревьев. Во время жатвы братия с жаром и радостью о Св. Духе занималась уборкой хлеба; так как он был не в состоянии принять участие в такой работе и ничего в ней не понимал, то ему предлагали посидеть и отдохнуть; огорчаемый тем, он прибегал к молитве и просил Бога со слезами даровать ему способность к жатве. Простота веры не обманула святого, и он получил желаемое. С тех пор он гордился тем, что более других ловок в этой работе, и во время ее тем охотнее предавался молитве, ибо помнил, что способность к ней он получил от Бога...

V. Когда сделалось угодно Тому, кто извлек Бернарда из мира, прославиться в нем новыми милостями и соединить в Сито большое множество сынов Божьих, Бог вложил в сердце аббата Стефана намерение отправить часть своей братии для основания монастыря Клерво. Аббат Стефан поставил Бернарда владыкой и аббатом тех, которые были отправлены им, и все чрезвычайно изумились такому назначению; как люди, опытные и отличившиеся в делах духовных и светских, они боялись иметь подобного вождя, принимая во внимание и его крайнюю молодость, и телесное расслабление, и отсутствие навыка в практической жизни. Клерво, находясь на территории города Лангра, близ р. Об, был издавна пристанищем воров и назывался в прежнее время Долиной Полыни или по причине изобилия этого растения, или по той горечи, которую испытывали попадавшиеся там в руки воров. Благочестивая братия поселилась в этом месте ужаса и пустынного уединения, чтобы превратить гнездо грабителей в храм Божий и дом молитв. Там они служили Богу некоторое время в простоте и бедности духа, претерпевая голод, жажду, стужу, наготу и бессонные ночи. Часто приходилось им питаться дубовыми листьями. Их хлеб, как хлеб того пророка, состоял из смеси ячменя, пшена и негодных растений, так что благочестивые люди, которых угощали в том доме, брали с собой такой хлеб с горькими слезами, чтобы показать другим, вместо чуда, как живут люди, и какие люди!..

Глава VI посвящена рассказам о первых чудесах Бернарда, его благочестии и о том, как он успел уговорить свою замужнюю сестру оставить свет и удалиться в монастырь

VII. Так как Бернард, недавно отправленный в Клерво, должен был еще получить посвящение в свое звание, а епископский престол в Лангре, от которого зависело такое посвящение, был не занят, то братия искала другое место, где он мог бы быть поставлен; вскоре они вспомнили об отличной славе преподобного епископа в городе Шалоне, знаменитого наставника Вильгельма Шампо, и было решено послать к нему Бернарда. Бернард отправился в Шалон в сопровождении Гельбольда, монаха из Сито. Молодой человек, слабый телом и исхудалый, вступил в дом вышеупомянутого епископа, а за ним следовал монах, старший его возрастом и замечательный ростом, силой и красотой. При виде их одни начали смеяться и шутить, но нашлись и такие люди, которые, поняв настоящий смысл всего, оказали почтение Бернарду. Когда спрашивали, кто же из этих двух аббат, глаза епископа прозрели первыми: он узнал служителя Божьего и сообразно с тем принял его. В первой же частной беседе высказанные Бернардом слова обнаружили всю мудрость юноши более, чем то могла бы сделать целая проповедь, и епископ понял, что прибытие такого гостя есть посещение свыше. Не было недостатка в знаках гостеприимства, пока разговор не поселил между ними дружбы и свободной откровенности: епископ полюбил Бернарда более за симпатию, которую он внушал, нежели за его речи. С того дня и часа они составляли в Боге одно сердце и одну душу, так что впоследствии один был часто гостем другого, и Клерво считалось собственным домом епископа, а жители Клерво пользовались не только жилищем епископа, но через него и всем городом Шалоном. Даже больше, под влиянием епископа вся страна Реймса и вся Галлия прониклись уважением к Божьему человеку. Все научились у знаменитого епископа принимать и почитать Бернарда как ангела Божьего: этот муж, пользовавшийся столь великим влиянием и полюбивший с такой силой неизвестного и уничиженного монаха, казалось, провидел пребывающую на нем благодать.

Несколько времени спустя, когда болезнь аббата усилилась до того, что ожидали только его смерти или жизни худшей всякой смерти, епископ пришел навестить его. Взглянув на него, епископ сказал, что он имеет надежду сохранить не только его жизнь, но и здоровье, если он отдастся на его волю и согласится, чтобы были приняты меры, сообразные с характером его болезни; но Бернарда трудно было склонить отказаться от обычной суровости жизни. Епископ отправился в капитул монастыря Клерво и там в присутствии собравшихся аббатов распростерся всем телом на земле, просил и получил согласие на то, чтобы Бернард был отдан ему в течение одного года на послушание. Действительно, можно ли было отказать столь могущественному человеку, который просил с таким великим уничижением? Возвратившись в Клерво, он приказал построить Бернарду отдельный домик вне монастыря и его стен, предписав не соблюдать ни в чем правил устава относительно пищи, питья и других предметов, избавить от всех забот по дому и предоставить жить по установленному им порядку.

В это самое время и я начал посещать Клерво и Бернарда. Отправившись с другим аббатом, я нашел его живущим в своей келье так, как живут прокаженные на общественных перекрестках. По приказанию епископа и аббатов, как говорили, он был освобожден от всех внешних и внутренних забот о доме, и, вполне предоставленный Богу и самому себе, казался восхищенным утехами рая. Вступив в это царственное жилище — так я смотрел на эту келью и на ее обитателя — клянусь Господом, я почувствовал то благоговение, которым проникаются, приближаясь к алтарю Бога. Стоя около него, я почувствовал такое восхищение, такую страсть к тому, чтобы разделить с ним его бедность и простоту, что если бы в тот день мне было дано право выбора, я ничего не пожелал бы так, как остаться навсегда там и служить ему. Он принял нас обоих с радостью и на вопрос, как живет и что делает, отвечал со свойственной ему милой улыбкой: «Ничего, хорошо; я, которому до сих пор по воле Божьей повиновались разумные существа, подчинен теперь воле неразумного животного». Так отзывался он о том грубом, тщеславном и невежественном человеке, который хвалился вылечить его от болезни и в руки которого он был отдан по распоряжению епископа, аббатов и братии. Мы думали, что столь больной человек, бывший предметом великих забот, будет прилично обставлен, но, сев с ним за стол, мы почувствовали отвращение при виде яств, которые ему подавали по приказанию медиков, и до которых едва ли бы дотронулся здоровый человек, несмотря на все мучения голода; правило молчания с трудом удерживало нас от того, чтобы не выразить гнева и не разразиться ругательствами против медика, как безбожника и человекоубийцы. Но Бернард ел все без различия и находил хорошим; его чувства были извращены и вкус исчез, так что он едва распознавал яства. Действительно, известно, что он несколько дней подряд ел вместо масла сырую кровь, которую ему подавали по ошибке, пил масло вместо воды, и с ним было много подобных приключений. Он говорил, что находит вкус в одной воде, ибо она освежает ему горло... В ту пору в Клерво царствовал золотой век: там встречались люди добродетельные, некогда богатые и прославленные в миру, а ныне гордые своей бедностью во Христе, строившие храм Господень ценой собственной крови, пота и истомы в борьбе с голодом, жаждой, стужей, наготой, преследованиями, оскорблениями и всякого рода бедствиями и подготовлявшие таким образом для Клерво то довольство и мир, которыми ныне наслаждается этот дом. Живя не столько для себя, сколько для Христа и для братии, стекавшейся в то место на служение Богу, они не обращали никакого внимания на свои лишения, лишь бы обеспечить братию после себя, чтобы ей было чем удовлетворить нуждам добровольной нищеты, принятой на себя из любви к Христу. Когда подходишь к Клерво по скату горы, присутствие Бога возвещается видом его храма, между тем как тишина долины говорит о простоте и уничижении келий, о простоте и уничижении их обитателей. В этой долине, переполненной людьми, где никому не дозволялось быть праздным и где каждый трудился и работал над назначенным ему делом, спускавшиеся в нее находили посреди дня тишину ночи, прерываемую одним стуком работы или славословием братии в определенные часы. Строгость молчания внушала и мирянам, посещавшим Клерво, такое благоговение, что они боялись говорить не только о дурном или пустом, но вообще ни о чем, что не имело бы отношения к виденному ими. Уединение той местности, где укрывались служители Божий среди густых лесов и извилин соседних гор, напоминало некоторым образом пещеру нашего отца св. Бенедикта, в которой нашли его однажды пастухи; но они подражали ему не только в жилище, но и в образе жизни, ибо умели жить уединенно среди множества людей. Благодать, направляемая уставом, делала эту долину, переполненную людьми, пустыней для каждого, кто населял ее: человек без правил, будет ли он один, испытает в себе все страсти толпы; но там единство духа и закон молчания, наложенный на всех, мог давать каждому то уединение, которое замыкало его в своем сердце...

VIII. Такова была в те времена под управлением аббата Бернарда та школа духовных наук в знаменитой и возлюбленной долине. Там можно было встретить всю ревность к правильной дисциплине, возбужденную и предписанную Бернардом, который сооружал Богу храм на земле по тому образцу, который был ему указан на горе, когда он жил с Богом в облаках посреди уединения Сито... Освободившись от оков повиновения, лежавших на нем в течение целого года и получив возможность снова жить по своей воле, он, подобно согнутому луку, который, вырвавшись, принимает прежнюю форму, или задержанному ручью, который, одолев препоны, стремится по прежнему пути, возвратился к старым привычкам, желая как бы при этом наказать себя. за долгое отдохновение и перерыв в трудах... Он пребывал в молитве денно и нощно, пока не подгибались колени, истомленные постом, и пока ноги, отекшие от труда, могли поддерживать его тело. Долгое время тайно от всех он носил на себе власяницу; но когда это было узнано, он оставил ее и жил как прочие. Пища его состояла из молока с хлебом и из отвара овощей или кашки, какую обыкновенно дают детям. Или слабость не позволяла ему других яств, или он избегал их по своей воздержанности. Если он иногда пил вино, то весьма редко и в чрезвычайно малом количестве; он уверял, что вода нравится ему больше и она лучше для здоровья. Таким образом, изнуренный и истощенный, он с трудом Допускал, чтобы его освобождали днем иди ночью от общей работы с братией, или от занятий и трудов по должности. Медики смотрели на него и удивлялись способу его жизни, говоря, что он напрягает свою природу так, как если бы ягненка привязать к плугу и заставить пахать землю. Его испорченный желудок причинял ему рвоту пищей, которую он не мог переварить, что делало его неприятным для других, особенно в хоре певчих; но тем не менее он не отставал от собрания братии; приказав подле своего места вырыть ямку в земле, он таким образом подчинялся той печальной необходимости. Но когда увеличившаяся болезнь не дозволяла ему и того, он был вынужден избегать общества братии и жить отдельно, выходя в собрания изредка или для проповеди, или для утешения, или для поддержания монастырской дисциплины.

Это печальное обстоятельство лишало святую братию общества их отца, и мы оплакиваем горестные последствия его слабости, но чтим в нем его святую ревность и духовный жар. Впрочем, его расслабление не должно вызывать слез или внушать печали, ибо кто знает, что Богу не было угодно именно слабостью этого человека победить все великие силы земли? Разве случалось, чтобы его болезнь вредила тому, что было ему предписано исполнить благодатью? Кто в наше время при всей своей телесной силе и здоровье сделал столько для прославления Бога и на пользу его святой церкви, как именно этот истомленный и полуживой человек? Скольких людей умел он силой слова и примера удалить от света не только для вступления в монастырь, но и для обращения их к усовершенствованию? Сколько в христианском мире он устроил домов и убежищ для тех, которые, впав в смертный грех, подвергались опасности вечной смерти и могли войти в них, обратиться к Господу и удалиться в те места для своего спасения? Сколько расколов церковных было умиротворено им? Какие ереси он не успел смутить? Не он ли установлял мир между церквами и народами? Вот что он сделал для всех вообще. А кто может рассказать, сколькими способами, сколько лиц, в скольких местах и сколько раз воспользовались его бесчисленными благодеяниями?

Но, к сожалению, автор только указывает в общих чертах на всемирную деятельность Бернарда, а затем в следующих главах (IX-XIV) до конца самой книги представляет нам сборник легенд о его чудесах, как он исцелял больных, как по его приказанию было написано письмо под проливным дождем и пергамент остался незамеченным, как он отлучил от церкви мух, жужжавших во время богослужения, вследствие чего они пропали, как он боролся с дьяволом и т.п.

Vita s. Bernardi, Clarvallensis abbatis primi.

Арнольд
СВ. БЕРНАРД И ИННОКЕНТИЙ II
1134 г. (около 1155 г.)

АРНОЛЬД (ARNOLDUS. XII в.). Аббат Арнольд (abbas Bonaevallis) жил при св. Бернарде и писал вскоре после его смерти, около 1155 г., продолжая такой же труд другого современника Бернарда, писавшего при его жизни, монаха Вильгельма. Арнольд начинает свой рассказе 1130 г и останавливается на 1140 с; его сочинение продолжал третий биограф Готфрид, дошедший до смерти св. Бернарда (см. о нем ниже). Об изданиях и критике сочинения Арнольда см. выше.

Автор биографии в прологе объясняет, что он намерен продолжать начатый труд монаха Вильгельма, который ограничился описанием детства Бернарда и первыми годами его чисто монастырской деятельности, а потому он и начал прямо с 1130 г., когда раскол церкви по поводу избрания в Риме двух пап, Иннокентия II и Анаклета II, вызвал Бернарда в первый раз на политическую сцену. Вследствие того автор посвящает первую главу биографии и начало второй подробному описанию римских событий в 1130 г., рассказывает, как Иннокентий II бежал из Рима через Пизу во Францию, как на соборе в Этампе по приглашению короля Бернард в первый раз защищал бежавшего Папу, как он склонил и короля Английского Генриха II, и императора Германского Лотаря признать Иннокентия; как Лотарь отвел Папу в Рим, и как он был вторично изгнан соперником и удалился в Пизу, где созван был собор (1134 г.), для присутствия на котором явился и Бернард из Галлии. После закрытия собора Папа отправляет Бернарда в Милан для подчинения его жителей, которых архиепископ Ансельм был сторонником соперника Иннокентия II.

II. После закрытия собора (в Пизе, 1134 г.) владыка Папа отправил к жителям Милана для примирения их с церковью аббата Клерво (то есть св. Бернарда), которого они и прежде часто приглашали к себе, Гвидо, епископа Пизанского, и Матвея, епископа Альбанского, как легатов a latere; они все трое имели поручение исцелить этот город, впавший в раскол, произведенный Ансельмом, и привести их в единство церкви. К вышеупомянутым прелатам, которых св. аббат принял себе в спутники, сообразно с выбором владыки Папы, он присоединил, согласно с общим желанием, преподобного Готфрида, епископа города Шартра, искренность которого и чистоту нравов он имел случай испытать во многих случаях. Действительно, кардиналам казалось благоразумным опереться на подобного помощника в деле столь важном. Когда посланные перешли Апеннины, и жители Милана узнали, что к их пределам приближается аббат, которого они так желали видеть у себя, весь народ вышел ему навстречу миль за семь перед городом; знатные и чернь, конные и пешие, люди зажиточные и бедные — все оставили город, покинули кров и, разделившись группами, в сплошных рядах приняли Божьего человека со знаками невероятного почтения; все целовали ему ноги; и хотя он терпел от подобного выражения преданности, но не мог от того освободиться никакими просьбами, ни отклонить силой восторги благочестивой ревности этой толпы, распростертой перед ним. Народ вырывал, как только мог, волосы из шерсти его одеяния и уносил с собой клочки бахромы, нашитой на платке, как верное средство против болезней, в уверенности, что все предметы, которые касались его, были святыней и что они сами, дотрагиваясь до него, приобретали святость. Обгоняя друг друга в своем следовании за аббатом, они издавали в честь его радостные крики; и только после того, как он долгое время был замкнут посреди волн бесчисленной толпы, его передали наконец заботам торжественного гостеприимства. Когда после приступили к публичному обсуждению дела, по поводу которого этот Божий человек и кардиналы прибыли в Милан, город, забыв, так сказать, свое могущество и отказавшись от упорства, с таким уничижением подчинился святому аббату, что к его готовности повиноваться можно было справедливо применить известный стих поэта: «Должно, чтоб мы и могли, и хотели исполнить веленье».

Когда все несогласия были устранены, Милан примирился с церковью, и народ этого города увидел согласие восстановленным на прочных основаниях, святому аббату представились другого рода занятия. Дьявол, овладев телом нескольких несчастных, начал предаваться всем неистовствам безумного бешенства. Божий человек строго выговорил ему и противопоставил знамя Христа; тогда демоны, устрашенные и в трепете перед великой доблестью, состязавшейся с ними, убежали из жилищ, которыми они овладели. Такова была новая задача Бернарда; ему предстояло не только окончить дела, важные для Рима, но и дать торжество вере в Божественный закон. В наше время было неслыханным делом увидеть, как тогда, и столько веры в народе, и столько добродетелей в одном человеке. Между миланцами и святым аббатом произошло даже благочестивое соревнование: он приписывал славу производимых им чудес искренности их вере; а они — его святости, твердо убежденные в том, что он получит от Бога все, чего бы ни попросил. Таким образом, они привели к нему без малейшего колебания женщину, известную всем, которую нечистый дух терзал целых семь лет, и настоятельно умоляли его изгнать именем Бога дьявола, который овладел ей, и возвратить ей прежнее состояние здоровья. Такая вера народа внушила Божьему человеку великую и боязливую робость; с одной стороны, в своем уничижении, достойном послужить уроком для всех, он не осмеливался взяться за новое для него дело, с другой — ему было совестно отказать в упорной просьбе толпы и противиться столь великой благодати; ему казалось, что он оскорбит Господа и что его недоверие к себе может покрыть облаком сомнения всемогущество Божье, если его вера останется позади народной веры. Таким образом, он испытывал в себе мучительное волнение; наконец, хотя он и уверял, что чудеса нужно делать скорее для неверующих, чем для верных, однако, возложив свое упование на успех в смелом предприятии на Св. Духа, он начал молитву; потом, заклиная сатану именем духа сил, он обратил его в бегство властью, данной ему небом, и даровал той женщине жизнь и спокойствие. Все присутствовавшие, исполнясь радости и воздымая руки к нему, оглашали воздух выражением своей благодарности к Богу, удостоившему посетить их с высоты своего трона. Вскоре все заговорили об этом чуде, и слава о нем распространилась повсюду; со всех сторон стекались в церкви, на площади, где происходил суд, и у перекрестков; повсюду только и говорили, что о служителе Божьем; торжественно провозглашали, что для него нет ничего невозможного, о чем бы он ни просил его; повторяли, верили, громко говорили, утверждали, что у Всемогущего слух, всегда отверзт к его молитве. Не могли довольно ни насмотреться, ни наслушаться его. Одни входили толпой к нему, чтобы насладиться его присутствием; другие ждали у дверей, когда он выйдет. Прекратились все занятия; ремесленники оставили свои работы; весь город был занят одной мыслью увидеть его. Все теснились за ним, умоляя о благословении, и у каждого было одно вожделение — прикоснуться к его одежде.

Конец этой главы и две следующие содержат подобные же рассказы о чудесах, совершенных Бернардом в Милане и Павии, откуда он возвратился в Клерво. V глава излагает, каким образом Бернард, после возвращения из Италии перенес свой монастырь на более удобное место к реке. Три последние главы (VI-VIII) описывают новое участие Бернарда в политической борьбе с врагами Иннокентия в Аквитании и Южной Италии, где король Рожер принял сторону Анаклета: благодаря усилиям Бернарда, и эти два последних врага подчинились римскому престолу; наконец, автор останавливается на том, как около 1140 г. вспыхнула война по соседству монастыря между его покровителем Тибо, графом Шампани, и французским королем, но Бернард спас своего друга, примирив его с Людовиком VII Юным.

Vita s. Bernardi Claraevallensis abbatis primi.

Готфрид
ОТНОШЕНИЕ СВ. БЕРНАРДА КО ВТОРОМУ КРЕСТОВОМУ ПОХОДУ
1146 г. (после 1153 г.)

ГОТФРИД (GODEFRIDUS. XII в.) — Монах Готфрид (monachus Glaraevaliensis) был секретарем (notarius) Бернарда и писал после его смерти, продолжая труд Вильгельма и Арнольда, остановившегося на 1140 г. Об изданиях и критике его сочинения«Жизнь св. Бернарда, первого аббата Клерво», см. выше.

Автор третьей биографии св. Бернарда (см. о первых двух выше) продолжает труд двух своих предшественников и потому ограничивается событиями его жизни от 1140 до 1153 г., когда Бернард умер. Но эта биография вся состоит из эпизодов без всякой связи между собой. Так, в первых трех главах своей первой книги автор рассуждает о нравах и добродетелях Бернарда, говорит о посещении им Гуго, епископа Гренобля, о его талантах проповедника и о старании избегать всяких почестей. Упомянув о проповедях Бернарда, автор вспоминает, что он проповедовал и Второй крестовый поход, который, однако, не удался, а потому останавливается на объяснении этого факта.

IV. Я не могу умолчать о том, что так как Бернард побудил своими проповедями идти на освобождение Иерусалима (в 1146 г.), то нашлись такие люди, которые или по невежеству, или по злобе, выступили против него и, видя, что тот поход имел несчастный конец, подняли крик. Между тем я могу доказать, что Бернард вовсе не был первым виновником этого дела. Слух о печальном положении, в котором находился Иерусалим (то есть после взятия Эдессы мусульманами), сильно взволновал еще прежде умы людей; сверх того, он был убеждаем королем Французским, и не один раз, а многократно, также и апостольскими посланиями, чтобы вмешаться в это дело. Бернард, однако, не соглашался говорить и давать свое согласие на такое предприятие; наконец, верховный первосвятитель своим посланием ко всем верным предписал ему, как обычному истолкователю воли Римской церкви, объяснить народам и властителям необходимость похода. Из послания того следовало, что и те, и другие должны, покаяния ради и отпущения грехов, идти в Иерусалим как для освобождения своих братьев, так и для того, чтобы пожертвовать за них жизнью. Все это и тому подобное может быть приводимо с совершенной правдой; но лучше будет рассказать то, что после было лучшего. Бернард проповедовал поход самым убедительным образом при помощи Господа, который подтвердил истину речей своего служителям чудесами, о чем будет рассказано ниже. Как велики и многообразны были эти чудеса! Как трудно исчислить их и еще труднее рассказать! Еще в то время начали их записывать, но кончилось тем, что многочисленность чудес превзошла силы писателя, и важность предмета была не по средствам того, кто взялся говорить о них. Действительно, все видели, как в один день исцелялось от различных болезней по 20 человек и более, и не проходило дня, чтобы то не повторилось; одним словом, в то время Христос дозволил своему служителю одним прикосновением и молитвами возвращать зрение слепым от рождения, хромым — употребление ног, чахоточным — здоровье, глухим — слух, немым — язык и приводить в состояние здоровья, что было тем удивительнее, чем здоровье было прежде хуже.

Правда, восточная церковь не имела счастья быть освобожденной вследствие того похода, но зато небесная церковь переполнилась душами благочестивых и могла о том веселиться. Если же при этом случае Богу было угодно исторгнуть не тела восточных христиан из рук неверных, но души западных христиан из власти греха, то кто осмелится спросить: «Почему, Господи, ты действовал так, а не иначе?» Какой благоразумный человек не огорчится более несчастьем тех, которые впали в прежний грех или даже в больший того, который был ими содеян прежде, нежели смертью других, которые предали свой дух Христу после многих страданий и после вкушения плодов покаяния? Пусть египтяне, пусть дети мрака, не способные ни видеть, ни понимать истины, говорят: «Он счастливо извел их из Египта, чтобы погубить в пустыне» (Исх., 32,12). Христос, наш Спаситель, терпеливо переносит такую хулу, вознаграждаемую вполне спасением многого числа душ. Наш преподобный отец (Бернард) имел в виду те слова Писания, когда, между прочим, говорил: «Если неизбежно одно из двух: чтобы роптали на Бога или на меня, то я предпочитаю, чтобы такой ропот обрушился скорее на меня, нежели на Господа. Я сочту своим счастьем, если Бог удостоит сделать из меня щит для прикрытия себя. Охотно приму на себя удары раздирающего языка клеветы и ядовитые язвы богохульства, если только буду в состоянии тем самым не допустить их до Всевышнего. Я не боюсь быть униженным, лишь бы осталась неприкосновенной его слава». Это те самые слова, которыми Бернард выражается во второй книге своего произведения «О размышлении». Между тем, в то время, когда распространился в Галлии первый слух о плачевной участи предпринявших поход, какой-то отец представил служителю Божьему слепого сына для возвращения ему зрения и успел силой убеждения отвратить его отказ. Святой муж, возложив руки на ребенка, просил Бога о том, чтобы, если Бернард действительно слышал его голос во время своей проповеди похода и если он был вдохновлен святым Духом, когда говорил о том, то пусть Всевышний докажет то, возвратив зрение слепому. Когда, после такой молитвы ожидали ее последствий, ребенок воскликнул: «Что это такое значит: я вижу теперь?» Все присутствовавшие подняли громкие клики; при этом были не только духовные лица, но и миряне, которые, убедившись в том, что ребенок видит, получили великое утешение и принесли Богу дань благодарности.

Я верю также и в то, как заметят иные и как Бернард сам возвестил, что на той самой неделе, когда блаженная душа Божьего человека освободилась от телесных уз (1153 г.), церковь Иерусалимская получила великое утешение от Божественного милосердия. Именно тогда был взят Аскалон, это укрепленное место, отстоявшее недалеко от святого города и угрожавшее ему опасностью. Христиане, утомленные осадой крепости, продолжавшейся 50 дней и более, не имели никакого успеха; а потому взятие города могло быть результатом не усилия рук человеческих, но божественного могущества, под ударами которого он пал. При .этом кстати будет поместить здесь собственные слова Бернарда, которые он писал в том же году одному знаменитому рыцарю ордена Храма, своему дяде, бывшему в то время только на службе, а ныне Великому магистру воинства Храма (тамплиеров): «Горе нашим князьям, — говорил он, — они не сделали ничего хорошего в Господней земле, и в своих землях, куда они поспешно возвратились, обнаружили непреодолимую злобу, не умея сострадать бедствиям Иосифа. Однако я надеюсь, что Господь не отвергнет свой народ и не оставит своего наследия. Но что я говорю! Десница Божья будет силой того народа и рука его доставит ему помощь, дабы все познали, что лучше возлагать надежды на Всевышнего, чем на сильных земли». Впрочем, довольно об этом предмете.

В последних главах первой книги (V-VIII) автор говорит о борьбе Бернарда с еретиками, Абеларом и другими, возвращается снова к описанию нравов и добродетелей Бернарда и заключает исчислением его сочинений. Вторая книга исключительно посвящена чудесам Бернарда, третья — короткому описанию последнего его участия в ссоре города Метца с соседними баронами, а затем автор подробно останавливается на его смерти и исчисляет различные явления и откровения, последовавшие за смертью Бернарда.

Vita s. Bernardi, abbatis Claraevallensis primi.

Одо Диогильский
СБОРЫ КО ВТОРОМУ КРЕСТОВОМУ ПОХОДУ И ПУТЬ ЛЮДОВИКА VII ДО НИКОМЕДИИ
1146-1148 гг. (в 1148 г.)

ОДО ДИОГИЛЬСКИЙ (ODO DE DIOGILO. Начало XII в. — 1168 г.). Все, что мы можем знать о его жизни и общественных отношениях, он рассказывает сам в прологе к своему труду «О странствовании Людовика VII, французского короля, на Восток». После возвращения с королем из похода в Палестину он также оставался в близких отношениях с Людовиком VII и после смерти своего покровителя аббата Сугерия занял его место в Сен-Дени. Уступая анониму (см. о нем ниже), описывавшему тот же предмет в точности и строгой последовательности фактического изложения, Одо остается единственным писателем Второго Крестового похода, который доставил нам столь подробную и живую картину нравов как самих крестоносцев той эпохи, так и народов, с которыми им приходилось иметь дело на пути. При всей своей ненависти к византийским грекам автор не щадит и своих соотечественников.

Издания: Одо не вошел ни в один из известных сборников, и потому мы имеем только одно старинное его издание, которое сделал иезуит Chifflet в своем небольшом сборнике «S. Bernardi Claraevall. abbatis. genus illustre assertum». (Dijon, 1660 г.); оно повторено у Migne. Patrologie cursus completus, т. 195. Перевод: франц. у Guizot. Collet. XXIV, с.279-384.

Пролог

Преподобному Сугерию, аббату церкви св. Дионисия, последний из его монахов, Одо Диогильский, шлет привет!*

Я желал бы, но не знаю как, найти средство описать вам достойным образом наше странствование к св. Гробу с тем, чтобы вы могли, переделав мой труд своим слогом, передать его памяти потомства. При путевых затруднениях я чувствую двойное препятствие: и усталость, и свою неспособность. Но иногда следует попытаться сделать и то, на что мы не имеем сил, чтобы наша работа могла вызвать людей более смелых, которые имели бы силу исполнить то, чего мы желаем, но чего не можем. Будучи осыпан без меры во время нашего странствования милостями преславного короля Людовика (VII, Юного) и стоя в самых близких отношениях к нему, я, конечно, чувствую желание отблагодарить его, но мне недостает для того сил. Но пусть мой труд будет делом блаженного Дионисия, из любви к которому я предпринял свой подвиг, и вместе вашим, так как король вместо вас взял меня, вашего монаха. Во всяком случае, вы обязаны ему много, вы, которого он так любит и которому он поручил свое государство, оставляя его вам по вашей ревности к проповедованию веры Христовой. Конечно, при этом он соблюл и собственные интересы, так как он доверил управление делами испытанной верности и великому уму. Вы написали историю деяний его отца**, и было бы преступлением с вашей стороны не написать того же о его сыне, жизнь которого служит образцом добродетели: с самого начала его управления, когда он был еще ребенком, мирская слава не только не была для него случаем предаться страстям, но еще более увеличила и осветила его доблести. Потому, если кто начнет писать о его жизни только после возвращения из Иерусалима, то он тем самым опустит лучшую часть этого образца, который Богу было угодно продолжить в пример королям грядущего времени. И в жизни юного Николая (св.) мы изумляемся всего более четвертому и шестому дню его рождения и другим прирожденным ему качествам более, нежели удивительной святости его епископской жизни.

______________________

* Этот пролог в форме письма был препровожден автором при посылке манускрипта своей монографии и написан в Антиохии, куда Людовик VII прибыл 19 марта 1148 г.
** Аббат Сугерий, управлявший государством во время похода Людовика VII, написал биографию Людовика VI Толстого (см. извлечение из нее ниже).

______________________

Итак, вы, которому принадлежит право описать жизнь сына, после того как вами уже написана жизнь его отца, вы, который, пользуясь милостью обоих, обязаны и тому, и другому, напишите также и о сыне, начав с его детства, и с той минуты, когда в нем начала проявляться его доблесть. Вы знаете его лучше, нежели кто-нибудь другой, ибо вам как воспитывающему отцу довелось знать его самым близким образом. Что же касается меня, то я хотя и затрудняюсь своим искусством письма, но, зная хорошо все случившееся на походе к Св. Гробу — в качестве же капеллана я был неотлучно при короле, и когда он вставал с постели, и когда ложился, — я хочу в своей, так сказать, болтовне, изобразить вам истину, которую вы украсите потом цветами своего красноречия. Не бойтесь сделать то, что вы должны сделать, если бы даже вы узнали, что многие другие решились взяться за то же дело; подумайте больше о том, что тот, кто заслуживает всеобщую похвалу, получит таким образом похвалу от многих.

Книга первая

В год от воплощения Слова 1146-й преславный король Франции и герцог Аквитании, Людовик (VII), сын короля (VI, Толстого), имея от роду 25 лет и желая быть достойным Христа, принял крест в Везеле в самый день Пасхи (31 марта) и вознамерился идти по пути Господню. Еще в предшествовавший тому праздник Рождества этот благочестивый король, восседая на сейме в Бурже и нарочно созвав более обыкновенного епископов и баронов королевства, открыл им тайну своего сердца. Тогда епископ города Лангра, человек благочестивый, рассказал, соответственно своему сану, о разрушении города Роа, известного в древности под названием Эдессы, о бедствиях, испытываемых христианами, и о неистовствах язычников; он заставил пролить слезы своим повествованием о таком плачевном предмете; потом он пригласил всех присутствовавших соединиться около короля, чтобы подать помощь христианам и вступить в борьбу за царя всего человеческого рода. Между тем король сам горел ревностью к вере и презрением к земным страстям и славе, что послужило примером, действительным более всех речей. Впрочем, все то, что в ту минуту сеял епископ словами, а король личным примером, слушатели пожали не тотчас. Был назначен другой день для собрания всех в Везеле, к празднику Пасхи, в эпоху Христовых страстей, с тем, чтобы в день воскресения все вдохновленные свыше поспешили содействовать прославлению креста.

Между тем король, исполненный забот о своем предприятии, отправил послов в Рим к Папе Евгению, чтобы возвестить ему все случившееся. Послы были приняты милостиво, с милостью отпущены и принесли с собой грамоты сладчайшие меда, которыми предписывалось повиновение королю, определялась форма вооружения и одежды, обещалось всем принявшим на себя легкое бремя Христа отпущение грехов и покровительство их детям и женам, и в заключение прилагались некоторые распоряжения, которые было угодно сделать первосвятителю в его святой и мудрой заботливости о предстоящем деле. Он сам хотел первый приложить свою руку к тому, но не мог, так как ему воспрепятствовала тирания жителей Рима, а потому он возложил свои обязанности на св. аббата Клерво Бернарда.

Наконец, наступил день столь вожделенный для короля. Аббат, подкрепленный апостолической властью и собственной святостью, и бесчисленное множество приглашенных сошлись в одном месте и в одно и то же время. Король украсил себя крестом, присланным ему от первосвятителя, и вместе с ним приняли крест многие из баронов. Так как в замке не было места для такого множества людей, то вне его, в открытом поле построили из дерева возвышение, чтобы аббат мог говорить во всеуслышание. Он поднялся наверх, и с ним король, украшенный крестом. Когда этот божественный оратор, по своему обычаю, распространил росу небесного слова, со всех сторон и все подняли крики, требуя: «Крестов, крестов!» Аббат, не столько раздавая, сколько осыпая крестами, заранее изготовленными, должен был, наконец, разорвать свою одежду и, сделав новые кресты, продолжал наделять ими по-прежнему. Так он трудился над этим, пока стоял на том месте. Я не буду говорить о чудесах, которые происходили там в то время и из которых явствовало, что то дело было угодно Богу; я боюсь, что, сказав мало, буду обвинен в том, что не сказал больше, а сказав много, получу упрек за удаление от предмета. Наконец, когда было обнародовано, что поход откроется через год, все радостно разошлись по домам. Между тем аббат, скрывавший отважный дух в теле слабом и наполовину умершем, пустился проповедовать в другие места, так что в короткое время число странников увеличилось бесконечно. Король, находя удовольствие только в проповедовании веры и надеясь собрать еще одну многочисленную армию, отправил послов в Апулию к королю Рожеру. Рожер отвечал ему согласно его желаниям: сверх того, он послал к королю знатных людей, которые обещали снабдить его съестными припасами, кораблями и всем необходимым и говорили, что сам Рожер или его сын присоединятся к походу. Людовик отправил послов к императору

Константинопольскому, но имен их не знаю, потому что они не записаны в пилигримские списки. Император отвечал нашему королю в длинном послании длинной лестью, называя его и святым, и другом, и братом, и обещал ему многое, чего на деле, как мы увидим в своем месте, не исполнил.

Далее автор говорит о французских посольствах в Германию и Венгрию с той оке целью; о возвращении посланных и их отчете на сейме в Этампе 16 февраля, где король устроил регентство аббата Сугерия и графа Неверрского и куда прибыл Папа Евгений для благословения крестоносцев: определено было к Пасхе собраться всем в Метце и оттуда тронуться в дальнейший путь через Германию, Венгрию и Грецию, наперекор советам Рожера Сицилийского, который предостерегал Людовика VII относительно коварства греков и предлагал идти через Италию и потом морем.

Перед окончательным отправлением король совершил весьма похвальный подвиг, в котором, однако, немногие ему подражали, а, может быть, даже никто из людей, равных ему по званию. Посетив сначала монастыри в Париже, он вышел за огород и отправился ходить по домам прокаженных: я сам видел его там, как за ним следовали двое служителей, а остальная свита держалась в отдалении. Между тем его мать, жена и множество людей отправились к блаженному Дионисию. Туда же отправился и наш король, где он нашел Папу, аббата и всех монахов вместе. Распростершись благоговейно на земле, он помолился своему патрону. Папа и аббат открыли небольшую золотую дверцу и, вынув осторожно серебряный ящик, дали королю приложиться к тому, что он ценил от всего сердца, с целью внушить ему большую решимость и отважность. После того, взяв с алтаря знамя и получив от Папы посох странника и благословение, он удалился в опочивальни монахов, чтобы укрыться от толпы; он не мог долее оставаться среди такого множества народа, а мать и жена его почти задыхались от слез и жары. Было бы напрасно и невозможно желать описывать плач и рыдания, которыми оглашалось то место. В этот день король, удержав при себе немногих из свиты, обедал в столовой монахов и потом, обняв всех его окружавших, удалился, напутствуемый их слезами и молитвами.

Книга вторая

Длинные речи есть вместе и скучные речи для того, кто занят великими делами; и я боюсь, не писал ли я уж слишком растянуто, идя все вперед, не переводя духа. Прошу вас простить мне, мой отец, этот недостаток. Я говорил о счастливых событиях, о своей родине, я записывал имена, вспоминал о предметах, виденных мной с удовольствием, и на ином останавливался долго, не скучая; когда человек в радости, он не торопится заняться тем, что для него горестно. Теперь же, вступая в чуждые области, я перехожу к предмету более трудному и неприятному, а потому и буду говорить о нем короче.

После удаления нашего короля из церкви блаженного Дионисия в государстве не случилось ничего достопамятного, если вы не желаете отнести к тому назначение в товарищи вам по управлению государством архиепископа Реймсского. Впрочем, не знаю, не следует ли мне уничтожить в моем рассказе имя графа Рауля, как исключенного: он был присоединен к вам третьим, чтобы вам двум не остаться без светского меча и чтобы было тем труднее разорвать веревку, когда она свита из трех шнурков.

Теперь я намерен говорить о Метце, ибо там мы собрались вместе. В этом городе король не владел ничем как своей собственностью; но, несмотря на то, жители этого города, как то прежде произошло и в Вердюне, толпились около короля, выражая свою привязанность, как истинные его слуги. Людовик раскинул свои палатки за городом, подождал несколько дней армию, собиравшуюся к тому месту, и издал законы о соблюдении мира и распоряжения относительно похода. Князья подтвердили все это присягой и дали клятву; но так как они впоследствии нехорошо соблюдали мир, то и я также не желаю вспоминать о том. Оттуда король отправил в Вормс людей благоразумных и благочестивых — Альвиза, епископа Арраса, и Льва, сен-бертинского аббата, для приготовления всего необходимого к переправе армии, следовавшей за ними через Рейн, протекающий перед этим городом. Они исполнили свое поручение весьма хорошо и собрали со всех сторон такое количество судов, что не было надобности в мосте. В торжественный день св. Петра и Павла (29 июня) городское население и духовенство встретили короля с большим почетом. В этом городе мы испытали в первый раз безумную необузданность своих людей. Рыцари переправились через реку, а так как они нашли там весьма обширные луга, то королю было угодно подождать Арнульфа, епископа Лизьё, также норманнов и англов. Все это время съестные припасы доставлялись нам в изобилии по реке, и наши люди находились в постоянных сношениях с туземцами. Наконец произошла ссора: наши странники бросили лодочников в реку. Видя это, граждане схватились за оружие, переранили нескольких из наших людей и одного положили на месте. Это преступление раздражило странников, и они произвели пожар, причинивший много вреда жителям, а также некоторым из наших, а именно, купцам и менялам. Наконец, волей Божьей, умные люди укротили безумцев с той и другой стороны. Граждане, однако, продолжали бояться и, уведя с собой суда на свой берег, прекратили всякое сообщение с нами. Епископ Арраса, муж благочестивый, найдя, наконец, после долгих поисков лодку, переплыл реку вместе с несколькими баронами и успокоил жителей. Тогда они сели снова на суда, возобновили сообщение и по-прежнему начали доставлять нам все необходимое. Так в Вормсе мы испытали в первый раз то, что послужило дурным предзнаменованием будущих опасностей. После удаления оттуда многие из странников отделились от войска, чтобы идти через Альпы, потому что все вздорожало от нашей многочисленности. Король, поднявшись с места, отправил вперед в Регенсбург епископа Арраса с канцлером и аббатом Сен-Бертинским, чтобы встретить там послов Константинопольского императора, которые уже несколько дней ожидали в том городе прихода нашего короля. По прибытии туда все наши странники переправились через Дунай по весьма хорошему мосту и нашли там огромное число судов, при помощи которых наш багаж и множество народа были отправлены до Болгарии. Некоторые поместили на судах повозки в две и четыре лошади, надеясь в степях Болгарии вознаградить себя за потерю вьючного скота. Но впоследствии эти повозки оказались менее полезными, нежели можно было ожидать. Все это мы замечаем для назидания потомства; при многочисленности повозок в четыре лошади всякий раз, когда одна из них встречала препятствия, и все другие должны были также остановиться; иногда случалось найти несколько дорог, но они все загораживались ими, и тогда погонщики, преодолевая такие затруднения, подвергались величайшим опасностям. Таким образом, пало большое число лошадей, и многие жаловались на медленность пути.

Население города Регенсбурга приняло короля по-королевски. А чтобы не повторять каждый раз одного и того же, а именно, что все народы доказали нашему королю свою к нему преданность, скажу раз навсегда, что во всех селениях, замках и городах до самого Константинополя, все более или менее оказывали королю королевские почести по мере своих сил и средств и все обнаруживали свое доброе расположение; я говорю: более или менее, ибо не все имеют одинаковые средства.

Когда палатки были раскинуты и король разместился, позвали послов императора, и они явились к нему. Приветствовав его и вручив ему свои священные грамоты, они продолжали стоять на ногах в ожидании ответа: они никогда не садятся, если не получат на то приказания. Наконец, получив то, они поставили стулья, которые принесли с собой, и сели. Мы видели в первый раз такой обычай, а впоследствии узнали, что это обычай греческий, а именно, когда сидят владетельные особы, то их подданные все остаются стоять (ср. с этим замечанием рассказ у Анны Комниной, выше). При этом вы увидели бы, как молодые люди, вытянувшись, с приподнятой головой, устремив глаза на своего господина и сохраняя глубокое молчание, стоят, готовые повиноваться всякому мановению. Богатые не носят другой одежды кроме шелковых кафтанов, коротких и плотно застегнутых; рукава у них узкие, так что они походят на атлетов, изготовившихся к бою. Бедные одеваются точно так же, отличаясь только тем, что их одежда не так роскошна.

Я не хочу останавливаться на полном переводе грамот, представленных греческими послами, как потому, что это было бы неприлично, так и потому, что я не мог бы сделать того. В своей первой и главной части эти грамоты были столь низкопоклонны и написаны с таким уничижением для снискания благоволения, что можно положительно сказать: подобный язык слишком мягкий для того, чтобы вытекать из чувства привязанности, был бы неприличен не только для императора, но и для комедианта. А потому и было бы постыдно тому, кто имеет говорить о другом, останавливаться долго на подобном писании. Во всяком случае, я не могу не заметить, что французы, какими бы ни были они льстецами, не могли бы, даже если бы и захотели, сравниться в этом отношении с греками. Сначала король слушал терпеливо, хотя и краснел за то, что ему говорят подобные вещи; но он не мог себе представить, что мог значить такой язык. Впоследствии, встречая в Греции часто послов, он с трудом выслушивал их всякий раз, когда они начинали говорить в тех же выражениях.

Однажды епископ Лангра Готфрид, человек благочестивый и отважный, сжалившись над королем и не будучи в состоянии переносить длинных фраз оратора и переводчика, заметил им: «Братья мои, не говорите так часто о славе, величии, мудрости и благочестии короля; он знает себя, и мы его знаем; скажите скорее и без всяких отступлений, чего вы желаете». Несмотря на то, старинная поговорка: «Timeo Danaos et dona ferentes» (Боюсь Данаев и несущих дары) продолжала часто повторяться перед нами, и даже устами светских людей.

Во второй части грамот, относившейся прямо к делу, заключались следующие два предложения, а именно: чтобы король не отнимал у императора ни одного города, ни замка в его государстве и, сверх того, возвратил бы все принадлежавшее ему, откуда он изгонит турок; это обязательство должно быть скреплено клятвой баронов. Первое из этих предложений показалось нашим довольно рассудительным; но относительно второго возник большой спор. Некоторые говорили: «Император может приобретать у турок, что он считает своим, при помощи денег, договоров или силой; но почему же мы не можем делать того же, если нам случится овладеть чем-нибудь?» Другие, напротив, утверждали, что необходимо заключить такое условие, чтобы впоследствии не возникло споров о том, что не было определено вперед.

Между тем прошло много дней, и греки жаловались на промедление, опасаясь, как говорили они, что император, принимая свои меры предосторожности, прикажет сжечь все поля и разрушить укрепления. «Ибо, — присоединялись послы, — он объявил нам, что именно распорядится таким образом, если мы опоздаем, так как он подозревает вас в неприязненных намерениях. Если же он исполнит это, то вы не найдете по дороге ничего из необходимого для себя, даже если бы император и захотел доставить вам что-нибудь». Наконец, некоторые бароны дали клятву от имени короля, обеспечивая императору неприкосновенность его владений, и со своей стороны послы обещали нам также клятвенно от имени своего императора дешевые рынки, легкость мены и все, что мы сочтем за необходимое. Остальное же, что не могло быть устроено теми, которые вели переговоры, было отложено до личного свидания обоих государей.

После того один из послов по имени Димитрий возвратился поспешно, а другой, называемый Мавром, остался с нами. Сообразно тому, что требовал, между прочим, император, были избраны несколько баронов для отправления в Константинополь вместе с тем Мавром, а именно, Альвиз Арраский, канцлер Бартоломей, Аркамбод из Бурбона и некоторые другие. Получив свои инструкции, они поспешили отправиться, а король следовал за ними несколько медленнее, как того требовало движение многочисленной армии.

Окончание этой книги состоит из перечня городов и мест, через которые проходили крестоносцы, идя по Венгрии, Болгарии и Греции до Адрианополя, с коротким указанием дней расстояния между городами и характеристикой местности; в самом конце автор говорит несколько подробнее о делах Венгрии, где в то время король Бэла имел соперника в своем брате Борисе, убежавшем в лагерь французов; несмотря на просьбы Бэлы, Людовик VII сохранил с ним мир, но не выдал ему беглеца.

Книга третья

Сначала описываются бедствия французов, испытанные ими от вероломства греков, которое, впрочем, автор извиняет отчасти тем, что перед ними проходили немцы, позволявшие себе грабить жителей и внушившие им недоверие вообще к западным народам, а отчасти и тем, что сами французы не всегда были справедливы и вызывали месть греков.

Но все это (то есть препятствия, которые делали греки крестоносцам на их пути) можно было бы еще перенести, и даже следует сознаться, что мы сами заслужили испытанные нами бедствия, в наказание за то зло, Которое мы причиняли со своей стороны грекам, если бы греки ко всему тому не присоединили богохульства. Например, если наши (латинские) священники совершали литургию на их алтарях, то греки немедленно делали очистительные церемонии и омовения, так как они считали свои алтари оскверненными. У них есть богатые домашние капеллы, украшенные живописью, мрамором и светочами; потому они могли бы справедливо сказать: «Господи, я дорожил славой твоего дома», если бы равным образом в них светился светоч православной веры. Но, о бедствие! Мы слыхали, что они совершают преступление, достойное смерти, а именно, всякий раз, когда кто-нибудь вступает в брак с кем-нибудь из наших, то до свадьбы они снова крестят тех, которые были уже крещены по римскому обряду. Мы узнали, что у них есть и другие еретичества, относительно отправления Св. Тайн и вопроса об исхождении Св. Духа. Все это не замарало бы наших страниц, если бы сам предмет не навел нас на разговор о том.

Все это было причиной того, что греки внушили нашим ненависть к себе: их заблуждения сделались наконец известными даже и мирянам. Почему они не считали греков христианами, и убить грека было нипочем; по этой же причине было трудно удержать наших от грабежа и хищничества.

Но возвратимся к нашему королю, который все это время почти ежедневно получал новые посольства от императора и жаловался на то, что не возвращаются его послы, не зная ничего, что с ними делается. Императорские же послы приносили каждый день хорошие известия, но не оправдывали их на деле; впрочем, им и не верили, ибо все они продолжали говорить самым лживым языком. Король выслушивал от них «многолетия» (приветствия), не придавая им никакого значения. Этим словом у них выражается то почтение, которое они оказывают не только королям, но и вообще всем знатным людям безразлично; при этом они низко склоняют голову и все тело или становятся на оба колена, или распростираются на земле во всю длину роста. По временам императрица писала к нашей королеве; вообще, в то время все греки как бы обратились в женщин, отреклись от всякого мужества и в языке, и в сердце. Они обещали нам с легкомысленными клятвами все, что мы, по их мнению, могли бы пожелать; но они не могли ни нам внушить доверия, ни сами сохранить достоинство. У них господствует общее мнение, что вероломство ради выгод святой империи не унижает никого.

Да не подумает кто-нибудь, что я несправедливо преследую ненавистных нам людей и из презрения к ним выдумываю то, чего не видел. Кто имел случай знать греков, тот скажет, что в минуту страха они унижаются до последней степени, но, взяв верх, делаются заносчивыми и жестоко притесняют слабейшего. В настоящее время они употребили все усилия, чтобы склонить короля отправиться из Адрианополя прямо к проливу Св. Георгия Светского, чтобы к их выгоде он переправился как можно скорее за море. Но король не хотел сделать того первым, чего еще никогда не делали французы, сколько то было ему известно. А потому он продолжал идти вперед по пути предшествовавших ему немцев (то есть Конрада III), хотя и не с теми приключениями. Приблизившись к Константинополю на один день расстояния, он нашел своих послов, вышедших к нему навстречу; они рассказали ему об императоре все то, что мы выше изложили уже отчасти. Нашлись даже люди, которые советовали королю отступить, овладеть всей богатой страной, покрытой городами и замками, написать немедленно королю Рожеру с тем, чтобы он в то же время напал на императора, и ждать прибытия его флота с целью вместе осадить Константинополь. Но, к нашему несчастью и к несчастью всех служителей апостола Петра, эти советы не были приняты королем. Мы двинулись далее, и вот, когда перед нами открылся город, знатные, богатые, духовенство и весь народ вышли навстречу к королю и приняли его с должными почестями, прося униженно посетить императора и, соответственно его желанию, вступить с ним в переговоры. Король, сжалясь над опасениями императора и соглашаясь на его просьбу, вошел в город, сопровождаемый небольшим числом своих людей, и нашел под портиком дворца императора (Мануила Комнина), который и принял его довольно прилично. Оба государя были почти одних лет и одного роста, отличаясь друг от друга манерами и одеждой. После объятий и взаимных поцелуев они вошли вовнутрь дворца и воссели оба на заранее приготовленные седалища. Там, окруженные каждый своими людьми, они беседовали друг с другом через переводчика. Император спросил о здоровье короля и его намерениях, пожелал ему всего, что дается от Бога, а что в его власти, то обещал, и дай Господи, чтобы его обещания были столь же искренни, насколько они были лестны для короля! Если бы телодвижения, доброе выражение лица и слова свидетельствовали о помыслах сердца, то все присутствовавшие могли бы утверждать, что император горячо полюбил короля; но подобные доводы только вероятны и никогда не достоверны. После этого приема они расстались, как братья; императорские вельможи сопровождали короля из дворца до самого дома, который был отведен для его помещения.

Книга четвертая

Константинополь — слава Греции, город, известный своими богатствами и еще более богатый, нежели о нем говорят, построен треугольником в виде корабельного паруса. В переднем углу видна св. София и дворец Константина, в котором находится капелла, знаменитая святейшими мощами. С двух сторон треугольник омывается морскими волнами. Когда мы прибыли в этот город, у нас с правой стороны был рукав Св. Георгия и какой-то поток, впадающий в этот рукав и берущий свое начало милях в четырех. В той стороне находится дворец, называемый Влахерной; находясь на низменном месте, но отстроенный с большим искусством и большими издержками, он выведен достаточно высоко и доставляет своим обитателям тройное удовольствие, вследствие соседства моря, полей и города, которые видны отовсюду вместе. Его внешняя красота несравненна, а внутренняя превосходит все, что я мог бы сказать. Везде позолота и разнообразие цветов; двор превосходно выстлан мрамором, и трудно решить, что увеличивает ценность или красоту этого дворца: изумительное ли искусство, употребленное на него, или дорогие материалы, из которых он отстроен. Третья сторона треугольника примыкает к полям, но защищена двойной стеной и имеет протяжение от моря до дворца около двух миль. Впрочем, эта сторона недостаточно укреплена и башни невысоки, но жители, как я полагаю, рассчитывают на свою многочисленность и на спокойствие, которым они пользуются с давнего времени. Внутри у самых стен находятся пустопорожние места, где работают плуг и заступ: они разбиты на огороды, которые доставляют городу всякого рода овощи. Подземные каналы, проведенные извне, доставляют в изобилии пресную воду. Впрочем, город грязен и вонюч и во многих его местах царствует вечный мрак. Действительно, богатые занимают своими постройками городские площади, а клоаки и мрачные улицы предоставлены бедным и иностранцам. В этих местах совершаются убийства, грабежи и всякого рода преступления, которые боятся света. Так как в городе живут без суда, и там столько же воров, сколько бедных, то ни один злодей не чувствует ни страха, ни стыда; преступление не наказывается законом и никогда не совершается явно, среди белого дня. В этом городе во всем крайность: он превышает другие города своими богатствами, а также порочностью своих жителей.

В Константинополе находится большое число церквей, менее великих, но столь же красивых, как св. София, которые, помимо своей красоты, еще более замечательны по многочисленным, находящимся в них, мощам святых. В церквах бывает столько народа, сколько они могут вместить: одни приходят из любопытства, другие по благочестию. Сам король, сопровождаемый императором, посещал св. места и по возвращении, уступая настойчивым просьбам последнего, отправился к нему обедать. Это празднество, на которое было приглашено множество гостей, было замечательно и по своему убранству, и по изысканности яств, и по роскоши игр, которыми удовлетворялся вместе и слух, и вкус, и зрение. Многие из королевских людей боялись за короля; но он, считая себя под покровительством Бога, полный веры и мужества, не испытывал никакого беспокойства. Тот, кто не имеет намерения вредить другим, нелегко верит тому, чтобы кто-нибудь мог ему повредить; и хотя греки не подали никакого в этом случае повода думать о вероломстве, но все же думаю, что если бы они имели одни хорошие мысли, то не были бы уже в такой степени услужливы. Они только скрывали свое неудовольствие, чтобы предаться ему после, когда мы переплывем через рукав Св. Георгия. За то, что они заперли для толпы городские ворота, нельзя их упрекать, ибо нашлись между нами безумцы, которые сожгли много домов и оливковых рощ или по недостатку дров, или по дерзости, или в пьяном виде. Король очень часто приказывал резать таким уши, руки и ноги; но и этого было недостаточно, чтобы укротить их неистовства. Надобно было одно из двух: или погубить несколько тысяч человек, или терпеть их различные злодеяния.

Все это время наши рынки были хорошо снабжены провизией и со стороны моря, и у дворца; даже и в палатках нам делали весьма выгодные предложения. Так, мы покупали рубашку меньше чем за два денария, а 30 рубашек за три солида без одной марки; но, отойдя от города дня на три пути, Мы покупали уже рубашку за 5 и за 6 денариев, а за дюжину платили 3 солида и одну марку.

Между тем как император поджидал прибытия шедших из Апулии и переехавших море между Брундизием и Дураццо, наступил праздник блаженного Дионисия, и король торжествовал его с должным рвением. Император был предуведомлен о том — греки также празднуют этот день — и отправил к королю избранных из своего духовенства в большом числе, снабдив каждого из них огромной свечой, украшенной золотом и разрисованной различными цветами; все это увеличило торжественность церемонии. Греческие духовные отличались цт наших словами, которые они произносили, и особенным свойством голоса; их цладкое переливание тонов было приятно. Смешение тонов, слияние низких звуков с верхними, голоса евнуха с голосом мужским — а между певчими было много евнухов, — все это очаровывало французов. Кроме того, их скромные и приличные телодвижения, рукобитие, наклонение телом чрезвычайно нравились глазам. Мы приведи это доказательство расположения императора, чтобы тем ярче выставить его вероломство; он показывал нам самое дружеское внимание, а в глубине своего сердца питал такие намерения, что одна наша всеобщая смерть могла бы его вполне удовлетворить. Без сомнения, никто не может знать грека, кто не испытал его лично или кто не Обладает даром провидения.

Епископ Лангра, не доверявший их чести и презиравший всю их угодливость, предсказывал нам бедствия, которым мы подверглись впоследствии, и давал совет овладеть городом. Он указывал на то, что стены ветхи и передняя их часть разваливалась на наших глазах; что народ презрен и бессилен и что можно без особого труда отвести каналы и лишить жителей пресной воды. Этот человек весьма мудрый и святых нравов, прибавлял, что по взятии этого города нам не придется нападать на другие города, которые сами подчинятся тому, кто владеет столицей. Далее он заметил, что такой поступок может быть противен христианству не на деле, а только по названию, ибо несколько лет тому назад император вместо того, чтобы помогать христианам, пошел на князя Антиохии.

За этим следует довольно длинная речь епископа на ту же тему и споры приверженцев мнения епископа и его противников, которые и одержали верх, напомнив пилигримам их обет воевать с турками, а не с греками.

Таковы были споры двух партий (то есть желавших прямо завоевать Константинополь и требовавших продолжения начатого похода в Палестину), и обе стороны приводили справедливые доводы. Я думаю, однако, что епископ одержал бы, наконец, верх, если бы греки за неимением силы, не пустили в ход хитрость. Смотря недоверчиво на наше промедление, они не смели, однако, торопить; но зато они начали сокращать подвозы на рынках и побуждали наших отправиться за море различными слухами, которые они распускали о немцах (то есть о Конраде III). Сначала они начали рассказывать, что турки собрали многочисленную армию и что немцы убили у них 14 тысяч человек, сами не потеряв ни одного. На другой день, рассказав еще более счастливый случай, они вызывали нас тем к скорейшей переправе. Они говорили, что немцы прибыли в Иконий и что еще до их прибытия население этого города разбежалось, пораженное ужасом; к этому прибавляли, что немцы торопятся идти далее и что их император писал к греческому императору, прося его принять и защищать завоеванное им без всякого труда. Такие вести волновали армию; поднялся ропот на короля: одни завидовали добычам немцев, другие — их успеху. Таким образом, король, побежденный рассказами греков и жалобой своих, решился переплыть море, не ожидая остальных. Император, желавший того, доставил ему немедленно огромное число кораблей. Но король, переплыв пролив Св. Георгия, должен был провести 15 дней в ожидании остальной части своей армии и еще 15 дней страдать от вероломства греков. Греки, достигнув желаемой цели, начали обнаруживать свои затаенные помыслы. А безумные поступки наших доставили им предлог к оправданию своей злобы. Потому многие и говорили, что греки причиняют нам зло не из ненависти к нам, но по чувству мести. Но кто знает одну сторону дела, тот судит только вполовину, и кто изучил вопрос неглубоко, тот не произнесет правильного суждения. Может быть, что греки и были оскорблены, но верно и то, что они ничем бы не были умиротворены.

Итак, мы переплыли море, а за нами вблизи следовали суда со съестными припасами и менялами. Эти последние разложили все свои богатства на берегу; их столы блестели золотом и были украшены серебряными вазами, которые они скупали у наших. К ним являлись из нашей армии люди для промена того, в чем они нуждались; а вместе с ними подходили и такие люди, которые увлеклись чужой собственностью. Однажды какой-то фландр, человек, достойный батогов или костра, видя такие несметные богатства и ослепленный корыстью, поднял крик: «Haro, haro!» и начал тащить все, что ему нравилось; он вызвал и других к такому же преступлению как своей дерзостью, так и приманкой дорогой добычи. Между тем как безумцы бросались во все стороны, люди, имевшие деньги, пустились бежать. Крики и неистовство увеличивались; столы были опрокинуты; золото разбросано и раскрадено; спасаясь от смерти, ограбленные менялы обратились в бегство; корабли приняли к себе беглецов и, оставив берег, перевезли их в город вместе со многими из наших, отправлявшихся за съестными припасами. После высадки их на берег они были убиты и ограблены; все те, которые оставались в городе, как гости, лишились также имущества. Король узнал о том и, пылая гневом, потребовал к себе виновника, которого и выдал граф Фландрский; его повесили в виду города. После того Людовик приказал разыскать все утраченное, помиловать тех, которые возвратят вещи, и грозить жесточайшими наказаниями тем, которые осмелятся утаить хоть что-нибудь. А чтобы никто не боялся его присутствия и не краснел перед ним, король дал приказание относить украденные вещи епископу Лангрскому. На следующий день призвали всех, кто бежал, и возвратили им в целости все, что они показали под присягой как похищенное у них. Многие требовали более, чем им следовало; но король желал лучше сам заплатить недостающее, нежели подвергать свою армию тревогам.

Затем автор описывает переговоры Людовика VII с императором, как по последнему делу оскорбления французов в Константинополе, так и вообще о восстановлении рынков при армии; но греки так медлили с ответом, что Людовик VII решился тронуться вперед, не ожидая ответа; и тогда император согласился на личное свидание с королем, вследствие которого и были восстановлены прежние сношения. В заключение этой книги помещено известие об окончательном поражении немцев.

Последние три книги (V-VII) содержат рассказ о том, как Людовик VII, соединившись с остатками армии Конрада III, пошел далее; как возникли неудовольствия между французами и немцами, вследствие чего Конрад III вернулся в Константинополь; как, наконец, Людовик VII прибыл в Антиохию 19 марта 1148 г. На этом событии и останавливается автор, не окончив своей истории Крестового похода.

De profectione Ludovici VII regis Francorum in Orientem. Кн. I-IV

Оттон Фрейзингенский
ВТОРОЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД
(по рассказу очевидца)
1147-1149 гг. (около 1158 г.)

ОТТОН ФРЕЙЗИНГЕНСКИЙ (OTTO FRISINGENSIS EPISICOPUS. После 1111-1158). Епископ Фрейзингенский был весьма знатного происхождения и находился в близком родстве с германскими императорами. Агнеса, дочь императора Генриха IV от первого брака с Фридрихом Швабским, родоначальником Гогенштауфенов, имела сына Конрада III, короля Германского, и Фридриха, наследовавшего отцу в Швабии (от последнего родился Фридрих I Барбаросса, преемник Конрада III); а от второго брака с Леопольдом, герцогом Австрийским, Агнеса родила нашего автора, Отгона, который таким образом был по матери братом Конрада III и дядей Фридриха I Барбароссы. Отгон получил воспитание в парижских школах, где он изучил философию того времени, богословие и диалектику; поступив в духовное звание, он был сначала аббатом Моримунда, а с 1138 г сделался епископом города Фрейзингена (в Баварии, на северо-востоке от Мюнхена; в 1857 г. ему поставили памятник на площади Фрейзингена), принимал участие во Втором крестовом походе и умер после возвращения из Палестины. Но подробности его жизни мало известны, и мы должны ограничиваться только тем, что сообщил нам его современник и продолжатель его трудов Радевик (см. ниже). Из исторических сочинений Отгона Фрейзингенского до нас дошли: «Хроника от сотворения мира до своего времени», остановившаяся на 1146 г., в 7 книгах, из которых одна последняя касается современных автору событий; к ним присоединена еще восьмая книга мистического содержания об антихристе, светопреставлении и т.п.; «О деяниях Фридриха I Барбароссы» (De gestis Friderici) в двух книгах, из которых первая составляет введение и делает обзор событий истории Германии от начала борьбы Генриха IV с Гильдебрандом и до смерти Конрада III (от 1070-х гг. до 1152 г.); а во второй излагаются первые четыре года правления Фридриха Барбароссы до 1156 г. «Хроника» Отгона Фрейзингенского была продолжена Отгоном Сан-Блазийским, аббатом, от 1146 до 1209 г., а «Жизнь Фридриха I» — Радевиком и доведена до 1160 г.; неизвестный писатель продолжил еще до 1170 г.

Издания: сочинения Отгона Фрейзингенского и его продолжателей не имели новых изданий, а из древних лучшее сделал Pithoeus (Базель, 1569 г.); точно так же они остаются до сих пор не переведенными ни на один из новейших языков. Критика: у Huber. Otto von Freisingen, sein Character und sein Verhaltniss zu seine Zeit (Munchen, 1847); у Wattenbach. Deutschlands Geschichtsquellen, с 350 и след.; у Wiedemann., Otto v. Fr., sein Leben und sein Wirken (Passau, 1849).

Автор, бывший очевидцем и участником Второго крестового похода, собственно, имел в виду написать биографию императора Фридриха I Барбароссы, но он посвятил всю первую книгу своего труда обзору предшествовавших событий, начиная от первых годов борьбы Генриха IV с Гильдебрандом и до смерти Конрада III (1152 г.); вследствие того, в эту первую книгу вошел рассказ и о Втором крестовом походе Конрада III (1147-1149 гг.), помещенный в главе XXXIV и последующих.

XXXIV. Как властью апостольского престола был проповедан заморский поход (Второй крестовый поход). В то время, когда в городе Риме восседал Евгений (III, Папа), а царствовал Конрад (III, император и король Германский), и Людовик (VII, Юный) правил в Западной Франции (то есть в нынешней Франции, в противоположность Восточной Франции, или Франконии), Мануил же (Комнин) господствовал в царственном городе (in urba regia, то есть в Византии), и в Иерусалиме — Фулько, тогда Людовик (VII), питая тайное намерение отправиться в Иерусалим, так как брат его Филипп дал уже подобный обет, но был предупрежден смертью, и не желая долее откладывать, созвал около себя некоторых из князей и открыл им свое намерение. В ту пору жил в Галлии некий аббат монастыря Клерво (coenobii Claraevallensis) по имени Бернард, уважаемый за свою жизнь и нравы, строгий к правилам религии, одаренный мудростью и книжными познаниями, славный знамениями и чудесами. Князья положили вызвать его к себе и посоветоваться с ним, как с божественным оракулом, каким образом следует поступить в этом случае. Вышеупомянутый аббат призывается и его просят дать совет, как исполнить волю короля. Считая непозволительным дать собственной властью ответ по поводу столь важного дела, Бернард говорил, что было бы лучше всего представить то на усмотрение и решение римского первосвященника. Итак, отправив посольство к Евгению, они передали ему все дело. Евгений, приняв в соображение пример своих предшественников и видя, что Урбан в подобном же случае воспринял в единение мира заморскую церковь и два патриарших престола, а именно — антиохийский и иерусалимский, отложившихся от повиновения римскому престолу, одобрил, как следует, данный Людовиком обет на распространение христианской религии, а власть проповедовать и возбуждать к тому же умы всех препоручил Бернарду, который у всех народов Галлии и Германии считался пророком и апостолом. Вследствие того было следующее послание к королю и его князьям.

XXXV. Послание Папы Евгения по поводу предыдущего. «Евгений епископ, раб рабов Божьих, возлюбленному сыну Людовику (VII), знаменитому королю франков, и возлюбленным сынам нашим князьям, и всем в Боге верным, живущим в Галлии, привет и апостольское благословение.

Сколько потрудились наши предшественники, римские первосвятители, на освобождение Восточной церкви, о том мы читаем в рассказах прежних людей и находим записанным в деяниях их. Наш предшественник, блаженной памяти Папа Урбан (II), возгласил подобно трубе и воззвал к освобождению ее сынов Римской церкви со всех концов мира. На его голос сошлись загорные обитатели и особенно ревностные и мужественные воители из королевства франков, также из Италии, воспламененные жаром благодати; собрав громадное войско, не без пролития собственной крови, но вспомоществуемые Божеской силой, они очистили от языческой мерзости тот город, в котором Спаситель наш благоволил пострадать за нас и оставил нам в воспоминание своих страстей преславный Гроб, а вместе с тем освободили и многие другие города, которых не перечисляем во избежание подробностей. Божеским милосердием и трудами ваших отцов, которые продолжали защищать эти города и по мере сил заботились о распространении христианского имени в тех странах, не только сохранились до нашего времени все те завоевания, но и были мужественно приобретены другие города неверных. Теперь же по грехам народа — нельзя того и вымолвить без горя и стенаний — Эдесса, называемая на нашем языке Rohais, которая, как говорят, даже и во время господства язычников на Востоке, одна принадлежала христианам и служила Господу, взята врагами Креста Христова вместе со многими христианскими укреплениями; архиепископ же города вместе со своим духовенством и другими христианами умерщвлен, а святые мощи преданы на поругание неверным и разбросаны. Какой опасностью угрожает такое событие и церкви Господней, и всему христианству, мы знаем хорошо сами и не думаем, чтобы то ускользнуло от вашей мудрости. Вы докажете ясно свое великодушие и доблесть, если как сыны защитите то, что мужественно приобретено отцами. В противном же случае, и чего Боже избави, храбрость отцов оскудеет в их сынах. Потому просим именем Бога, убеждаем и требуем от вашего собрания (universitatem vestram), обещая отпущение грехов, чтобы верующие в Бога и все благородные и самые знатные препоясались мечом и, выступив навстречу толпищам неверных, торжествующих в это время победу над нами, защитили Восточную церковь, освобожденную, как мы сказали выше, пролитием крови наших отцов, и вырвали бы из их рук многие тысячи пленных братьев, да возвеличится вами имя Христово и да сохранится неприкосновенной и незапятнанной ваша доблесть, превозносимая во вселенной. Да послужит вам примером тот доблестный Матафия, который для спасения отеческих законов жертвовал своей жизнью вместе с детьми и родственниками и не задумался отречься от всего, чем владел в мире; после многих трудов, наконец, с Божьей помощью он и его семья восторжествовали доблестно над врагами. Мы же в своих отеческих заботах о вашем спокойствии и безопасности церкви всем тем, которые решатся предпринять и исполнить благочестивый обет на дело столь святое и необходимое, даем властью, полученной от Бога, такое же отпущение грехов, какое установил наш предшественник Папа Урбан; жен же их, детей, имущество и владения повелеваем объявить под покровительством святой церкви и под нашей защитой, равно как и под защитой архиепископов, епископов и других прелатов Божьей церкви. Даже запрещаем апостольской властью беспокоить владения тех, которые приняли крест, и делать им процессы прежде, чем будет достоверно известно, что они возвратились или умерли. Кроме того, так как воины Господни не должны заниматься ни богатством одеяний, ни внешними украшениями, ни псами, ни соколами, ни чем другим, что содействует праздности, то именем Бога обращаюсь к мудрости тех, которые взялись за такое святое дело, и прошу не помышлять ни о чем подобном и употребить все заботы и усилия на приобретение оружия, лошадей и прочего необходимого для борьбы с неверными. Те же, которые обременены долгами и имеют намерение от чистого сердца предпринять святое странствование, освобождаются в прошедшем от всякой лихвы; и если они сами или другие за них связали себя клятвой или словом, то мы разрешаем их от всего нашей апостольской властью. Им же дозволяется отдавать в залог свободно и без всякого спора церквам или духовным лицам и всем другим верующим земли или Другие владения, если их родственники или владетели, к феоду которых они принадлежат, не могли или не хотели одолжить денег. Мы же по примеру своего предшественника и властью всемогущего Бога и князя апостолов блаженного Петра, врученной нам Господом, даем полное отпущение и освобождение от грехов, так что всякий, кто благочестиво предпринимает и совершит святое странствование или во время его умрет, получит разрешение от всех грехов, в которых покается с сокрушенным и уничиженным сердцем и вместе вкусит плод вечного воздаяния.

Дано в Ветралле, в декабрьские календы (1 декабря 1146 г.)».

XXXVI. Как вследствие проповеди Бернарда, аббата Клерво, король Франции вместе со своими князьями принял крест. Таким образом, чтобы возвратиться к порядку рассказа, скажем, что Бернард, преподобный аббат, пользуясь дарованной ему властью от апостольского престола, препоясался мужественно мечом слова Божьего, возбуждая умы многих к заморскому походу; между тем назначается сейм (curia generalis) в Верзелаке (ныне Везель), городе Галлии, куда были приглашены все вельможи и знатнейшие люди из различных провинций Галлии. На этом сейме Людовик, король франков, приняв с большой готовностью крест от вышеупомянутого аббата, дал обет на заморское плавание вместе с Теодериком Фландрским и Генрихом, сыном Теобальда Блоа, равно и другими графами, баронами и именитыми мужами своего государства.

XXXVII. Каким образом по слову некоего Рудольфа большая часть Восточной Франции дала такой же обет и о преследовании иудеев. Между тем монах Рудольф, человек набожный и строгий в правилах религии, но недовольно проникнутый книжными познаниями, вступил в те части Галлии, которые касаются Рейна, и начал побуждать к принятию креста тысячи людей, живущих в Кельне, Майнце, Вормсе, Шпейере, Страсбурге и в других соседних странах, городах и селах. Но он присоединил к своей проповеди недобрую мысль о необходимости избиения иудеев, живших рассеянно по тем странам и городам, как врагов христианской религии. Семя его учения пустило такие корни во многих городах Галлии и Германии, что после избиения множества иудеев во время такого бурного восстания спасшиеся из них бежали под сень короля Германии (principis Romanorum), ища там своей безопасности. Вследствие того весьма многие из них, успев уйти от такой бесчеловечной смерти, удалились для сохранения жизни в имперский город (in oppido principis) Норик, называемый также Нюрнбергом, и в другие подвластные ему места.

XXXVIII. Послание аббата Клерво по поводу этого дела. Но вышеупомянутый аббат Клерво, предостерегая от такого учения, отправил вестников и письма к народам Галлии и Германии: в них, ссылаясь многократно на авторитет Св. Писания, он доказал, что иудеев следует за их злодеяние не убивать, но только рассеять. Он привел даже и слова псалмопевца, гласящего: «Бог поставил меня над врагами моими, да не убьешь их». И еще: «В доблести твоей рассей их».

XXXIX. Каким образом тот же аббат убедил короля Конрада (III) и многих князей принять крест и о смерти герцога Фридриха. Склонив многих в Западной Галлии предпринять заморский поход, Бернард вознамерился идти в королевство восточных франков (во Франконию) для возбуждения их проповедью; вместе с тем он желал расположить короля Германии (principis Romanorum) к принятию креста силой своих убеждений и успокоить страну, где Рудольф по поводу иудеев произвел в городах восстание против владетелей. Услышав о том, король (Конрад III) созвал сейм в день Рождества Христова в городе Шпейере. Прибыв туда, аббат склонил к принятию креста короля вместе с Фридрихом (Барбароссой), сыном его брата, другими князьями и именитыми людьми, делая притом явно или скрытно многие чудеса. Явившись в Майнц, Бернард нашел Рудольфа пользующимся большим расположением народа. Встретившись с ним и убедив его не продолжать проповедь, которую он принял на себя своей властью, странствуя по миру, в противность монашескому уставу, Бернард довел его до того, что он, дав ему обет повиновения, удалился в свой монастырь: народ пришел в негодование, и если бы не уважение к его святости, то восстание было бы неизбежно. Между тем преславный герцог Фридрих, оставаясь в Галлии, где его задержала болезнь, питал тайное неудовольствие против государя, брата своего короля Конрада, за то, что он позволил принять крест его сыну Фридриху (Барбароссе), которого он сделал, как перворожденного и единственного сына от первого брака, вместе с малолетним сыном от второй жены, наследником всех своих земель. Аббат Клерво навестил его и, дав свое благословение, помянул его в своих молитвах. Но, не перенеся болезни, он умер несколько дней спустя и был погребен в монастыре св. Вальпургис, лежащем в пределах Эльзаса. В управлении же герцогством ему наследовал его сын Фридрих (Барбаросса).

XL. О том, как многие из князей и бесчисленное множество народа приняло крест в Регенсбурге и как саксонцы дали обет идти на других язычников. После того король вступил в Баварию и там созвал сейм в феврале, ведя за собой, вместо аббата Клерво, аббата Адама Йоркского, человека благочестивого и достаточно ученого. Отслужив по обычаю торжественную обедню и призвав благодать Св. Духа, Адам взошел на амвон и прочел послание Папы и аббата Клерво; присоединив к этому краткое увещевание, он склонил почти всех присутствующих дать обет к предпринятию вышеупомянутого похода. Он не имел недостатка ни в убедительной речи человеческой мудрости, ни в вкрадчивых и тонких оборотах по всем правилам ораторского искусства, но все присутствующие были возбуждены уже молвой и по собственному побуждению принимали крест. В тот час крест был принят тремя епископами, а именно: Генрихом Регенсбургским, Отто Фрейзингенским (наш автор), Регинбертом Падуанским и герцогом Норическим (Швабским) Генрихом, братом короля, с бесчисленным множеством графов и других знатных именитых людей. Удивительно, но даже большое число воров и разбойников явилось туда же с обетом, так что всякий здравомыслящий человек не мог не признать в такой внезапной и необыкновенной их перемене действия перста Божьего и, признав то, не мог не остаться пораженным. Также Вельф, брат герцога Генриха I, принадлежавший к числу знатнейших вельмож государства, дал вместе со многими другими такой же обет в самую ночь на Рождество Христово в собственной вилле Битенгу. Герцог Богемский Лабеслаус (Владислав) и маркграф Штирийский Одоакр, также и Бернард, знаменитый граф Каринтии, приняли на себя кресты немного спустя после того, вместе с многочисленными своими дружинами. Саксонцы же, так как они имели своими соседями народы, преданные мерзости идолопоклонства, отказались идти на Восток и приняли крест с намерением нанести войну тем народам (то есть пруссам); они отличались от наших тем, что не нашивали крестов просто на платье, но носили его сверху на плаще (rota).

XLI. Вот копия с послания аббата Клерво, отправленного в королевство восточных франков (то есть во Франконию):

«Владыкам и возлюбленным отцам архиепископам, всему духовенству и народу Восточной Франции и Баварии, Бернард, именуемый аббатом Клерво, желает обилия даров Св. Духа!

Речь моя к вам о деле Христа, в ком ваше спасение; если уважение к Богу не извиняет перед вами ничтожества говорящего лица, то обратите свое внимание на него ради собственной пользы. Я мал, но немало люблю вас о Христе Иисусе. Я имею такую необходимость писать к вам и такую причину, что осмелился обратиться с посланием ко всему вашему собранию. Я охотно побеседовал бы с вами, если бы имел столько же на то возможности, сколько воли. Братия! Настает важное время, приближается день спасения, обильного спасения. Поколебалась и потряслась земля, ибо Богу небесному предстоит утратить свою землю (Палестину), ту землю, на которой он был видим и жил более 30 лет, как человек с человеками; ту землю, которую он прославил чудесами, освятил своей кровью, и на которой явился цвет первого воскрешения из мертвых. И ныне, за наши грехи, враги креста подняли нечестивое чело, опустошая мечом благословенную страну, страну обетования. Если бы не было защитников, то они вторглись бы и в сам город

Бога живого, чтобы разрушить орудие нашего спасения и осквернить святые места, обагренные кровью пречистого агнца. О горе! Они насмехаются над святыней христианской религии и стремятся вторгнуться и замарать тот одр, на котором за нас наша жизнь опочила сном смерти. Как вы поступите, отважные мужи? Как поступите вы, служители креста? Отдадите ли псам святыню и бисер свиньям? Сколько грешников снискали там слезным покаянием отпущение грехов после того, как языческая мерзость была вычищена мечом ваших отцов! Видит это дух злобы и завидует, скрежещет зубами и бледнеет. Он держит над нами сосуд своей неправды, чтобы не осталось и следа благочестия, и старается, чего Боже избави, достигнуть того. Но это было бы для всех веков безутешным горем, как невознаградимое зло, но, в особенности, оно послужило бы вечным упреком и бесконечным сожалением для нашего презренного века. Что же, однако, подумать, братья? Уже не умалилась ли десница Божия или сделалась бессильной, если она для сохранения и восстановления своего наследия обращается к столь презренным червям? Разве он не может послать более 12 легионов ангелов и сказать только слово, и земля будет освобождена? Без сомнения, у него есть сила, если он чего пожелает; но, говорю вам, Господь Бог ваш испытывает вас. Он взирает на своих сынов, не поймет ли его кто-нибудь, и ищет такого и соболезнует вместе с ним. Ибо он сострадает к своему народу и падшим подает средство к спасению. Подумайте обо всем, что он делает для избавления вас от грехов, и вы будете поражены. Взгляните на бездну благодати и успокойте грешников. Он желает не вашей смерти, но чтобы вы обратились и здравствовали; он старается не против вас, а в вашу пользу», и так далее.

Таким и подобным образом, по правилу и науке ораторского искусства, распространялся Бернард; что иудеи не должны быть убиваемы, он подтвердил то на основании разума и писаний; кроме того, он говорил далее: «Мне следовало бы назвать вас счастливым поколением, которое живет в эпоху, столь богатую индульгенциями, настоящий год юбилея (то есть первый год столетия, в который давалось всем отпущение грехов), когда так легко умилостивить Господа! Ибо ныне благословение распространяется на всех, и все стремятся к знамению жизни. Так как ваша земля богата мужественными людьми и родит доблестное юношество, слава же ваша и молва о вашей храбрости исполняет вселенную, то препояшьтесь мечом и схватитесь за оружие»*...

______________________

* Этими словами автор вторично прерывает выписку из послания Бернарда и более к нему не возвращается. Но это послание сохранилось в целости.

______________________

В трех последних главах своей первой книги (LXI-LXIII) автор приводит письмо Папы Евгения к Конраду III, где он его утешает в неудаче похода в Палестину, советуя переносить все со смирением, и потом говорит коротко о последних событиях правлениях Конрада III и о его смерти; во второй и последней книге автор приступает к главному своему предмету, а именно, к жизнеописанию Фридриха 1 Барбароссы, которое он доводит только до 1156 г.; современник его и друг Радевик продолжил этот труд до 1160 г., поместив в одной из глав биографию и нашего автора (см. ниже), а другой анонимный писатель довел жизнеописание Фридриха I до 1170 г.

De gestis Friderici ad 1156 а. Кн. I, 34-60.

Радевик
СЛОВО СОВРЕМЕННИКА ОБ ОТГОНЕ РЕЙЗИНГЕНСКОМ
(около 1170 г.)

РАДЕВИК (RADEVIC. XII в.). Он был каноником церкви во Фрейзингене и жил в одно время с Отгоном Фрейзингенским. Радевик продолжал жизнеописание Фридриха Барбароссы, предпринятое Отгоном, и довел его до 1160 г. Об изданиях труда Радевика и их исследовании см. выше.

Автор-современник, продолжая прерванный труд «Жизнь Фридриха I Барбароссы» Оттона Фрейзингенского на 1156 г., во второй книге доходит до 1158 г., когда умер Оттон Фрейзингенский, и по этому поводу посвящает главу XI некрологу своего предшественника.

XI. О смерти Оттона, епископа Фрейзингенского. Римский император (Фридрих I Барбаросса), хотя и был благоприятствуем фортуной во всех своих делах, но в это время (около 1158 г.) должен был потерпеть от жестокости слепой Смерти, постигшей некоторых из князей; благородство их происхождения, великий ум и превосходные качества души и тела требуют от нас передать память о них потомству. В числе их первое место занимает Оттон, Фрейзингенской церкви преподобный пастырь, автор этой Истории («Жизни Фридриха I Барбароссы»), и достойный более счастливого конца, если бы, как говорят иные, судьба не позавидовала его доблестям. Так как моя родина (Фрейзинген) удручена сугубой печалью и смертью столь преславного мужа и пожаром Фрейзингенской церкви (в том же году, когда умер епископ), то никто не вменит мне в вину того, что я намерен изложить подробнее, — и бедствия родного города, и скорбную кончину своего возлюбленного владыки и воспитателя, и дать место печали, ибо мы видели, как еще недавно наш город преисполнен был радостным счастьем, а теперь уже дошел до последней степени падения. Если же кто-нибудь, как выразился кто-то, будет жестокосердным судьей, то пусть он это событие занесет в историю, а писателю оставит его слезы.

В год от воплощения Господня MCLIX (1159), индикта VII, в правление пресветлейшего императора Фридриха, в год его империи III, королевства же V, вышеупомянутый святитель, волей Божьей, переселился из здешнего мира. Он был как бы ниспослан небом и нашел нашу церковь лишенной почти всего имущества; ее состояние было расхищено, дворцы пришли в упадок, прислуга дошла до печального состояния, в монастырях о религии не думали нисколько или очень мало; но покойный с Божьей помощью привел все в прежний порядок и поселил в духовенстве религиозность, возвратил прислуге свободу, богатствам — обилие, зданиям — их украшение; его заботы, труды и заслуги для своей кафедры и своих людей были так велики, что его можно было принять не столько за восстановителя, сколько за основателя. В этом отношении ему помогало и его рождение, и честность, и почетное общественное положение. А именно, он был внук императора Генриха IV, племянник Генриха V по матери, единоутробный брат короля Конрада (III) и дядя ныне благополучно царствующего августейшего императора Фридриха (I); родился же он от знатнейшего князя в государстве Леопольда, маркграфа (Австрии) и Агаесы, дочери Генриха IV, императора; двоюродными братьями его были Конрад, епископ Падуанский, Леопольд, герцог Баварии, и Генрих, герцог Австрии; сестры его — Гертруда, герцогиня Богемская, и Берта, герцогиня Польская, также маркиза Монферратская, родительница императрицы Испании. Таково было знаменитое его происхождение и знатное родство. Научными сведениями он был снабжен не так, как то обыкновенно встречается, и между епископами Швабии считался первым и в числе первых, так, что не только обладал знанием Писания и понимал его таинственный смысл и значение, но и был почти первым, который занес в нашу страну тонкость философских сочинений и книг Аристотеля относительно топик, аналитики и эленхов (in topicis, analyticis et elenchis). Вследствие таких и других многих преимуществ и по причине знания светских дел и изумительного красноречия, он весьма часто с твердостью защищал интересы церкви перед королями и князьями, и это снискало ему немалую славу, а слава, как водится, породила зависть; но он неустрашимо разрушал козни своих противников и честно выходил честным без всякого ущерба для себя из всякого спора. Свой образ жизни он устроил по образцу устава цистерцианцев (то есть монастыря Сито, Citeaux); у них же он был сделан сначала аббатом в монастыре Моримунде и снискал такую похвалу, что мог бы сказать себе: «Поднимайся, друг, выше». Возведенный в звание епископа, когда уже остыл в нем жар юности и усыпились страсти пылкого возраста, он, отклоняя от себя греховные прелести и не давая веса суду людскому, начал трудиться больше для Бога, которого не может обмануть ни совесть, ни сердце, и старался жить по слову Евангелия: «Да не знает твоя левая рука того, что делает правая». Таким образом, если в нем и осталось что-нибудь из суеты прежней светской жизни, то впоследствии все подобное очистил и истребил язык порицателей, этот острый меч. Но что и говорить об этом? Когда вышеупомянутый император Фридрих отправился в итальянский поход, и он должен был бы идти, как человек необходимый и полезный для дел империи, но ему удалось отказаться, и как человек богобоязненный, он предпочел остаться среди молящейся братии, нежели среди бранного шума, и мог бы сказать: «Господи, приими меня молящегося с братией, которая...», и проч. Получив от императора благосклонное согласие на то, чтобы остаться дома, он препоручил себя и удрученную печалями церковь его милостям и, предвидя пророчески свою кончину, из опасения, чтобы церковь не пострадала после его смерти, просил для нее свободы избрания, как то делалось в прежние времена в других церквах. Получив согласие на такую просьбу, он возвратился домой. Когда некоторым была предсказана его смерть в видениях или во сне, Оттон вознамерился навестить капитул цистерцианцев и, несмотря на болезнь и слабость тела, предпринял тяжелый путь и прибыл в монастырь Моримунд. Там, пролежав несколько дней в постели и не сомневаясь больше в своей смерти, был помазан по обычаю св. елеем и составил в порядке духовное завещание относительно своего имущества; заботясь также и о спасении своей души, он приказал подать себе в руки одну книгу (вероятно, одно из богословских сочинений Отгона) и передал ее людям книжным и богобоязненным, прося рассмотреть, не оскорбляет ли кого-нибудь то, что он мог сказать в пользу магистра Гильберта, и предоставляя им все подобное исправить; сам же исповедался последователем католической веры, по правилам св. Римской и вселенской церкви. Потом с сердцем сокрушенным, в уничижении, покаялся в своих прегрешениях, принял св. причастие и посреди собрания святых, как епископов, так и аббатов, отдал Богу душу. Счастливый и по достоинству награжденный муж! Он умер прежде, нежели мог видеть, как его возлюбленная церковь, с которой он был связан сердечной любовью, обратилась в прах и пепелище. При жизни он указал братии место своего погребения за церковью, где всякий мог бы топтать ногами его могилу; но такой его последней воле воспротивились, и он был погребен с честью внутри церкви, близ большого алтаря; могиле же его братия оказывала всякое почтение и уважение. И я, который писал начало этого труда с его слов и предпринял довести дело до конца по приказанию государя (Фридриха I Барбароссы), даже закрыл ему своей рукой глаза, сочинил ему следующую эпитафию и приказал начертать ее на могильном камне:

«Quicquid in orbe beat praeclaros et meliores, Praeesulis Ottonis mire cumulavit honores» и т.д.

В следующей главе автор рассказывает о пожаре в церквах во Фрейзингена и затем снова возвращается к главному предмету, то есть к описанию деяний Фридриха Барбароссы.

De gestis Friderici. Кн. II, 11.

Никита Хониат
ПОХОД КОНРАДА III ЧЕРЕЗ ВИЗАНТИЙСКИЕ ВЛАДЕНИЯ
1146 г. (около 1218 г.)

Автор одной из лучших византийских хроник XII в.. высказав в предисловии риторические взгляды во вкусе того времени на важность значения истории, начинает свой труд, охватывающий период от 1118 до 1204 г., особым отделом в одной книге, в которой описывается правление императора Иоанна, сына Алексея I Комнина; второй отдел в семи книгах заключает в себе время правления Мануила Комнина; а именно, в первых трех главах первой книги говорится о воцарении Мануила, его венчании на царство, женитьбе и личном составе высшего управления империи перед появлением в ее пределах немецкой армии Конрада III, предпринявшего Второй крестовый поход.

4. В эту эпоху управления самодержца (Мануила, в 1146 г.) на пределы греческой империи налетела с Запада вражеская, грозная и ядовитая туча; говоря так, я подразумеваю вторжение немцев и им соплеменных народов; между ними находились и женщины, ездившие на лошадях, сидя не в одну сторону ногами, а верхом, с копьями и оружием в руках, одетые по-мужски, с воинственным выражением лица, превосходя отвагой амазонок. Между ними отличалась одна, как вторая Пентесилия, которую за ее роскошную парчовую одежду называли Златоножкой. Причиной похода выставлялся Гроб Господень и желание пройти прямой и спокойной дорогой на помощь своим братьям в Иерусалиме; потому они шли, не неся с собой ничего лишнего, но только то, что неизбежно для жизни; потому же у них не было ни буравов, ни брусьев, ни секир: на них были надеты шлемы, панцири, мечи и прочее, необходимое для битвы. Что они не имели другой причины похода, в том они уверяли клятвенно, и, как то оказалось впоследствии, справедливо. Отправив послов, они просили у императора разрешения пройти мирно по его владениям и права являться на рынок для закупки необходимого людям и лошадям. Император, встревоженный таким неожиданным и новым появлением, не потерял, однако, присутствия духа: он отвечал благосклонно послам и показал вид, что одобряет их предприятие и изумляется благочестивой предприимчивости. Дав обещание немедленно позаботиться об изготовлении всего, что им нужно приобрести, он говорил, что они будут идти так, как бы они находились не в чужой земле, а на родине, но с тем только, чтобы они дали клятву сделать переход мирно и выйти из пределов греческих владений без всякого коварства. После того император действительно дал приказание, чтобы по всей дороге, где будут проходить латины, изготовлялись запасы для продажи. Все это было исполнено тотчас. Но император боялся, что под овечьей шкурой идут волки или, как говорится в басне: «Под ослиной шкурой лев, а под львиной лисица прикрылась»; вследствие того он созвал греческие войска и, рассуждая всенародно об общественных делах, представил, какая вторглась к ним огромная армия; сколько у неприятеля конницы, тяжеловооруженных людей и как бесчисленна его пехота; упомянул при этом, что они все закованы в медь и кровожадны; в глазах их сверкает огонь, и они чаще моются в крови, нежели другие в воде. Кроме того, император, говоря в сенате с сановниками и войсками, прибавил, что тиран Сицилии (Рожер Нормандский), уподобляясь морскому чудовищу, опустошает прибрежные страны и, не встречая препятствий, нападает на греческие города и истребляет все встречающееся на пути. Затем император приказал восстановить городские башни и стены; раздал войску панцири, вооружил людей копьями с железными наконечниками; воодушевил их, наделив быстроногими лошадьми, и придал бодрость раздачей денег, которые еще в древности были справедливо названы кем-то нервом всего существующего (νευρα). Таким образом, вверив охрану города Господу и Матери Деве, он дал войскам наставление, как отражать неприятельские силы; одни были оставлены для защиты города и расположены вдоль стен; другим было приказано следовать на близком расстоянии за немецким войском и препятствовать тем, которые отделятся от армии для грабежа и добычи. Все это нужно было делать, сохраняя мир, без неприязни. Долгое время между обоими войсками не происходило ничего замечательного. Наконец, немцы расположились лагерем близ Филиппополя, но даже и там не произошло никакого несогласия, ибо архиерей той провинции Михаил, родом из Италии, муж велеречивый, исполненный всякого рода сведений и на соборах говоривший так сладко, что все преклоняли к нему слух, умел до того польстить королю приятными речами, об одном прямо говоря, на другое намекая, как Протей, защищая интересы греков, что король весьма охотно слушал его, приглашал его на свои пирушки и угощал. Он даже жестоко наказывал тех, которые, не заплатив денег, привозили в лагерь съестные припасы.

5. Когда король отправился оттуда далее, между арьергардом немецкой армии и греками завязались ссоры по случаю дурного обращения; вслед за тем начались жалобы и драки, и, наконец, дело дошло до оружия. Без сомнения, между ними началась бы жестокая сеча, если бы тот же архиерей не укротил вовремя короля, жаждавшего войны и обратившегося в кровожадного зверя. Прибыв в Адрианополь, король продолжал путь немедленно; но один из его родственников, захворав, остался в городе; несколько греков, из бесчестных людей, привыкших не к оружию, а к грабежу, сожгли его вместе с гостиницей и со всеми в ней находившимися людьми. Когда узнал о том Конрад — так назывался этот король, — он препоручил месть своему племяннику Фридриху (Барбароссе). Фридрих, человек от природы жестокий и раздражительный, сжег весь монастырь, в котором остановился тот больной, казнил захваченных в плен и вытребовал похищенные деньги. Вследствие того произошла война; но стараниями Прозуха и других был заключен мир. Прозух, переехав вброд три реки, протекавшие под каменным мостом, встретился с раздраженным Фридрихом, успокоил его и воздержал от дальнейших намерений. После того они двинулись вперед мирно и спокойно. Несколько дней спустя, прибыв в долину Хировакхов, немцы раскинули там свой лагерь; надеясь на мир и верность греков, они не сделали никакого вала, как и всегда поступали на пути. По их лагерю протекала речка Мелос, неширокая и мелкая; летом, высыхая, она терялась в болотах; место же, по которому протекала та речка, было не песчано, но плодородно и возделано плугом; зато зимой или во время сильных дождей она делалась большой рекой и стремительной, так что походила более на море, нежели на реку; в такую пору нельзя было перейти ее вброд, а только переплыть на судах; если поднималась буря, то она опустошала деревни, смывала дороги и представляла всякого рода опасности. Этот-то ручей, раздувшись от дождей и ночью выступив неожиданно из берегов, как будто бы разверзлись хляби небесные, унес из лагеря немцев не только оружие, седла, одежды, обоз, но даже повлек за собой лошадей, мулов и вооруженных людей. Зрелище было жалкое и плачевное: погибали без битвы, погибали, когда никто не губил; ни рост, ни десница, победоносная в бою, не спасали никого; погибали как трава, разносились как солома; повсюду были слышны рыдания и стоны. Видевшие все это, полагали, что гнев Господень обрушился на лагерь немцев; наводнение было столь неожиданно, что не было возможности спасти даже жизнь; сон этой ночи был для одних смертью, для других утратой всего имущества. Король, приведенный в отчаяние случившимся и с изумлением видя, что грекам помогают силы природы, и сами времена года изменяют свой ход в их пользу, поспешно отправился оттуда. Подойдя к столичному городу, он был вынужден удалиться с войском, несмотря на то, что сначала, находясь в Пере, называемой Пикридием, не соглашался на то, и хвастался безрассудно, что в его власти удалиться или остаться. При перевозе войска (в Азию), когда император приказал записывать его число и отмечать каждую партию поодиночке, те, которым было поручено это дело, утомленные длинным счетом, возвратились домой, не ожидая конца. Таким образом, когда, сообразно желанию греков, король отправился на Восток, а вскоре за ними последовали и франки (Фραγγоι, французы под предводительством Людовика VII, о котором наш историк не упомянул ни одного раза), император предался прежним заботам о своих владениях; он позаботился также и о том, чтобы латины находили на своем пути возможность покупать съестные припасы. В то же время он приказал в удобных местах и в узких проходах ставить засаду, вследствие чего многие из немцев погибли. Жители городов также не допускали их на свои рынки, но сначала, получив при помощи опущенных веревок со стены деньги, отпускали им после того хлеба и других припасов, сколько им вздумалось. Немцы, оскорбленные такими несправедливостями, взывали к мстительному оку Провидения, указывая ему на тех, которые употребляли ложные весы, не хотели сжалиться над пришельцами и единоверцами, и не только не давали им того, что им принадлежало, но даже изо рта вырывали кусок хлеба. Но презренные жители городов по своей бесчеловечности нисколько не раскаивались: получив золото или серебро и положив его за пазуху, они удалялись со стен; некоторые же, примешав к муке известь, отравляли хлеб. Было ли это делаемо по приказанию императора, как то говорилось, наверное не знаю. Как бы то ни было, такие поступки следует считать несправедливыми и безбожными. Известно только одно, что по приказанию императора, чеканилась фальшивая монета, которую употребляли в торговле с итальянцами. Одним словом, не было такого зла, которого не замышлял бы император сам или через других с той целью, чтобы постоянными угрозами навести страх на отдаленное потомство немцев и лишить их охоты к новым вторжениям.

Шестая и последняя глава первой книги посвящена описанию борьбы Конрада с турками в Малой Азии и его поражения; но затем он не говорит ничего более о Втором крестовом походе и, что особенно удивительно, забывает совершенно об участии в походе Людовика VII. Остальные шесть книг этого второго отдела заняты исключительно изложением событий византийской истории в эпоху правления Мануила до его смерти в 1180 г. Третий отдел в одной книге посвящен правлению Алексея II Комнина (1180-1183 гг.), умерщвленного своим дядей Андроником. Четвертый отдел в двух книгах охватывает эпоху жестокого правления Андроника (1183-1185 гг.). Пятый отдел в трех книгах — правление Исаака Ангела (1185-1195 гг.) и, наконец, шестой — правление Алексея III Комнина, брата Исаака Ангела (1195-1203 гг.), при котором ла-тины Четвертого крестового похода завоевали Византию; потому, начиная с шестого отдела, труд нашего автора приобретает снова важность для истории Крестовых походов (см. продолжение ниже).

'Iζτoρι'α. Второй отдел, кн. I.

Иоанн Киннам
ЕЩЕ ИЗВЕСТИЕ О ПОХОДЕ КОНРАДА IIIИ ЛЮДОВИКА VII
1146 г. (в 1180 г.)

ИОАНН КИННАМ (IWANNHZ KINNAMOZ. Род. в начале XII в.). Грамматик Иоанн был секретарем при константинопольском дворе. Состоя на службе при императоре Мануиле, он был очевидцем описываемых событий и мог вполне хорошо знать все подробности отношений Византии к участникам Второго крестового похода. Как грек он объясняет нам точку зрения его соотечественников на религиозные предприятия латин. Получив отличное по тому времени образование, Киннам сначала находился на военной службе, потом, при Мануиле, сделался его секретарем, откуда произошло его прозвание Грамматик. Это последнее обстоятельство доставило ему богатый материал для составления истории своего времени, в которой он продолжал труд Анны Комниной. Его «Семь книг истории» ('Iστoριων βιβλια Z) охватывают правление Иоанна, сына Алексея Комнина, и Мануила — от 1118 до 1176 г.

Издания: «Corpus scriptorum historiae Byzantinae. Ed. Niebuhrii» (Bonn, 1828-1855, vol. XXIV, 300 с.), с латинским переводом.

Первую книгу своего сочинения византийский автор в целости посвящает обзору главнейших событий царствования императора Иоанна Комнина, сына Алексея Комнина (1118-1143 гг.), продолжая таким образом труд Анны Комниной (см. о ней выше).

В 11 главах второй книги излагаются первые три года правления его преемника Мануила, проведенные им в беспрестанных войнах с латинами, владевшими Антиохийским княжеством, и турками иконийскими; наконец, в. 1046 г., когда Мануил едва успел заключить мир с последними, как пришло известие о том, что неспокойно на западных границах, а именно, разнесся слух о новом приближении крестоносной армии, предпринявшей Второй крестовый поход под предводительством германского императора Конрада 111 и французского короля Людовика VII Юного.

12. После того (после заключения мира между Византией и турками в 1046 г.) начались дела на Западе. Немцы (Kελτoι), французы (Гερμανoι; так называли их греки, а потому и Людовик VII является у нашего автора везде германским королем) и галлы вместе с обитателями Древнего Рима, бритты и британцы двинулись на нас со всеми силами Запада. Предлогом к такому походу выставлялось намерение перейти из Европы в Азию, сразиться с неверными турками (Пερσαζ), потом проникнуть в Палестину и поклониться храму Господню и святым местам; но настоящей причиной нашествия служило желание опустошить по дороге владения греков (Pωμαιων, римлян; так называли себя в Средние века византийские греки) и ниспровергнуть все встретившееся на пути. Войско их превышало всякое число. Когда император (βασιλευζ) узнал, что они приближаются к пределам Венгрии, он выслал к ним навстречу некоего Димитрия Макремболиту и Александра, родом из Италии, бывшего графа (χoμηζ) итальянского города Гравины; последний, будучи выгнан вместе со многими другими из своих владений сицилийским тираном (герцогом Норманнским), перешел вследствие того на сторону императора (Византийского). Им было дано поручение разведать намерения чужеземцев, и если они станут уверять, что они идут не на погибель греков, то потребовать от них клятвенного подтверждения. Когда послы были приведены к вождям варваров (западных европейцев), они говорили им следующим образом:

«Нанести войну без всякого ее объявления и притом людям, не причинившим никакой обиды, еще никто не считал делом святым или честным; особенно этим не могут гордиться те, которые обладают и благородством, и могуществом. В случае победы она не будет приписана их храбрости; если же они будут побеждены, то никто не скажет, что они по доблести подвергали себя опасностям. И в том, и в другом случае им не будет никакой похвалы. Потому и вам не надлежит вступать в землю греков прежде, чем вы обяжетесь клятвенно не причинять оскорблений императору. Если же вы не желаете клясться, то почему вам не объявить войны прямо? С греками опасно вести даже и внезапную войну; присоединяя же к тому вероломство, вы должны будете иметь дело и с могуществом греков. Но если ваша дружба искренна и чужда коварства, то, утвердив ее клятвой, вы можете спокойно идти по владениям великого императора и пользоваться гостеприимством и другими знаками благоволения».

Так говорили послы. Чужеземцы же, собравшись в ставке Конрада, немецкого короля (Koρραδoν ρηγoζ), так как он занимал первое место среди западных народов, уверяли, что они пришли вовсе не для нанесения обид грекам, и, если то нужно, готовы подтвердить свои слова клятвой; им будет тем легче, говорили они, дать такую клятву, ибо их поход имеет целью Палестину и турок, опустошающих Азию своими набегами. Они немедленно доказали свои слова на деле, как те, которые были вельможами короля, так и те, которые занимали какие-нибудь высокие должности; я разумею герцогов и графов. У них каждая должность имеет свои привилегии, получаемые от императорского достоинства, стоящего выше всего и от которого проистекают все остальные: герцог выше графа, король выше герцога и император стоит над королем. Тот, кто ниже всех, подчиняется высшему по самой сущности дела, делит с ним тяжести войны и повинуется во всем прочем. Потому лицо, именуемое у греков βαςιλευζ, называется у латинов и пользуется верховной властью; короли же избираются по установленному порядку. Таковы у них различные степени достоинств.

По исполнении возложенного на них поручения послы возвратились в Византию, а короли продолжали предпринятый ими путь, но, впрочем, не вместе: впереди шел немец (Aλαμανoς, Конрад), а сзади его на большом расстоянии следовал француз (Гεπμανoς, Людовик VII); но почему они так распорядились, мне неизвестно: быть может, каждый хотел вести свое собственное войско или они опасались недостатка съестных припасов. Шли же они в бесчисленном множестве, превосходя собой морской песок, так что и Ксеркс в древности, переплывая Геллеспонт, не мог бы гордиться столькими тысячами. Когда они подошли к Дунаю и все было изготовлено для их переправы, император (Византийский), назначив особых чиновников, дал им приказание стоять на противоположном берегу и отмечать число переехавших на каждом судне; но они, дойдя до 90 тысяч, долее не могли поспевать считать.

13. Таково множество было их. Когда они подступили к Ниссе, главному городу Дакии, Михаил по прозванию Врана, которому император поручил управление той провинцией, приготовил им все необходимое, сообразно императорскому указу. После того они явились к Сардике, где их встретили двое знатнейших мужей, которые приняли их радушно, как то и следовало, и позаботились о их продовольствии... Но варвары шли спокойно, пока дорога была затруднительна: между Дунаем и Сардикой тянутся обрывистые и малодоступные горы; на всем этом пространстве они не позволяли себе ничего, что могло бы оскорбить греков. Достигнув же ровных мест, не представляющих трудностей пути, они обнаружили враждебные замыслы: отнимали силой то, что следовало бы купить, а того, кто сопротивлялся, умерщвляли мечом. Король Конрад нисколько не беспокоился, что являлись жалобы, и не хотел ничего слушать; а если и выслушивал, то ссылался на необузданность толпы. Когда дошло то до императора, он выслал против них с войском, поспешно собранным, Прозуха, известного своими воинскими доблестями*. Прозух настиг варваров под Адрианополем; сначала он следовал за ними на близком расстоянии и не дозволял производить беспорядков; но, наконец, видя, что их неистовство увеличивается, он вступил с ними в явную борьбу по следующему случаю. Один из знатнейших немцев, захворав, слег в монастыре в Адрианополе, имея при себе деньги и другие богатства. Несколько пеших людей из греков, проведав о том, сожгли его вместе с жилищем и овладели деньгами. Когда об этом узнал Фридрих, племянник Конрада (Барбаросса), человек невероятно жестокий, дерзкий и гордый, он направился к Адрианополю и, предупредив двумя днями Конрада, сжег весь монастырь, в котором лежал тот немец, и дал тем повод грекам к войне со своими. Прозух, напав на Фридриха, обратил его в бегство и убил варваров во множестве. Это был тот самый Фридрих, который впоследствии наследовал Конраду у немцев, как мы то объясним со временем. С тех пор немцы, изведав на деле силы греков, прекратили свои неистовства.

______________________

* Прозух был турок по происхождению, воспитывавшийся в Византии.

______________________

В главе 14 автор описывает дальнейшие стычки греческих отрядов с крестоносцами; греки старались отклонить Конрада от Византии, но Конрад, несмотря на страшное наводнение, от которого пострадал его лагерь, успел приблизиться к стенам столицы; видя, однако, готовность ее жителей к обороне, он отошел в соседнее местечко Пикридий и оттуда вступил в переговоры с Мануилам, как то автор рассказывает в следующей главе.

15. Это (переговоры) произошло следующим образом. Конрад после прибытия в Пикридий отправил к императору письмо с содержанием вялым и слабодушным, смысл которого был следующий: «О, император, муж благоразумный судит о вещах не по ним самим, а по цели, которой ими достигают; тот же, которого дух предупрежден, весьма часто не решается похвалить хорошее и осудить дурное, и таким образом он часто принимает за благодеяние поступки врагов и негодует на друзей. Потому не слагай на нас вину того, что было совершено в твоих владениях вследствие неустройства и многочисленности войска; не возмущайся против нас за то, в чем мы нисколько не виноваты: все это произошло от необузданности толпы. Я нисколько не изумляюсь тому, что во время прохождения чужеземного войска, которое нуждается в отдаленных фуражировках для приискания продовольствия, могут случиться несправедливости с обеих сторон». Это и тому подобное писал немец. Император же, видя в его словах одни увертки, отвечал ему следующим образом: «Нашему величеству небезызвестно, как склонна бывает к неистовствам чернь, которой столь трудно управлять и сдерживать. А потому мы особенно заботились о том, чтобы вы, пришельцы и чужестранцы, не потерпели никакого бедствия при прохождении по нашим провинциям, тем более, что вы пришли не со злыми умыслами и не можете причинить нам оскорблений; так бы то и произошло, если бы мы не услышали, что вы нарушили законы гостеприимства. Но вы, мужи благоразумные и ясно понимающие сущность вещей, не находите в том никакой вины, и мы приносим вам благодарность за то; ибо и нам не следует после того заботиться об укрощении нашей черни; мы будем также приписывать все ее необузданности, как вы нас тому учите. В нашем интересе было бы не нападать вразброд и не скитаться по чужой земле. Если же кто иначе думает, и с обеих сторон отдельные партии того и другого войска получат позволение нападать на кого угодно, то нет возможности, чтобы пришельцы не пострадали от туземцев».

С этими словами император отпустил послов. Но, зная, что войско греков настолько же выше варваров знанием воинского дела и боевой стойкостью, насколько ниже численностью, он принял следующее намерение: Прозух, Цикандил и другие греческие вожди получили приказание собрать достаточное войско и стать перед немцами, расположившись в следующем боевом порядке: в отдалении поставить слабые и нерегулярные полки (αγελζιoν ζτρατoυ), за четвертым знаменем; далее следуют тяжеловооруженные (oπλιτιχoν) и панцирные (χαταфραχτoν); потом легкая кавалерия; наконец, впереди всех — скифы (славяне) вместе с турками и греческими стрелками. Когда немцы увидели войска, расположенные в таком порядке, они бросились на них горячо и шумно, с пагубной поспешностью: бой был ожесточенный и поражение немцев великое. Греки, встретив нападающего неприятеля с воинской опытностью, убили многих. Конрад, ничего не зная о случившемся, оставался в лагере, исполненный гордыни и всякого рода надежд. Император же, с целью сбить ему спесь и посмеяться над ним, отправил Конраду письмо следующего содержания: «Да будет ведомо всем вам, что конь, не слушающий узды, не полезен всаднику и даже часто может свергнуть его в пропасть; и войско, не обращающее внимания или пренебрегающее повелениями вождей, в большей части случаев повергает их в опасность; потому мы никогда не терпели, чтобы наши воины позволяли себе своевольные поступки. Ты же, имея другой взгляд, пренебрегал этим правилом и даже уговаривал наше величество, обратившееся к тебе, как к другу, с увещаниями, чтобы оно показало такое же снисхождение. Теперь же знай, какую пользу принесла вам распущенность войска. До моего сведения дошло, что небольшое греческое войско, вступив в бой с весьма почтенными силами немцев, дурно обошлось с ними. Всегда выходит так, что туземцы, родившиеся на своей земле, бывают гораздо сильнее пришельцев и чужеземцев; и в этом случае нам не следует наказывать чернь за ее неистовство. Если ты с этим согласен, то пусть твои войска привыкнут повиноваться приказаниям своих вождей и воздержатся от насильственных поступков. Если же думаешь иначе, то взгляни на то, что перед тобой: по крайней мере наш подвиг будет для тебя поучителен».

16. Таково было письмо императора. Между тем Конрад, не получив еще сведений о поражении немцев, по-видимому, не хотел уменьшить своей гордости; даже начал требовать, чтобы ему дали императорскую яхту (δρoμωνα) и гребные суда для переправы его армии, в противном случае он угрожал на следующий год прийти с несколькими тысячами войска для осады Византии. Раздраженный всем этим, император приказал на сей раз отвечать против такой дерзости не шуткой, но в оскорбительных выражениях: «Те, которые знают цену и малым вещам, не будут основывать своего мнения на многочисленности, но на их сущности, и на том, чем они богаты и чего в них недостает. Сподвижников Марса нужно судить не по их числу, но по их доблести, трудам и опытности в военном деле. За тобой следует громадная армия, а у нас едва нашлось сколько-нибудь греков; но твоя армия не устроена и по большей части несведуща в военном деле. Стадо животных, если бы даже оно состояло из множества тысяч, не выдержит нападения льва. Или ты не знаешь, что ты, как птица, находился в наших руках, и нам стоило только захотеть погубить тебя? Подумай о тех, которые населяют эти страны: их предки пронесли свое оружие по всему миру и повелевали как вами, так и другими живущими под солнцем народами. Знай же, что к тебе никогда не явится ни императорская яхта, ни все то, что ты требовал от нас; возвратись туда, откуда пришел. Нас никто не обвинит в том, что мы не оказали расположения тем, которые хотели нанести нам обиды; а наносить обиду и отражать ее — не одно и то же: первое проистекает от злонамеренности, к последнему же принуждает нас забота о безопасности. Наши подданные умоляют нас постоянно доставить грекам спокойное и безобидное обладание тем, что мы успели отнять у соседних нам турок; чего мы не могли допустить нашим ненавистникам, то подтвердим и на тебе; в справедливости этого ты теперь убеждаешься сам».

В конце этой главы автор рассказывает весьма коротко, как Конрад наконец переправился в Азию и, получив проводников, двинулся к Иконию; как он был разбит турками; но греческий автор естественно умалчивает об измене проводников; и как после поражения король, едва спасшись от плена, возвратился назад.

17. Таково было положение немцев. Между тем король французов (τϖν Гερμανϖν, Людовик VII, Юный), переправившись через Дунай и намереваясь идти далее, не вел себя с таким неистовством, как Конрад: он принял весьма благосклонно императорских послов, Михаила Палеолога августейшего и Михаила, по прозванию Врана, и через них передал свой поклон императору. Как казалось сначала, он нимало не злоумышлял против греков, и я не знаю, поступал ли он так потому, что был благоразумнее Конрада, или потому, что его характер вообще был мягче от природы. Во всяком случае он приобрел вследствие того особенное расположение императора. Приблизившись к Византии и отправив к императору послов, он не только выражал ему дружбу, но и присоединил к тому, что он охотно вступил бы с ним в переговоры о весьма важных делах, если им можно сойтись вместе и побеседовать о том во дворце. Император согласился на это предложение и просил его явиться с полным доверием. По прибытии короля близкие к императору, или по своему роду, или по богатствам, вместе с первоклассными чинами вышли к нему навстречу и, приняв его по достоинству, с великим почестями отвели во дворец. Когда он вошел туда, где на высоком троне восседал император, ему подали небольшой стул, который на латинском языке называется sellisn (sella, вообще седалище). Когда он уселся, они завели разговор о различных предметах, и наконец император дал ему помещение вблизи городских стен на загородной вилле, которая в народе известна под названием Филопатии. После он осматривал вместе с императором те здания, которые лежат в восточной части города, и видел в них все, что вызывает изумление, равно как и святые предметы, которые благоговейно хранятся в храме, построенном в тех местах: а именно там находились вещи, некогда прикасавшиеся к святейшему телу Христа и укрепляющие христиан. По совершении всего этого и дав клятву, что будет жить с императором в дружбе и на войне останется его союзником, король переправился в Азию.

Начало главы 18 составляет отступление по поводу беспорядков, возникших в Византии при назначении нового патриарха Николая и сменившего его Феодота. Затем автор обращается к Крестовому походу.

18. Между тем немцы, претерпев несколько поражений от турок и потеряв множество своих людей, отступили назад, так как не было надежды пройти через Филомелий. Прибыв в Никею, они присоединились к французам (Гερμανоιζ), подвигавшимся вперед, и другим королям, которые вели за собой многочисленное войско. Один из таких был повелевавший народом чехов (Тξεχоι) и возведенный Конрадом в королевское достоинство; другой начальствовал полякам (Δεχоι), скифским народом, страна которых примыкает к западным венграм. Когда оба войска сошлись вместе, старинная насмешка над немцами начала повторяться громко: πоυτξη 'Аλαμανε (французская поговорка того времени: «Pousse, Allemand!» — Долой, немец!); так выговаривалось это бранное слово, а происхождение его следующее. У этих двух народов существует различный способ сражения. Французы (Гερμανоι) ловко садятся на коня и отлично бросаются вперед с копьем: их конница своей быстротой превосходит немецкую; за то немцы ('Aλεμανоι) имеют лучшую пехоту и лучше владеют мечом. Когда однажды случилось немцам вступить в бой с французами, они, опасаясь их конницы, решились драться пешими; но французы напали на их неустроенную конницу и поразили ее; вследствие того и немецкая пехота обратилась в бегство, несмотря на то, что численный перевес был на ее стороне. С тех пор французы преследовали той поговоркой немцев, ибо они, имея возможность сражаться на лошадях, предпочли пешее сражение. И эта поговорка, с которой обращались к немцам, была для них оскорбительной. Они дошли вместе только до Филадельфии, как вследствие тех оскорблений, так и потому, что боялись во время похода быть силами ниже французов. Таким образом Конрад, видя пренебрежение со стороны французов, приказал оттуда повернуть назад и обратился по этому поводу к императору.

В конце этой главы автор приводит ответное письмо императора, впрочем незначительное по своему содержанию и риторическое; император, желая разделить силы латин, приглашает Конрада к себе.

19. Таково было заключение письма. Между тем Конрад, проклиная свое неблагоразумие и не зная, что делать, весьма неохотно следовал за французами. Когда же к нему пришло императорское письмо, он, считая дело выгодным, с поспешностью принял предложение и немедленно возвратился назад. Придя к Геллеспонту и переплыв пролив, он явился во Фракию: встретив императора, который в то время там находился, он вместе с ним прибыл в Византию; в Византии его заняли всякого рода потехи; императорские дворцы, различные зрелища, конные игры, великолепные представления, которые подкрепляли тело, изнуренное трудами. Наконец, собрав достаточную сумму денег, Конрад отправился на судах в Палестину; флотом же управлял Никифор Дазиот, и он же заведовал всем необходимым.

Более автор ничего не говорит о Втором крестовом походе и только упоминает в конце этой главы, что Конрад и Людовик VII, не успев ничего достигнуть, возвратились в Европу. В главе 20 и последней второй книги упоминается о смерти Конрада и вступлении после него Фридриха Барбароссы. В последующих пяти книгах автор излагает историю правления Мануила до 1176 г., наполненного войнами с итальянскими норманнами, соперничеством с Фридрихом Барбароссой за Италию; только дела антиохийские дают ему случай изредка упоминать о судьбах Иерусалимского королевства между Вторым и Третьим крестовыми походами.

'Iστoριων βιβλιαξ. Кн. II.

ПОХОД ЛЮДОВИКА VII ЧЕРЕЗ МАЛУЮ АЗИЮ И СИРИЮ ДО ИЕРУСАЛИМА
1146-1147 гг.* (в 1180 г.)

НЕИЗВЕСТНЫЙ ПИСАТЕЛЬ XII в. Этот безымянный автор замечателен прежде всего тем, что его произведение вместе с трудом Одо Диогильского (см. о нем выше) служит единственным полным источником для Второго крестового похода. Уступая своему сопернику в искусстве изложения, аноним стоит выше его по точности и определенности рассказа. Данная рукопись сохранялась в монастыре Сен-Дени; из самого содержания можно заключить об авторе только то, что он писал около 1180 г.

Лучшее издание сделано у Duchesne. Historiae Francorum scriptores coaetanei etc. (Par., 1636-1649, в 5 т.; IVт., с 390 и след.). Исследование: Wilken. Geschichte der Kreuzziige (111,1, p. 158,4.)

Анонимный автор начинает свой труд описанием взятия Эдессы мусульманами, что было причиной Второго крестового похода; далее говорит о соборе в Везеле, о шествии императора Конрада и короля Людовика VII, принявших крест, через Венгрию и Болгарию до Константинополя, о пребывании их у византийского императора Мануила и о том, как они, переправившись в Малую Азию, разделились: Конрад пошел прямо на Иконий, но был заведен греками в пустыни Каппадокии и, претерпев поражение, возвратился в Никею; Людовик VII, намеревавшийся следовать берегом Малой Азии, только что тронулся из Никомедии, когда к нему пришло известие о бедствии немцев; дождавшись прибытия Конрада, он соединился с остатками его войска, и они от Никомедии отправились в поход вместе одной дорогой.

______________________

* Автор неизвестен.

______________________

После того (после присоединения Конрада к войску Людовика VII, в декабре 1146 г.) оба короля отправились в дальнейший путь вместе со своими войсками, оставляя влево ту дорогу, которой следовал император до того времени; они отправились в Малую Азию и прибыли в Смирну. Оттуда продолжали идти в Эфес, где и расположились для отдыха. Но император, обратив внимание на то, что он считается величайшим из владетелей Европы и что, несмотря на многочисленное рыцарство, с которым он выступал в поход, имеет теперь в своем распоряжении войско, обращенное в ничтожество, видел себя в чужой стране поставленным в зависимость от французской армии, без которой ему нельзя предпринять ничего, или очень мало. Потому он полагал постыдным для себя оставаться в таком положении; его императорское величие пострадает, если он будет шествовать с таким небольшим числом воинов: вследствие того Конрад приказал своей пехоте вернуться сухим путем, а сам с ничтожной свитой отплыл на корабле в Константинополь. Император Мануил принял его с гораздо большими почестями, нежели прежде, и Конрад вместе со свитой провел у него всю зиму. Эти два государя были в родстве по своим женам, дочерям Беренгария, графа Люксембургского. Вследствие таких родственных отношений император сделал Конраду дружеский прием и наделил как его, так и его баронов, богатыми подарками и драгоценностями.

После возвращения императора король Франции совещался с сопровождавшими его вельможами о дороге, по которой они должны были следовать, и вообще о том, как поступить. Во время пребывания в Эфесе им пришлось оплакать потерю отважного французского рыцаря по имени Гвидо из Понтье, к которому король был весьма расположен. Гвидо был погребен с почестью посреди главной церкви города. Оставив Эфес, армия Людовика (VII) направилась на восток и после нескольких дней пути прибыла к берегам р. Меандра, где во всякое время можно найти множество лебедей, и вследствие чего латинский поэт сказал: «Ad vada Meandri concinit albus olor».

Приятное местоположение и обилие лугов побудили короля остановиться в том месте. Французы желали встретить неприятеля и помериться с ним. Их желание не замедлило исполниться, ибо по другую сторону реки турки раскинули свои палатки в большом числе. Когда наши повели своих лошадей на водопой к берегам Меандра, неверные осыпали их стрелами. Французы, горя желанием схватиться с ними на другом берегу, долго осматривали русло реки и, наконец, нашли брод, который был неизвестен даже самим туземцам. Тогда они бросились толпой на противоположный берег, поражая со всех сторон неприятеля, который пытался мечом и копьем заставить их отступить. Бой завязался с обеих сторон и был продолжителен; наконец, с Божьею помощью, победа осталась за христианами. Большая часть неприятелей погибла от меча; другие попались в плен, а остальные бежали, как могли. Победители, рассыпавшись по лагерю побежденных, нашли там всякого рода богатства: шелковые материи, золото, серебро, одежды, различные сосуды, как то обыкновенно встречается в палатках побежденных. Обремененные добычей, они перешли обратно реку и возвратились в лагерь. Они провели ночь в радости и восхваляли Бога за первую победу, которая была им дарована. На следующий день войско отправилось к городу, называемому у французов Лишь (Лаодикея), и там, нагрузив съестными припасами свои повозки и вьючный скот, продолжало путь.

Вскоре им представилась на пути значительная гора, которую надлежало перейти. Обыкновенно в армии один из великих баронов начальствовал авангардом, а другой — арьергардом. Каждый день эти вожди совещались о месте, где им следует расположиться лагерем. В этот день авангардом командовал Готфрид из Ранкона, знатный владетель Пуату, несший королевское знамя, которое обыкновенно предшествовало знамени св. Дионисия, называемому орифламмой. Было решено, чтобы авангард расположился на вершине горы и провел там ночь. Когда Готфрид прибыл на назначенное место, ему показалось, что можно еще идти далее и что солнце стоит высоко. Предводительствовавшие отрядами также советовали ему оставить вершину горы и указывали на красивую долину внизу, где они могли бы удобно расположиться. Раккон слишком поддался такому совету и, чтобы достигнуть засветло указанного места, ускорил шаг. Между тем арьергард, уверенный по сделанному условию, что Готфрид остановится на вершине горы и там раскинет палатки, и не подозревая, что он пошел дальше, следовал за ним медленно и лениво. Турки же, наблюдавшие за христианской армией на небольшом расстоянии, заметили, что те два отряда весьма отделились друг от друга и что на вершине горы остались одни пешие люди и безоружные, а потому сочли такое время самым удобным для нападения на христиан. Дорога, которая вела на гору, была, кроме того, узка и обрывиста; турки поняли, что было бы трудно подняться на нее и соединиться для битвы; вследствие того они быстро поскакали на лошадях и, овладев возвышением, преградили дорогу таким образом, что арьергард не мог бы иначе достигнуть авангарда, как под их мечом и стрелами. Они начали нападение издалека, стреляя из луков; потом, приблизившись, вступили в рукопашную. Положение христианской армии было печально. Люди не могли подниматься на гору иначе как поодиночке и по узкой, обрывистой тропинке; оба отряда стояли далеко друг от друга и не могли оказывать взаимной помощи. Сверх того по дороге было разбросано столько поклажи и вьючного скота, что самые отважные воины, торопившиеся напасть на неприятеля, были задержаны всеми теми препятствиями. Многие из наших погибли при первом столкновении. Однако мало-помалу самые мужественные из воинов успели соединиться; они воодушевляли друг друга, говоря, что турки народ без силы и храбрости, как то они и доказали недавно на равнинах Меандра. Поддерживая таким образом один другого, они успели соединиться со всех сторон и, защищаясь, мужественно бились. Со своей стороны и неверные воодушевляли друг друга к бою, вспоминая, как они победили императора и его армию, хотя он был знатнее и могущественнее короля Франции.

Долгое время дрались с обеих сторон с ожесточением и яростью. Пока храбрейшие из французских воинов могли защищаться, они производили страшное опустошение в рядах неприятеля. Но турки были столь многочисленны, что всякий раз, когда одни, утомленные и израненные, удалялись с поля битвы, их немедленно замещали свежие отряды. Наши же, не имея такого преимущества, не могли потому долго переносить тяжести боя и наконец начали уступать, изнеможенные от усталости и ран. Многие были убиты, многие попали в плен и были отягчены цепями.

Христианская армия потеряла четырех из своих знатнейших и храбрейших воинов: графа Гаронсы, Гоше из Монгэ, Эврара из Бретейля и Итье из Маньяка; неизвестно, погибли ли они или попали в плен. Много и других воинов приняло в этот день мученический венец; хотя приговоры Божества не должны быть обсуждаемы, как праведные и непогрешимые, но люди считали странным то обстоятельство, что французы, народ самый благочестивый и строго исполняющий заповеди Господни, пали под ударами неверных.

Из авангарда никто не участвовал в сражении; они раскинули палатки, предались отдыху и ничего не знали о случившемся. Но, заметив, что арьергард слишком долго не подходит, они начали опасаться и думать, не случилось ли с ним какое-нибудь несчастье. Король лично присутствовал в сражении; но когда число окружавших его начало уменьшаться и турки овладели полем битвы, несколько французских воинов схватили лошадь короля под уздцы и принудили его удалиться на возвышенность, находившуюся вблизи. Там они оставались до ночи; но потом им показалось благоразумнее спуститься и отправиться по какой-нибудь дороге, нежели оставаться окруженными неприятелем. В таком затруднительном положении кто мог иметь довольно мудрости, чтобы дать совет королю, которому угрожают опасности отовсюду? Враги обступали вокруг, армия погибла; никто не знал, по какой дороге следует идти; но Боц не покидающий никогда тех, которые надеются на него, ниспослал им утешение. Пилигримы заметили зажженные огни и, узнав по ним лагерь авангарда, отправились к его палаткам. Турки же, опасаясь, чтобы авангард не вернулся под покровом ночи для помощи христианам, отступили. Некоторые рассказывают, что король оставался на вершине того холма с небольшим числом воинов, между которыми находились многие, не любившие его, и которые, не зная о его присутствии, изрыгали против него хулу. Король мужественно защищался на холме; но, видя, что с приближением ночи темнота разделит сражающихся, он удалился под дерево; потом, взобравшись на ветви, он долгое время защищался мечом против турок. Неприятель, опасаясь ночного мрака и прибытия помощи королю, удачился с быстротой. Когда авангард увидел короля и узнал о случившемся несчастье, по всему лагерю распространились печаль, стоны и плач. Не было никого, кто не оплакивал бы кого-нибудь из своих: один утратил отца, другой — сына, иной — брата, иной — дядю. Если бы горе дало возможность размышлению, то христиане легко могли бы понять, какой опасности подвергает их такое отчаяние, ибо турки, заметив то, поняли бы, до какого крайнего положения доведена армия, и без труда или истребили бы ее, или взяли бы в плен. Однако некоторые из христиан, ускользнувшие из оков неверных, возвратились в лагерь, укрываясь сначала в кустарнике и пещерах; но число их было ничтожно по сравнению с павшими в битве. С того дня количество съестных припасов стало уменьшаться, а вскоре и люди, и скот почувствовали в нем недостаток. Не могли ничего найти для поддержания жизни, потому что лагерь не имел никакого подвоза съестных припасов. Опасность была тем больше, что никто в армии не знал страны и не мог сказать, в которую сторону следовало идти. Христианские воины походили на заблудших овец; они бросались то налево, то направо; то опускались в долины, то поднимались на горы. Но волей Божьей, наконец, армия достигла города Саталии (Атталия). Удивительно то, что ни один турок не являлся перед ней, и ей не предстояло ни выдерживать битв, ни бороться с другими препятствиями со стороны неприятеля; для многих это обстоятельство было предметом и изумления, и радости.

Саталия расположена на морском берегу и принадлежит Греческой империи; в ее окрестностях находятся поля, весьма удобные для обработки и которые давали бы обильную жатву, если бы их возделывать; но они ничего не приносят ни земледельцам, ни горожанам, потому что турки, владеющие соседними замками, угнетают жителей до того, что они не могут посвящать себя никакому труду. Но в стенах Саталии находится довольно земли для производства хлеба и всего необходимого для человека. Вблизи стен устроены прекрасные фонтаны, восхитительные дачи, где растут всякого рода деревья. Хлеб очень дешев, потому что купцы привозят его морем; но торговля идет худо, вследствие притеснений турок, если город не платит им ежегодной дани. Турки называют этот город. Ахолией, по прозванию большой горы, которая господствует над ним и тянется из Ликсодона до морского берега к о. Кипру; греки называют этот город Аталикой, а мы, франки, — Пропастью Саталии, и это название удерживается до настоящего времени.

Людовик, дав своему войску несколько дней отдыха, оставил пехоту в городе, а сам с несколькими рыцарями и баронами сел на корабль и отплыл, держась влево от Исаврии и Киликии, а вправо от Кипра. Море было спокойно, и ветер дул попутный. Так он прибыл в Селевкию и высадился в гавани Св. Симеона, что в десяти милях от Антиохии и где р. Оронт, омыв этот город, впадает в море. Раймунд, князь Антиохии, узнав, что король Франции пристал к его владениям с армией, выразил по этому случаю большую радость: уже давно он ожидал его прибытия. Он вышел к нему навстречу вместе с вельможами двора и блестящей свитой и принял его в Антиохии с большим почетом. Народ и духовенство встретили Людовика процессией. Раймунд старался угодить ему всеми мерами; еще прежде, узнав о том, что король принял крест, он послал ему во Францию большие подарки и драгоценности. Он надеялся, что с помощью французов ему удастся отнять у турок несколько городов и крепостей и расширить свои владения за счет сарацин. Особенно он рассчитывал на дружбу королевы Элеоноры, сопровождавшей короля, и которая была его племянницей, как дочь его старшего брата Вильгельма, графа Пуату. При короле не было ни одного барона, который не получил бы от него подарков. Со всеми ими он обращался соответственно достоинству и происхождению каждого; навещал их и старался понравиться своими ласковым и вкрадчивыми речами. Он так был уверен в помощи франков, что уже считал в своей власти Цезарею и прочие города, соседние Антиохии. Его мечты, без сомнения, осуществились бы, если бы ему удалось склонить в свою пользу короля Франции, ибо турки, устрашенные прибытием Людовика, не имели ни намерения, ни средств сопротивляться: они думали только о бегстве, если король тронется против них. Князь Антиохийский, разведывая намерения Людовика, не нашел в нем того, что он искал; напротив, он заметил, что король был далек от его намерений. Однажды он пришел к нему и в присутствии всех баронов изложил перед ним свою просьбу; он доказывал ему, что, приняв его предложение, он увеличит свою славу и распространит пределы христианства. Король, посовещавшись с баронами, отвечал Раймунду, что он дал обет идти в Св. землю, что он предпринял поход исключительно с этой целью, что со времени своего отбытия из Франции он испытал всякого рода бедствия, и потому не желает изменить намерения и пускаться в новые предприятия; что он желает исполнить прежде всего свою клятву и после того выслушает охотно князя и других владетелей Сирии относительно всего, что касается выгод христианства.

Такой ответ короля убедил Раймунда, что все его надежды неосновательны, и он так озлобился на него, что с того времени беспрестанно строил ему козни. Король узнал о замыслах Раймунда и его коварных планах и, посоветовавшись тайно с баронами, ушел ночью из города вместе со своей свитой. Его удаление не имело уже того блеска и торжества, какими сопровождалось его прибытие. Многие, осуждая справедливо поведение короля, говорили, что его выход из Антиохии не соответствовал ни его достоинству, ни его чести.

Следует отступление, в котором автор рассказывает, каким образом Конрад III, осыпанный подарками императора Мануила, сел на корабль и прибыл в Палестину прежде Людовика VII.

Несколько времени спустя в Иерусалиме узнали, что король Франции оставил Антиохию и отправился прямо в Триполь. Король Балдуин (III), когда к нему пришло известие о том, созвал баронов и выслал патриарха навстречу к королю с просьбой поспешить в св. город, где его ожидали император Немецкий, он сам и бароны: король Иерусалимский опасался, что какой-нибудь договор, заключенный Людовиком с князем Антиохии или с графом Триполя, задержит его в тех владениях... Четыре владетеля, которые правили в Палестине (король Иерусалима, граф Триполя, князь Антиохии и граф Эдессы), были самыми могущественными христианскими баронами на Востоке; узнав о прибытии французского короля и германского императора, каждый возымел .надежду при их помощи увеличить свои владения приобретением богатых и цветущих городов на турецкой границе, и для достижения того каждый со своей стороны делал все возможное для привлечения к себе этих двух могущественных государей. Они посылали деньги им самим, их баронам и тем из служителей, которые, по их мнению, могли иметь на них влияние.

Затем автор рассказывает торжественный въезд Людовика VII в Иерусалим; неудачный поход союзников против Дамаска и возвращение их в Европу без всяких результатов; хроника останавливается или прерывается на разводе Людовика VII с Элеонорой.

Gesta Ludovici VII regis, filii Ludovici Grossi.

Мишо
ОСАДА ДАМАСКА И ОКОНЧАНИЕ ВТОРОГО КРЕСТОВОГО ПОХОДА
1148-1149 гг. (в 1811 г.)

Людовик VII, король Франции, оставив в отчаянном положении значительную часть своей армии в Саталии (Атталии) на произвол судьбы, сел на корабли и прибыл морем в княжество Антиохию. Три четверти его войска погибло на пути, но тем не менее князь Антиохийский, Раймунд Пуату, принял его с восторгом. Народ и духовенство вышли в процессии навстречу королю. Французы, сопровождавшие его, забыли скоро среди удовольствий и усталости долгого пути и плачевную смерть своих сподвижников. В стенах Антиохии жили в то время графиня Тулузская, графиня Блоа, Сивилла Фландрская, Морилла, графиня Русси, Талькерия, герцогиня Бульонская, и много других дам, знаменитых своим происхождением или красотой. Празднества, данные Раймундом, получили особенный блеск от присутствия Элеоноры Гвиенской. Эта молодая принцесса, дочь Вильгельма IX (Пуату) и племянница князя Антиохии, соединяла самые обольстительные дары души с прелестной красотой; она вызвала к себе изумление в Константинополе и не нашла соперницы при дворе императора Мануила. Ее упрекали с некоторым основанием за то, что она желала нравиться более, нежели как то прилично христианской королеве. Не искреннее благочестие, не ревность покаяния влекли ее в Иерусалим. Утомления, опасности долгого пути, несчастья крестоносцев, мысль о святых местах, всегда присущая духу пилигримов, нисколько не ослабили в ней ее слишком сильной наклонности к удовольствиям и ее чрезмерного расположения к любезностям рыцарей.

Раймунд Пуату среди празднеств, даваемых в честь королевы Элеоноры, не забывал интересов своего княжества. Он хотел ослабить могущество Нуреддина, самого грозного врага христианских колоний, и пламенно желал, чтобы крестоносцы захотели помочь ему в этом предприятии; ласки, просьбы, дары — ничего не было пощажено, чтобы заохотить их к продолжению своего пребывания в его владениях. Князь Антиохии обратился сначала к королю Франции и предложил ему, в совете баронов, осадить Алеппо и другие соседние города. Так как самые опасные враги христиан являлись постоянно с берегов Тигра и Евфрата, то вернейшим средством к предупреждению их набегов было бы завоевание городов, которые лежали на их пути и служили им, так сказать, воротами в Сирию. Сколько бедствий обрушилось на христианские колонии вследствие того, что эти города были оставлены в руках варваров! Еще не забыли плена Боэмунда, сподвижника Готфрида, плена одного из королей иерусалимских, смерть Рожера и многих других князей, захваченных врасплох и побежденных туркоманами и ордами, прибывшими из Персии, с берегов Каспийского моря, и из страны Мосула. Могли ли забыть взятие Эдессы, исполнившее ужасом все христианство, и угрозы свирепого завоевателя Месопотамии, который поклялся овладеть Антиохией и подчинить Иерусалим закону исламизма? Все эти доводы и многие другие, представляемые Раймундом Пуату, не могли быть оценены воителями, прибывшими с Запада, и которые не знали ни положения христианских колоний, ни могущества их врагов. Людовик VII отвечал, что он дал обед идти к святому Гробу, что он принял крест для исполнения этого обета, что со времени своего отправления из Франции он испытал много несчастий и не может помышлять о новых предприятиях; он добавил, что по исполнении своих священных обетов пилигрима он выслушает охотно князя Раймунда и других владетелей Сирии относительно всего, что касается выгод христианства в этой стране.

Князь Антиохии не упал духом от такого ответа. Он употребил все старания, чтобы тронуть сердце королевы, и решился употребить в дело любовь для приведения в исполнение своих замыслов. Вильгельм Тирский, оставивший нам портрет Раймунда, говорит, что этот князь «был в разговоре мягок и приветлив, обнаруживая в своих привычках и обращении удивительную прелесть и манеры превосходного и великодушного князя». Он вознамерился склонить королеву Элеонору к продолжению своего пребывания в княжестве Антиохийском. Тогда только что начиналась весна; веселые берега Оронта, рощи Дафны, прекрасное небо Сирии должны были, без сомнения, помогать красноречию Раймунда. Королева, увлеченная просьбами этого князя и находясь под влиянием всяких угод со стороны чувственного и блистательного двора и, если верить историкам, под влиянием удовольствий и страстей, недостойных ее, настоятельно убеждала короля промедлить своим отправлением к святому городу. Людовик VII был человек строгого благочестия, духа недоверчивого и ревнивого: побуждения, которые задерживали королеву в Антиохии, только увеличивали в нем решимость идти в Иерусалим. Упорство Элеоноры вызывало в нем подозрения, и эти подозрения делали его непоколебимым. Тогда Раймунд, обманутый в своих ожиданиях, разразился жалобами и думал только о мести. Этот князь, говорит Вильгельм Тирский, был необуздан в своих желаниях «и столь злобен, что при раздражении не имел ни смысла, ни толку». Он легко сообщил свое негодование Элеоноре. Эта королева громко выражала намерение разойтись с Людовиком VII и расторгнуть брак под предлогом родства. Раймунд также клялся употребить насилие, чтобы удержать свою племянницу в своих владениях. Наконец, король Франции, оскорбленный в качестве короля и мужа, решился ускорить отъезд и был вынужден похитить свою собственную жену и отвезти ее ночью в свой лагерь.

Поведение королевы должно было являться соблазнительным в глазах неверных и христиан на Востоке. Ее пример мог иметь гибельные последствия в войске, где находилось большое число женщин. В толпе рыцарей и даже мусульман, которые во время пребывания Элеоноры в Антиохии привлекали к себе поочередно ее взоры, указывают на одного молодого турка, который получал от нее подарки и для которого она намеревалась оставить короля Франции. В таких обстоятельствах, замечает остроумно Мезере (французский историк XVII в.), часто говорят более, нежели есть; но иногда также бывает более, нежели говорят. Как бы то ни было, Людовик VII не мог забыть своего бесчестья и считал себя обязанным, несколько лет спустя, развестись с Элеонорой, которая вышла замуж за короля Англии, Генриха II, и передала ему герцогство Гвиен, что составило для Франции одно из самых плачевных последствий Второго крестового похода.

Король и бароны Иерусалима, опасаясь продолжительности пребывания Людовика в Антиохии, отправили к нему послов, заклиная именем Иисуса Христа торопиться с отправлением в Палестину. Король Франции исполнил их желание и прошел Сирию и Финикию, не останавливаясь при дворе графа Триполя, который имел те же намерения, как и Раймунд Пуату. Его прибытие в Святую землю произвело живейший восторг и воодушевило надежду христиан. Народ Иерусалима, князья, прелаты вышли к нему навстречу, держа в руках пальмовые ветви, с пением тех же слов, которыми приветствовали Спасителя мира: «Благословен грядый во имя Господне!» Около того же времени немецкий император Конрад III, оставивший Европу с многочисленнейшей армией и теперь сопровождаемый только некоторыми из своих баронов, прибыл в Святую землю, не с великолепием великого государя, но с уничижением простого пилигрима. Оба монарха оплакали испытанные ими бедствия и, сойдясь в церкви св. Гроба, преклонились вместе перед неисповедимой волей Провидения.

Балдуин III, который правил тогда в Иерусалиме, государь молодой, подававший большие надежды и горевший нетерпением, как возвеличить свою славу, так и расширить свое государство, не упустил ничего для внушения к себе доверенности крестоносцев и для ускорения войны, которую следовало нанести мусульманам. В Птолемаиде было собрано многочисленное собрание. Император Конрад, король Франции, юный король Иерусалима отправились туда в сопровождении своих баронов и рыцарей. Вожди христианских армий и старейшины духовенства совещались вместе относительно священной войны в присутствии королевы Милезенды, маркизы Австрийской и многих французских и немецких дам, которые сопровождали крестоносцев в Азию. В этом блестящем собрании христиане были изумлены, заметив отсутствие королевы Элеоноры Гвиенской, и с сожалением вспоминали о пребывании в Антиохии. Отсутствие Раймунда Пуату, графов Эдессы и Триполя, которые вовсе не были приглашены на это совещание, должно было также породить печальные мысли и предвещать несчастное последствие раздора между восточными христианами.

Имя бедного графа Эдессы Иосцелина едва было упомянуто на совете баронов и князей; о городе Эдессе вовсе не говорили, а между тем его потеря вооружила Запад; никто не упомянул о необходимости завоевания Алеппо, предложенного Раймундом Антиохийским. С самого начала правления Балдуина III князья и владетели Палестины составили план распространить свое оружие за Ливаном и подчинить Дамаск. Так как христиане, овладев какой-нибудь провинцией или мусульманским городом, разделяли между собой земли и дома побежденных, то народ, населявший бесплодные горы Иудеи, большая часть воителей Иерусалима, даже само духовенство устремили свои желания на земли Даска, которые представляли победителям богатую добычу, приятное местоположение и поля, обильные жатвой. Впрочем, и мудрая политика могла также внушать им намерение предупредить в этом завоевании атабеков, и в особенности Нуреддина, власть которого должна была увеличиться приобретением Дамаска. А потому на сейме в Птолемаиде было определено начать войну именно осадой этого города.

Все войска собрались в Галилее (северная часть Иерихонского королевства) к самому началу весны и двинулись к городу Панее, предводительствуемые королем Франции, императором Германии, королем Иерусалима и предшествуемые патриархом, который нес истинный крест. Христианская армия, к которой присоединились тамплиеры и иоанниты, перешла в первых днях июня горную цепь анти-Ливана и расположилась лагерем близ местечка Дарий, при входе в долину Дамаска.

Город Дамаск, называемый ныне Эль-Хам, Сирия, потому что он служит столицей этой страны, расположен в долине у подножия анти-Ливана; он имеет в окружности полтора лье. Дамаск считается одним из священных городов исламизма, и его мусульманское население известно своим фанатизмом и своей ненавистью к гяурам. Сады Дамаска простираются на семь льё, и там деревья всякого рода. Это изумительный лес апельсинных, лимонных деревьев, кедров, абрикосов, слив, вишен, персиков, фиг и прочих. Река Барадди, или Барадда (берет свой источник в десяти лье от Дамаска, на северо-востоке), главные рукава которой носили в древности имена Фарфара и Абаны, разветвляется на многие каналы, которые орошают обилием своих вод сады и город. Пророк Иезекииль хвалит вина Дамаска, его многочисленные фабрики, краску его шерстяных изделий. Шелковые материи и бумажные ткани, сахар и сушеные фрукты, седла для наездников степей составляют ныне основу торговли Дамаска; каждый день купеческие караваны выходят из Эль-Хама во все стороны Востока. Многие места Св. Писания изображают этот город центром чувственных наслаждений и удовольствий. Дамаск и ныне принадлежит к числу самых богатых и самых очаровательных городов на Востоке. Внутренность домов в Дамаске представляет много изящества и блеска: это настоящие азиатские молельни с дворами, усаженными апельсинными и гранатными деревьями или грудным ягодником (jujubiere), с фонтанами и водометами. Мусульманская легенда повествует, что Магомет, пораженный при виде этого города его красотой, остановился и не хотел входить в него. «Человеку предназначен всего один рай, — воскликнул пророк арабов, — что касается до меня, я решился не наслаждаться раем в этом мире».

Дамаск, один из первых городов, основанных рукой человека, занимаемый по очереди ассирийцами, персами, греками, римлянами и византийскими императорами, подпав под владычество арабов с первых времен эгиры (VII в.), образовал мусульманское княжество. В эпоху Второго крестового похода это княжество, подвергаясь нападению то франков, то ортокидов, то атабеков и ограничиваясь почти одними городскими стенами, принадлежало мусульманскому владетелю, который должен был защищаться от вторжения чужеземных врагов не менее, как и против честолюбия эмиров. Нуреддин, владетель Алеппо и многих других городов Сирии, делал уже много раз попытку овладеть Дамаском и никогда не терял надежды присоединить его к своим завоеваниям, а между тем христиане уже решили осадить этот город.

Дамаск был защищен высокими стенами с восточной и южной сторон; с запада и с севера он имел для своей защиты одни густые и обширные сады, где со всех сторон возвышались изгороди; земляные стенки и маленькие башни, в которых можно было поместить стрелков. Составители хроник с удовольствием рисуют нам состояние христианской армии при ее прибытии к стенам Дамаска. «О! — восклицает автор «Деяний Людовика VII», — как хорошо было глядеть на эту армию с ее многочисленными палатками, совершенно новыми, с ее разноцветными и разнообразными знаменами, колеблющимися по воле ветров! Мусульмане, стоя на высоте своих укреплений, трепетали при ее виде: их страх не представлял в себе ничего удивительного, ибо они знали: им приходилось сражаться с цветом французского дворянства». Крестоносцы, готовясь начать осаду, определили в совете прежде всего овладеть садами. Они рассчитывали найти там воду и фрукты; но такое предприятие было сопряжено с великими затруднениями: сады, тянувшиеся до подножия анти-Ливана, представляли собой густой лес, перерезанный узкими тропинками, где два человека с трудом могли бы пройти рядом. Неверные изготовили повсюду окопы, в которых они могли безопасно сопротивляться нападениям крестоносцев. Но ничто не могло удержать храбрость и порывы христианской армии, которая проникла в сады с различных сторон. С высоты башен, из укрепления стен, из чащи густых деревьев вылетали тучи стрел и дротиков. Каждый шаг христиан в этой защищенной местности был обозначен упорной битвой. Между тем неверные, выдерживая беспрерывные нападения, принуждены были, наконец, оставить свою позицию. Король Иерусалима шел первым во главе своей армии и рыцарей ордена тамплиеров (иоаннитов); за восточными христианами выступали французские крестоносцы, предводительствуемые Людовиком VII. Император Германии, собравший остатки своих войск, оставался в резерве, и должен был обеспечивать осаждающих от неожиданного нападения врагов.

Король Иерусалимский с жаром преследовал мусульман; его воины бросались вместе с ним в ряды неприятелей и сравнивали своего вождя с Давидом, который, по словам Писания, победил одного из царей Дамаска. Мусульмане, продолжая биться, соединились на берегах Барадды, к западу от города, чтобы спастись от стрел и камней христиан, утомленных жарой и жаждой. Воины, предводительствуемые Балдуином III, тщетно старались несколько раз прорвать ряды неверных: они встречали постоянно непреодолимый отпор. Тогда-то германский император обнаружил свою храбрость в подвиге, достойном героев Первого крестового похода. Сопровождаемый небольшим числом своих людей, он проходит через французскую армию, которая по затруднительной местности не могла сражаться, и становится впереди крестоносцев. Ничто не может противостоять его отчаянному нападению; враги, попадавшиеся ему навстречу, падают под его ударами; тогда один мусульманин, гигантского роста и вооруженный с ног до головы, становится перед ним, чтобы остановить его. Конрад III летит немедленно навстречу врагу. При виде такого поединка обе армии неподвижно ждали в страхе, пока один из двух бойцов не опрокинет своего противника, чтобы возобновить битву. Мусульманский воин был скоро сброшен с коня. Конрад одним ударом меча по плечу своего неприятеля разрубил его тело на две части. Это чудо силы и мужества удвоило жар христиан и распространило ужас между неверными, которые с того времени начали искать своей безопасности в городе и берега реки оставили во власти крестоносцев.

Восточные писатели рассказывают о степени страха жителей Дамаска после победы христиан. В течение многих дней мусульмане ложились спать на пепле; посреди главной мечети был выставлен Коран, собранный Османом; женщины, дети собирались около священной книги, взывая к Магомету о помощи против их врагов. Осажденные уже думали покинуть город; они загородили улицы со стороны садов толстыми бревнами, цепями и кучей камней, чтобы замедлить шествие осаждающих и дать себе время бежать северными и южными воротами, вместе со своими богатствами и семействами.

Христиане были так убеждены в овладении городом, что их вожди занимались только одним вопросом: кому будет отдан Дамаск? Большая часть баронов и владетелей, находившихся в христианской армии, искали благосклонности короля Франции и императора Германии и пренебрегали осадой укреплений, чтобы домогаться приобретения города. Теодорик Эльзасский, граф Фландрии, приходивший два раза в Палестину еще до этого похода и предоставивший своему семейству все свои владения в Европе, просил для себя Дамасское княжество настоятельнее других и одержал верх над своими соискателями и соперниками. Такое предпочтени породило зависть и повело за собой расслабление армии. Пока овладение городом составляло предмет честолюбия каждого, вожди пылали усердием и жаром; но, потеряв надежду, одни впали в бездействие, другие не считали славы христиан своим собственным делом, и старались воспрепятствовать успеху предприятия, которое не представляло им никакой выгоды.

Предводители осажденных воспользовались таким настроением умов, чтобы открыть переговоры с крестоносцами. Их угрозы, обещания, подарки уничтожили последнее рвение и энтузиазм христиан. Особенно они обращались к баронам Сирии и убеждали их не доверять пришельцам Запада, которые, по их словам, хотят овладеть христианскими городами в Азии. Они угрожали предать Дамаск в руки султана Мосула или новому властителю Востока, Нуреддину, которому ничто не могло противиться и который скоро овладеет Иерусалимским королевством. Бароны Сирии, или будучи увлечены подобными речами, или в глубине души опасаясь предприимчивости франков, явившихся к ним на помощь, только и думали о том, чтобы замедлить осаду, которой они сами желали с таким жаром. Злоупотребляя доверчивостью крестоносцев, они предложили план, принятый слишком легкомысленно и уничтоживший все надежды, какие возлагались на этот Крестовый поход.

В собрании бароны Сирии советовали переменить место нападения: «Соседство садов и реки, — говорили они, — препятствует выгодному размещению орудий». Христианская армия, в занимаемой ею позиции, может быть захвачена врасплох и подвергнется опасности увидеть себя окруженной врагами, без всякой возможности к защите; казалось более верным и более легким повести осаду города с южной и восточной сторон.

Большинство предводителей имело более отваги, нежели благоразумия: уверенность в победе заставляла их считать все возможным, сверх того, они не могли сомневаться в восточных христианах, которые были их братьями и для которых они предприняли войну. Опасение затянуть осаду принудило одобрить план, предложенный баронами Сирии. Переменив место атаки, христианская армия, вместо того чтобы найти легкий доступ к укреплениям, увидела перед собой башни и неодолимые стены; к тому же, пространство, которое она занимала теперь, не предоставляло ей никаких средств: это была земля обнаженная и безводная. Едва крестоносцы расположились лагерем на новых местах, как город Дамаск принял в свои стены подкрепление из 20 тысяч курдов и туркоманов, решившихся защищать его. «Осажденные, храбрость которых возвысилась от присутствия этих союзников, облеклись, — говорит один арабский историк, — щитом победы и сделали несколько вылазок, при которых одержали верх над христианами. Крестоносцы несколько раз подступали к городу и были постоянно отражаемы. Стоя на бесплодной почве, они испытывали недостаток во всем: соседние поля были опустошены неверными, и хлеб, уцелевший от истребления во время войны, был скрыт в подземельях, которых нельзя было открыть. Христианская армия готова была сделаться добычей всех ужасов голода. Между осаждающими вспыхнул раздор; в лагере крестоносцев только и говорили о вероломстве и измене; христиане Сирии и христиане европейские не соединяли более своих сил при нападении на город. Вскоре узнали, что султаны Алеппо и Мосула появились с многочисленной армией: тогда совсем отчаялись овладеть Дамаском, и осада была снята». Таким образом, христиане, не испытав до конца своей твердости и своей храбрости, оставили после нескольких дней предприятие, к которому приготовлялись все силы Европы и Азии. К числу замечательных обстоятельств этой осады принадлежит то, что Эйюб, родоначальник династии Эйюбитов, предводительствовал в то время гарнизоном Дамаска и имел при себе сына, молодого Саладина, которому суждено было впоследствии нанести столь тяжкий удар христианам и овладеть Иерусалимом. Старший сын Эйюба был убит при одной вылазке, и жители Дамаска соорудили ему мраморный памятник, который видели даже несколько веков спустя под стенами города.

Один престарелый мусульманский мулла, проведший 40 лет в соседней пещере, был принужден оставить свое убежище и искать спасения в стенах, осажденных христианами. Он сожалел о своем уединении, нарушенном шумом войны, и горел желанием снискать пальму мученичества. Несмотря на возражения своих учеников, он вышел без оружия навстречу крестоносцам, нашел желаемую смерть на поле битвы, и народ Дамаска почтил его святым.

Если верить арабским историкам, духовенство не пренебрегало никаким средством для возбуждения энтузиазма в сподвижниках Христа. В одной битве, близ города, видели, как между двух армий выступил седовласый священник, на муле и с крестом в руках; он убеждал христиан удвоить храбрость и жар и обещал им, именем Христа, завоевание Дамаска. Мусульмане направляли в него все свои стрелы; крестоносцы теснились по сторонам, чтобы защитить его. Бой был живой и кровавый; наконец, священник, пронзенный стрелами, пал под кручей трупов, и христиане оставили поле битвы.

Большая часть арабских писателей и латинских хроникеров рассказывают об осаде Дамаска с разными подробностями; тем не менее все согласны, что отступление христиан было делом измены. Анонимный писатель «Деяний Людовика VII», сам очевидец, уверяет, что вожди Дамаска тайно подсылали к баронам Сирии, обещая им великие сокровища, если они только согласятся убедить короля Франции оставить место, занимаемое армией. «Эти бароны, имен которых история не желала произносить, — говорит автор, — чтобы спасти их потомство от стыда подобных воспоминаний, советовали Людовику перейти на другую сторону Дамаска. О горе! Их совет был принят». По свидетельству одного восточного историка, король Иерусалимский принял от жителей Дамаска значительные суммы, но он был обманут осажденными, которые доставили ему свинцовую монету, покрытую листовым золотом.

Некоторые из латинских хроникеров винят при этом случае корыстолюбие тамплиеров; другие высказывают свои подозрения относительно Раймунда, князя Антиохии, который горел местью против короля Франции. Вильгельм Тирский, оплакивая отступление христиан, излагает с беспристрастием те различные суждения, которые произносились по поводу этого события; одни, говорит он, приписывали его духу зависти и соперничества, который воодушевлял вождей христианской армии; другие думали, что многие князья и бароны дозволили подкупить себя и что Бог в наказание им обратил в негодный металл те деньги, которые они получили за свою измену христианскому делу. Изложив таким образом различное показание современников, сановитый историк Иерусалимского королевства сознается, что, тем не менее, он не мог открыть истины, и кончает свой рассказ воззванием к правосудию Божию против неизвестных виновников столь тяжкого преступления. При этом будет не лишне сделать одно замечание, которое может прилагаться ко многим событиям истории, а именно, что в несчастных обстоятельствах хроники служат почти всегда выражением чувствований толпы, а толпа всегда склонна верить, что там есть измена, где войско побеждено. Весьма вероятно, что предводители крестоносной армии имели для оставления своего предприятия другие побуждения, а не те, которые им приписываются хрониками; ибо если было справедливо утверждать, что христианские князья уступили советам, вероломство которых не трудно было открыть и что, вследствие этих советов они были доведены до того, что отчаивались в успехе, то в таком случае следует более изумляться их простодушной доверчивости, нежели измене, которой они были игрушкой и вместе жертвой.

После такой несчастной попытки надобно было отчаяться в успехе этой войны; на совете вождей предложили осаду Аскалона; но умы были огорчены, мужество утрачено. Германский император думал об одном возвращении в Европу, где Папа, чтобы утешить его в неудачах, дал ему титул защитника Римской церкви. Король Франции оставался в Палестине почти целый год; но он обнаруживал в это время одно благочестие пилигрима. С этой эпохи, говорит Вильгельм Тирский, христианские государства в Азии шли быстро к своему падению. Мусульмане научились не бояться более западных князей, и даже те, которые прежде едва осмеливались защищаться против франков, не колебались более объявлять им войну. Крестоносцы по возвращении в Европу преувеличивали вероломство греков, силы мусульман, измену сирийских христиан; их рассказы поселяли отчаяние или равнодушие во всех странах, где христианские колонии Востока находили до того времени защитников для себя.

Первый крестовый поход был описан огромным числом современных историков. Второй имел только трех; и по странности, достойной замечания, все трое прерывают свой рассказ на самой середине событий и едва говорят о конце похода, приготовления к которому были ими описаны подробно, как будто они боялись открыть перед светом неудачи христианских сподвижников. Их молчание может, по крайней мере, дать нам понятие, которое составляли в то время относительно этого Крестового похода.

Во Втором крестовом походе неудачи христиан не были искуплены никакой славой. Предводители повторили ошибки Готфрида и его сподвижников: они, как и их предшественники, не позаботились основать колонию в Малой Азии и овладеть городами, которые могли служить прикрытием для пилигримов, идущих в Сирию. Изумляются тому терпению, с которым они переносили оскорбления и вероломства греков; но такая кротость, более религиозная, нежели политическая, довела их до погибели. Присоединим к этому, что они слишком презирали турок и не довольно обращали внимание на средства к борьбе с ними. Как и в первую священную войну, христиане влекли за собой большое число детей, женщин, старцев, которые не могли содействовать победе, а после поражения всегда увеличивали замешательство и отчаяние. Среди такого скопища дисциплина не могла установиться; впрочем и сами предводители не делали никаких попыток к предупреждению последствий распущенности нравов.

Готфрид Ранконский, неблагоразумие которого (см. выше) погубило половину французской армии и поставило короля Франции в величайшую опасность, не имел другого наказания, кроме собственных угрызений совести, и думал искупить свою ошибку, распростершись вместе со своими сотоварищами над Гробом Иисуса Христа. Всего более вредила дисциплине распущенность нравов, которая была следствием особенно того, что большое число женщин взялось за оружие и смешалось в рядах войска. В этом походе видели отряд амазонок, предводительствуемый вождем, наряд которого изумлял более, нежели его храбрость, и который по своей золотой обуви назывался Дамой золотоножкой (см. выше).

Другой причиной распущенности нравов была крайняя легкость, с которой принимали в число крестоносцев людей самых испорченных и даже злодеев. Святой Бернард, смотревший на Крестовый поход как на путь к небу, приглашал величайших грешников и радовался, видя, что они также вступают на путь спасения. Реймсский собор, которого аббат Клерво был оракулом, определил, что поджигатели должны в течение года нести службу Богу в Иерусалиме или Испании. Пламенный проповедник священной войны не подумал, что великие грешники под знаменем креста подвергнутся новым искушениям и что на продолжительном пути им будет легче совратить своих спутников, нежели исправиться самим. Беспорядки были, к несчастью, терпимы вождями, которые полагали, что небо всегда снисходительно к крестоносцам, и не хотели быть строже божества.

Во всяком случае, христианская армия рядом с самыми соблазнительными нравами представляла, однако, примеры сурового благочестия. Посреди опасностей войны и утомлений длинного странствования король Франции с точностью выполнял самые мелочные обряды религии. В рассказах Одо Диогильского можно видеть не раз трогательную преданность Людовика VII тому народу, который шел вместе с ним из Франции. Большая часть вождей принимала его за образец для себя. В лагере делали более процессий, нежели военных упражнений, и войско менее доверяло своему оружию, чем своим молитвам. Вообще, не довольно употребляли средства человеческого благоразумия и слишком полагались на Провидение, не оказывающее покровительства тем, которые совращаются с пути разума и мудрости.

Первый поход характеризуется двумя отличительнымие чертами: благочестие и геройство. Второй поход имеет своим побуждением одно благочестие, которое ближе подходит к ханженству монастырей, нежели к энтузиазму. В этой войне легко заметить влияние монахов, которые проповедовали ее и вмешивались потом во все дела. Король Франции обнаруживал в несчастьях одно самоотвержение мученика и на поле битвы представлял одну храбрость и горячность простого солдата. Образ действий германского императора отличался не большим искусством; он потерял все вследствие безрассудной самоуверенности и убеждения, что он может победить турок без помощи французов. Оба они были весьма ограничены в своих воззрениях, и им недоставало той энергии, которая порождает великие дела. В походе, которым они распоряжались, ничто не возвысилось над ними, и на всем запечатлелся их характер. Одо Диогильский приписывает несчастья немцев их невоздержанности: ebrii semper. Конрад был слишком доверчив к обещаниям императора Мануила, который предупредил турок и дал латинам провожатаев с поручением обмануть их. Конрад III, человек посредственный, высказался весь в письме, которое он писал к аббату Корбейского монастыря: «Я совершил в Святой земле, — говорит немецкий император, — то, что было угодно Богу и что мне дозволили сделать князья той страны». Этот Второй крестовый поход не представил ни геройских страстей, ни доблестей рыцарства; великие предводители не встречались в лагере, и эпоха, описываемая нами, видела в себе только двух гениальных людей: святого Бернарда, который поднял Запад своим красноречием, и аббата Сугерия, мудрого министра Людовика VII, который должен был загладить для Франции те бедствия, которые ей причинил Второй крестовый поход.

Histoire des Croisades, т. I, с. 396-410, изд. 1857 г.

Ибн-Алатир
НУРЕДДИН
1118-1174 гг. (около 1230 г.)

ИБН-АЛАТИР (ЭЦЦЕДДИН-АЛИ. 1160-1233). Он родился на берегу Тигра в городе Джезире и был сыном одного из эмиров, находившихся в службе у султанов Мосула. В молодости своей он поселился в Мосуле, как раз в ту эпоху, когда началась борьба Саладина с христианами Палестины. Автор принимал постоянное участие в этих войнах и только по заключении мира между Саладином и Ричардом Львиное Сердце удалился в Мосул, где, предавшись исключительно наукам и литературе, прожил до самой смерти. В этот последний период своей жизни он написал два замечательных сочинения: «История Атабеков» и «Всемирная история». «История Атабеков», то есть княжеских отцов, имеет своим предметом возвышение султанов Мосула, Алеппо и Дамаска, начиная со времени Крестовых походов; но автор излагает события подробно только до смерти Нуреддина, а затем его труд обращается почти в хронологическую таблицу. Автор был очевидно пристрастен к Нуреддину и писал панегирик любимому султану Мосула, хотя, впрочем, и христианский писатель, как Вильгельм Тирский, говоря о смерти Нуреддина, замечает: «Это был человек умный, осторожный, в правилах суеверия своего народа богобоязненный и счастливый распространитель отцовского наследства». Однако все, за исключением сирийских мусульман, были рады его смерти, избавившей их от строгого правителя; даже племянник Нуреддина, Саиф Эддин, султан Мосула, получив известие о смерти дяди, разрешил подданным напиться в этот день допьяна. «Всемирная история» содержит сборник всего, что было интересного для мусульман в их прежней истории и что оставалось до того времени рассеянным по различным сочинениям; она начинается 722 г. и доходит почти до года смерти автора.

Приведенная выше статья из «Истории Атабеков» составляет одну из самых полных картин внутреннего быта мусульман в эпоху Крестовых походов и заимствована нами у французского переводчика, известного востоковеда Рено (см. о нем ниже), поместившего свой труд в «Bibliotheque des Croisade, par Michaud» (Paris, 1829, т. IV, с. 152 и след.).

Автор, рассказав всю историю правления Нуреддина до 1174 г., когда султан Мосула, видя явную измену своего наместника в Египте Саладина, отказавшегося помогать ему против христиан, предпринял поход против него в Египет, но умер на пути в Дамаск, имея от роду 58 лунных лет, приводит рассказ медика о его смерти и затем останавливается долго на описании характера и нравов Нуреддина.

Я заимствую свой рассказ о смерти Нуреддина, в 569 году эгиры (1174 г.), у того медика, который состоял при нем во время его последней болезни. «Нуреддин, — говорил он мне, — захворал в Дамаске; меня позвали лечить его вместе с другим медиком. Мы его нашли лежащим в небольшой комнате; он с трудом дышал и едва можно было его понимать. Он любил удаляться в это место для молитвы и там внезапно почувствовал себя худо; прежде нежели могли подумать о том, чтобы перенести его куда-нибудь, он находился уже в величайшей опасности. Видя его в таком положении, я сказал ему: «Тебя следовало бы перенести в более свободное место; при такой болезни, как твоя, прежде всего нужен чистый воздух». Мы попытались помочь ему, но было слишком поздно: через минуту его уже не стало. Да будет милостив к нему Аллах!»

Нуреддин был смугл, высокого роста, борода у него росла только на подбородке. Он имел широкий лоб, приятное выражение лица, а глаза дышали кротостью. При смерти, его владения были обширны, ибо он правил в одно время Мосулом, частью Месопотамии, Сирией, Египтом, Счастливой Аравией и исполнил весь свет славой своего правосудия и добродетелей. Я опишу теперь некоторые из его превосходных качеств, и этого будет довольно для того, чтобы понять, насколько было угодно Богу сделать этого государя образцом совершенства. Я докажу, что люди, подобные ему, принадлежат к числу малообыкновенных.

Мне удавалось читать жизнь государей, предшествовавших исламизму, и тех, которые следовали за Магометом; но за исключением четырех законных калифов — Абубекра, Омара, Османа и Али, и калифа Омара, сына Абдалазиса, я не знаю никого, кто провел бы лучшую жизнь; я не знаю другого, кто показал бы большую справедливость. Днем и ночью он был занят тем, что творил суд, помышлял о средствах истреблять неверных (то есть христиан) и предупреждал злоупотребления; день и ночь он заботился об исполнении своих обязанностей к Богу, творя милостыню и совершая добрые дела. Все, что я говорил до сих пор, может быть рассматриваемо, как описание одного его правления; теперь же постараюсь рассказать о нем то, что принадлежало ему лично, как в сей, так и в будущей жизни. Если бы жизнь такого одного человека была жизнью целого народа, то и целый народ имел бы право гордиться ею. Как же она должна была быть славна, если принадлежала нераздельно одному человеку!

Вот, например, каковы были его скромность, познания и любовь к молитве. Несмотря на обширность своего государства, количество доходов, богатство провинций, он ел, одевался и содержал себя единственно из доходов с того имущества, которое он купил на часть своей добычи. В отношении общественных доходов он совещался с законниками и употреблял в свою пользу только ту часть денег, которую они ему предоставляли. От этого правила он не отступал никогда. В своем одеянии он не дозволял себе вещей, противных религии, как то: шелк, золото и серебро; воздерживался также от вина и запрещал продажу его в своих владениях; не терпел, чтобы оно ввозилось под каким бы то ни было предлогом; если кто-нибудь бывал пойман в нарушении такой его воли, то его наказывали со всей строгостью законов, невзирая на различие между лицами.

Я слышал от одного из моих друзей, что Нуреддин виделся со своей женой Ради Катун только в определенном для того месте; кроме того они никогда не встречались; он любил всегда оставаться наедине, или для чтения жалоб своих подданных и писем эмиров, или для ответа по ним. К молитве он был очень усерден и посвящал ей значительное время. Днем он читал несколько глав из Алкорана; на ночь творил вечернюю молитву и после того ложился спать; в полночь снова просыпался, делал омовение и продолжал молиться до утра. Утром выезжал на лошади или занимался делами. Замечательно, что пенсия, назначенная Нуреддином своей жене, была крайне умеренна и недостаточна для ее содержания. Однажды Ради Катун поручила моему другу жаловаться от нее Нуреддину и просить увеличения пенсии. При этом требовании Нуреддин прогневался; кровь бросилась ему в лицо, и он отвечал моему другу: «Но откуда она хочет, чтобы я достал, чем удовлетворить ее расходы? Клянусь Аллахом! Я не намерен из-за нее осудить себя на муки адским огнем. Если она полагает, что деньги, врученные мне для хранения, составляют мою собственность, то она весьма ошибается; эти деньги принадлежат всем правоверным; я только их казначей и не хочу для ее удовольствия сделаться вероломным стражем». Потом, несколько подумав, он сказал: «Впрочем у меня остаются еще три лавки в Эмессе; пусть она возьмет их, если хочет: я их предоставляю ей». Заметьте при этом, что эти три лавки приносили самый ничтожный доход.

Нуреддин не делал ничего без доброго намерения, и вот тому доказательство. В его время в Месопотамии находился один добродетельный человек, живший в уединении далеко от человеческого общества. Нуреддин был с ним в переписке и оказывал ему великое почтение. Совершенно случайно этот человек узнал, что государь иногда тешится игрой в мяч*, он ему немедленно пишет: «Я не поверил бы, что человек, подобный тебе, предается столь пустым занятиям и замучивает своего коня без всякой пользы для религии». Нуреддин был очень чувствителен к подобного рода упрекам и отвечал ему собственноручно: «Клянусь Аллахом, если я играю в мяч, то не потому, что меня увеселяет это или доставляет удовольствие; мы находимся в эту минуту на границе, в виду неприятеля; нам приходится беспрерывно садиться на коней и быть настороже. Но нельзя постоянно давать сражения, днем и ночью, зимой и летом; надобно давать людям роздых. Прими в соображение также и то, что лошадь сама по себе неспособна ко всем быстрым движениям, вперед, назад, в направлении, каком угодно; кроме того, нашим лошадям приходится часто оставаться без дела; не лучше ли объезжать их по временам, упражнять и приучать к повиновению голоса всадника? Клянусь Аллахом, вот причины, которые побуждают меня играть иногда в мяч».

______________________

* Игра в мяч у восточных народов того времени походила на игру англичан крикет, напоминающую бейсбол, с тем различием, что у первых участвовавшие в игре сидели на лошадях.

______________________

Обратите внимание также на строгость Нуреддина к самому себе; не найдется второго примера подобного тому, даже между теми, которые живут в кельях, далеко от общества людей. Конечно, в свете мало людей, которые среди игр стараются преследовать хорошие цели так, чтобы их увеселения были приятны Богу и имели перед ним заслуги. А вышесказанное было очевидным доказательством, что Нуреддин не делал ничего без чистоты в намерениях. Так всегда поступают добродетельные люди, которые сознают свои обязанности и исполняют их. Я слыхал, что однажды Нуреддин получил из Египта тюрбан чрезвычайно тонкой и украшенной золотом материи и не хотел даже взглянуть на него. Ему хотели описать его на словах, но он не удостоил выслушать, и так как в это время вошел софи (философ), то он подарил ему тюрбан. Напрасно ему замечали, что этот убор не подходит софи. «Предоставьте ему эту вещь, — отвечал Нуреддин, — я надеюсь, что вместо этого тюрбана Аллах даст мне что-нибудь лучшее в другой жизни».

Нуреддин проводил часть ночи в молитве; любил заниматься благочестивым чтением и упражнялся в добрых делах. Можно сказать, что для него был написан тот стих: «Он соединял отвагу с уничижением перед своим Господом; о, какая это святыня в святыне!»

Он изучал науку права и закона по системе ученого Абу-Ганифа. Но он не отвергал и других правоверных учений; напротив, держаться во всем середины — было его правилом. Он имел склонность к познанию преданий и учений, оставленных Магометом. Он давал властителям своего времени пример чистой и праведной жизни и оказывал уважение к правилам религии относительно питья, пищи и одежды. Не справедливо ли то, что до него правители жили, как в те древние времена невежества (восточные писатели разумели под этим эпоху идолопоклонства до Магомета), рабами желудка и всякой роскоши, не делая различия между добром и злом? С Нуреддином, напротив, сам Аллах, так сказать, снизошел на землю. Этот государь обращал большое внимание на то, что запрещается и что предписывается религией, и вменял то в правило своим людям, служителям и сановникам; своим примером он назидал весь мир. И не будет ли утешен до конца веков тот, кто сам делал добро и принуждал к тому других?

Если кто спросит, каким образом Нуреддин мог оставаться умеренным при обширности своих владений и огромных доходах с провинций, то тому стоит вспомнить пример царя Соломона, сына Давида, который несмотря на обширность своих владений, стоял во главе благочестивых людей своего времени; можно указать такому еще на нашего пророка Магомета, который владел всей Аравией и при всем том был скромным властителем; вот доказательство, что скромность происходит от того, что сердце не привязывается к земным богатствам...

Нуреддин был исполнен уважения к чистым законам, сообразуясь с их определениями. По этому поводу он говорил: «Мы только слуги закона, наша обязанность состоит в наблюдении за исполнением их». Вот черта, которая доказывает, в какой точности он следовал закону. Однажды, играя в мяч на площади Дамаска, он заметил человека, который в разговоре с другим указал рукой на него. Он посылает немедленно спросить, чего тот хочет. Неизвестный отвечал: «Я имею процесс против Нуреддина за одну собственность; пусть он явится в суд защищать себя». Едва только узнал Нуреддин, в чем состоит дело, как бросил мяч, оставил площадь и представился к кади (судье), со словами: «Я являюсь для защиты собственного дела; сделай для меня то, что ты сделал бы для всякого». Начались прения; противник изложил свои доводы; Нуреддин представил свои, и тот человек был признан виноватым. Тогда Нуреддин, обратившись к кади и присутствоввшим, сказал: «Я знал хорошо, что притязания моего противника несправедливы, и тем не менее явился, чтобы не подумали, что я желал обидеть его. Теперь, когда право признано за мной, я желаю отдать этому человеку ту собственность, за владение которой он позвал меня в суд. Будьте свидетелями того, что я отдал эту собственность ему». Не чрезмерное ли это правосудие? Не переходит ли оно за пределы всякого благодеяния? О, Аллах, осени эту прекрасную душу своим милосердием, эту душу, которая повсюду искала пути правды! Другое доказательство любви Нуреддина к правосудию состоит в том, что, когда все современные правители по одному подозрению и самому ничтожному поводу осуждали обвиненных на пытку и истязания, он запретил все подобное в каком бы то ни было виде. Он требовал, чтобы прежде всего выслушивали свидетелей; если законные улики против обвиненного будут очевидны, то он подвергается наказанию, определенному законом, без малейшего отступления от смысла текста. Благодаря такому преобразованию Аллах освободил его государство от множества преступлений, бывших прежде весьма обыкновенными и которые продолжают свирепствовать в соседних государствах, несмотря на строгость администрации, суровость наказаний и страсть немедленно предавать обвиненного мукам пытки за малейшее подозрение. Во владениях же Нуреддина, при всей их обширности, господствовала великая тишина; число преступников заметно уменьшилось, благодаря правосудию государя и его уважению к закону.

Я слыхал от человека достойного веры, что Нуреддин, находясь однажды в казначействе, нашел сумму, захваченную в казну несправедливо; он призвал служащих и сказал им: «Эти деньги не принадлежат ни нам, ни казне; их следует отнести к кади Кемаль Эддину, с приказанием возвратить тому, у кого их взяли». Несколько времени спустя, возвратившись в казначейство, он опять увидел там те деньги; тогда он пришел в гнев и, повторив приказание отнести их немедленно Кемаль Эддину, велел сказать ему: «Я знаю, что ты способен взять на себя такой грех; но мои плечи не так крепки, и я не желаю из-за этих денег навлечь на себя правосудие Всевышнего». Вследствие того деньги были возвращены.

Самое удивительное то, что правосудие Нуреддина действовало и после его смерти. В его время жил в Дамаске чужестранец, прибывший из Сирии и привлеченный туда кротостью его правления. После смерти Нуреддина, .когда Дамаск подчинился власти Саладина, он, видя, что народ страдает от насилия и жестокости войска нового султана, явился к нему с жалобой, требуя удовлетворения. Истец, отправляясь к дому Саладина, разорвал на себе одежды, бил себя в грудь, плакал, взывал к милосердию и кричал: «О Нуреддин, Нуреддин! Если бы ты мог видеть, как с нами обращаются и какое причиняют нам зло, то, без сомнения, ты сжалился бы над нами. Где твоя правда?» Так кричал он, идя по городу и направляясь к мавзолею Нуреддина в сопровождении огромной толпы; слух о том дошел до Саладина. «Спаси страну, спаси народ, — говорили ему, — или он восстанет». Саладин позвал того человека к себе, а он находился тогда подле мавзолея и плакал, окруженный бесчисленной толпой. Его привели к Саладину, и он получил удовлетворение. Но вслед за тем он заплакал больше прежнего, и Саладин с изумлением спросил его о причине таких слез. «Я оплакиваю, — отвечал он, — я оплакиваю такого добродетельного государя, который продолжает нас судить по правде даже и после своей смерти». — «Ты прав, — согласился Саладин, — да, мы у него научились справедливому суду».

Нуреддин первый установил высшую судебную палату; это было место, предназначенное для исследования обид, нанесенных частным лицам. Поводом к учреждению такого трибунала послужило то, что когда Нуреддин утвердил свое пребывание в Дамаске, его эмиры, и в особенности Ширку, могущественнейший из всех, которого считали его соправителем, покупали земли и злоупотребляли своей властью до того, что начали обижать крестьян и жителей сел. Со всех сторон поднялись жалобы по этому поводу. Кади Кемаль Эддин удовлетворил некоторых; но он несмел коснуться людей Ширку и ограничился тем, что довел то до сведения Нуреддина. Вот тогда-то он и устроил ту высшую судебную палату и желал, чтобы в ней отправлялся суд без всякого лицеприятия. Когда слух об этом новом учреждении дошел до Ширку, он немедленно понял, что оно направлено против него. Тогда он созвал своих людей и сказал им: «Знайте, что новое учреждение устроено против меня, ибо кто, кроме меня, осмелится не обращать внимания на Кемаль Эддина? Клянусь Аллахом, если меня позовут в новый суд по милости кого-нибудь из вас, то я такого немедленно повешу на кресте. Идите тотчас отыскать всех, кто имеет жалобу на меня; постарайтесь покончить мировой; чего бы это ни стало, все должны быть удовлетворены». Ему заметили, что такой образ действия не совсем благоразумен и сделает истцов слишком требовательными. «Делайте, что приказано, — отвечал он, — я предпочитаю лишиться всего состояния, нежели явиться подсудимым перед Нуреддином и завести процесс с презренными людьми». Служители Ширку повиновались. Между тем устроили здание судебной палаты; когда оно было совсем окончено, Нуреддин отправился туда и торжественно открыл заседание. Он заседал там два раза в неделю, вспомоществуемый кади Кемаль Эддином и несколькими законниками. Так как не появлялось жалоб на Ширку, то государь был очень изумлен и желал знать причину. Узнав ее, он был тронут до слез и, принося благодарение Аллаху, говорил: «Воздадим хвалу Аллаху, что наши люди обращаются к добру сами, без того, чтобы их кто-нибудь принуждал к тому». Заметьте, какой прекрасный способ быть справедливым, какой великий страх внушал к себе этот государь; заметьте, как его распоряжения были строги и в то же время не стоили ни одной капли крови и обходились без наказания.

Нуреддин приобрел себе великую славу храбростью и телесной ловкостью. Он был, без сомнения, первый воин в свое время; его воинские таланты вошли в поговорку. Множество людей, знавших его, уверяли меня, что им не случалось видеть человека, который сидел бы на коне так красиво; можно было сказать, что он с конем составляет одно. Он был очень ловок в игре в мяч: когда пускали мяч, он во время его полета бросался, опустив поводья и встретив его на воздухе, откидывал назад через всю площадь. Во время этого движения никто не видал его руки: он бил по мячу дощечкой, не выпуская руки из рукава; столько ловкости было в его игре. Относительно его храбрости замечу, что перед сражением он обыкновенно брал с собой два лука и два колчана; потом, бросившись на неприятеля, сражался как простой воин, говоря: «Увы, вот уже много времени, как я ищу мученичества и не могу того достигнуть». Однажды эти слова услышал имам Котбеддин; имам заметил ему: «Именем Аллаха! Не подвергай свою жизнь опасности, а вместе с нею исламизм и мусульман; ты — их опора, и если — чего избави Аллах — тебя убьют, мы погибли». Нуреддин отвечал: «О, что ты говоришь, Котбеддин? Кто может спасти нашу страну и исламизм, кроме великого Аллаха, которому равного нет!»

При нужде Нуреддин умел прибегать к хитрости, искусству тонкого обмана; это случалось ему в особенности против франков, да поразит их Аллах! Большей частью своих побед он обязан хитрости. Самую поразительную черту его мудрости представляют его отношения к армянскому князю Мелику, сыну Льва. Он до того угождал ему, что расположил его вполне к своим интересам, и Мелик соединился с ним против франков. По этому поводу он говаривал: «Я употребил все средства, чтобы привязать к себе этого армянского князя, потому что его владения укреплены природой и недоступны. У нас нет средств проникнуть к нему силой, а он может выжидать всегда для опустошения наших провинций. Видя это, я не пощадил ничего, чтобы увлечь его; я ему дал большое количество земель, и он вступил в зависимость от меня, даже помогал мне против франков». К несчастью, после смерти Нуреддина его преемники отступили от такой мудрой политики. Что же произошло? Армяне напали на мусульманские земли и причинили невознаградимое зло.

Лучшую сторону Нуреддина составляло его общение с воинами: если воин умирал, оставляя сына, то последний получал земли отца и распоряжался ими сам, если был совершеннолетним; в противном случае ему давали на время опытного человека, который управлял за него. Благодаря подобному учреждению в войске говорили: «Это наше добро; оно перейдет к нашим детям, и мы должны его защищать, хотя бы то стоило жизни». В этом заключалась причина стойкости, которую обнаруживали войска Нуреддина в сражениях и на поле битвы. Он приказывал составлять полные списки солдат с разделением по полкам; на этом списке обозначалось количество оружия, лошадей и т.д. Вследствие того не было опасности, чтобы эмиры по корыстолюбию или жадности не заботились иметь под знаменами должного числа людей или удерживали часть денег, назначаемых на содержание войска. Нуреддин говорил по этому случаю: «Мы должны быть каждую минуту готовы к тому, чтобы выступить в поход; если эмиры не обратят внимания на то, чтобы их полки были в полном составе, то исламизму может угрожать большое бедствие». Увы! Нуреддин был совершенно справедлив, размышляя подобным образом, ибо мы видели, как после его смерти те опасения оправдались.

Услуги Нуреддина исламизму бесконечны. Он перестроил все крепости Сирии:

Алеппо, Гамак, Эмессу, Дамаск и другие. Кроме того, он открыл многие училища в Дамаске, Алеппо и пр. Он же воздвиг многочисленные и прекрасные мечети; мечеть в Мосуле служит образцом красоты и прочности. Замечательно, что построение ее он поручил одному шейху по имени Омар. Нуреддину говорили, что этот шейх не совсем способен к подобному делу, но он отвечал: «Когда я поручал такую работу эмиру или какому-нибудь писателю, то всегда случалось так, что они удерживали часть денег для себя, и мечеть оставалась неоконченной. Теперь я уверен, по крайней мере, в том, что меня не обманут. Если же он сделает не так, то во всяком случае вина будет его, а не моя».

Нуреддину же мы обязаны построением многих госпиталей, и, между прочим, большого госпиталя в Дамаске. Я сам знаю по собственному опыту, что он был построен не только для бедных, но вообще для всех мусульман, как бедных, так и богатых. Однажды я возвращался больным из пилиг-римства в Иерусалим и спросил себе медика; меня отправили к медику большого госпиталя. Я поспешил туда и нашел его прописывавшим рецепты. Едва он только завидел меня издалека, как подошел ко мне с улыбкой и спросил меня, чего я желаю; я объяснил ему свою болезнь. Он прописал мне тотчас же рецепт, приготовил лекарство и сказал: «Мой ученик доставит вам это». — «Но, — возразил я, — благодаря Аллаха я могу обойтись без ваших трав; я довольно богат и не желаю покушаться на имущество бедных». При этих словах доктор взглянул на меня и сказал: «О, господин мой, я не сомневаюсь, что вы можете обойтись без наших трав; но здесь никто не отказывается от благодеяний Нуреддина. Клянусь Аллахом, даже дети Саладина и его эмиры берут лекарства из этого госпиталя». — «Я не знал того», — был мой ответ. Он продолжал: «Потому что Нуреддин хотел быть полезным всем мусульманам — и богатым, и бедным».

Нуреддин же построил ханства, или гостиницы, по большим дорогам. Теперь можно путешествовать в безопасности, и всякий знает, где можно положить свои вещи. Он построил также башни и сторожки по границам. При малейшем движении неприятеля выпускали голубя, и предупрежденные мусульмане принимали все меры. Это была прекрасная мысль Нуреддина и самая полезная; да будет к нему милостив Аллах!

Равным образом он построил во многих своих провинциях кельи и монастыри для софи (мудрецов). Он назначал для содержания этих духовных лиц значительные земли и большие доходы. Беседовать с главой таких отшельников составляло для него великое удовольствие; он призывал их к себе, радушно принимал и почтительно обращался с ними; заметив софи издалека, он вставал перед ним, обнимал его и сажал рядом с собой на диване. Такое же уважение он оказывал законоведам, уламам, имея высокое понятие о их достоинстве и питая к ним великое почтение. Иногда он собирал их около себя, и тогда беседа вращалась около предметов религиозных. Потому благочестивые люди и набожные стекались к нему из самых отдаленных стран; приходили из Хоразана и других мест. Одним словом, Нуреддин чтил и высоко ставил людей благочестивых, так что эмирами овладевала зависть, и они часто жаловались Нуреддину и старались очернить духовных в его глазах. Все это весьма огорчало его, если приходили к нему и обнаруживали какой-нибудь порок софи, то он отвечал: «Но кто же безгрешен? Безгрешны только те, которые кончили свои дни».

Я слышал, что когда-то один из эмиров отзывался оскорбительно об имаме Котбеддине; Нуреддин рассердился и сказал: «Допустим, что ты говоришь правду, но этот имам имеет чем вознаградить за пороки, в которых ты его обвиняешь, и за многие другие, а именно, своими познаниями и своим благочестием; а ты и тебе подобные, вы имеете вдвое больше пороков, нежели сколько вы приписываете имаму, и притом не имеете ничего, чем бы можно было вас извинить. Если у тебя есть сколько-нибудь здравого смысла, обрати внимание лучше на свои слабости, чем на недостатки других. Вот еще! Я переношу ваши глупости, не вознаграждаемые никакой доброй стороной, и я не должен терпеть недостатков в имаме, допустив даже, что они не выдуманы, если они искупаются столь многими достоинствами. Но дело вот в чем: Аллах свидетель, и я не верю ни одному слову из того, что ты сказал, и постарайся не говорить более подобным образом, или я строго тебя накажу».

Нуреддин построил в Дамаске школу, где обучали науке преданий (устному учению Магомета), и приписал ей значительное имущество для содержания учителей и учеников. Сколько мне известно, он был первым, устроившим учреждение подобного рода. Он основал в своем государстве школы для сирот и дал средства к существованию учителям и ученикам. Во многих выстроенных им мечетях он учредил вклады для тех, которые обязаны были там читать Алкоран, и обеспечил сирот, на которых возлагалась такая обязанность. И это было устроено в первый раз.

Нуреддин был от природы важен и имел осанку, внушавшую уважение. Он был, как говорят, строг без суровости и добр без слабости. Одним словом, он соединял в себе то, чего мы не видим в других, и был уважаем одинаково всеми. Например, ни один эмир не осмеливался сесть в его присутствии, если он не дал на то приказания. Не было делано ни для кого исключений, кроме Эйюба, отца Саладина. И при всем том, несмотря на свое величие, едва лишь он замечал законника, софи или факира, как вставал со своего места, чтобы сделать ему честь; он выбегал к нему навстречу, садил его рядом с собой и вообще обходился так, как того не видал никто из его собственного семейства. Если ему случалось осыпать милостями человека подобного рода, он говорил: «О эти люди имеют все право на расположение правителя; если они требуют у нас чего-нибудь, то они того достойны».

Учреждаемые им празднества и собрания имели тот же характер, как и у нашего пророка Магомета, то есть они соединяли в себе деликатное обращение с крайней сдержанностью. Женщины* были безуслов но удаляемы. На празднествах рассуждали о науке, религии, благочестии или о войне с неверными. Но все переменилось со смертью Нуреддина. Я слыхал, что однажды, когда Саладин овладел Дамаском, гдфец** Абул Кассем случился на одном из его праздников и наслушался там разговоров в высшей степени неприличных и грубых. Напрасно он пытался завести беседу с самим Саладином, как бывало беседовал с Нуреддином, но не мог заставить выслушать себя: все говорили вдруг и никто не хотел быть слушателем. Абул Кассему наскучило такое общество и он удалился к себе. Когда Саладин принуждал его снова явиться в его собрания, он отвечал: «Сказать правду, мне не по вкусу ваши сходбища; когда я у вас, мне кажется, что я попал к какому-нибудь презренному человеку. Никто не слушает того, кто говорит, и не отвечает на вопрос. Увы! Эти собрания имели другой вид при Нуреддине; мы стояли перед ним, как стоит человек с птицей на голове (восточный оборот, как мертвые); когда он говорил, мы слушали, молча, и если мы обращались к нему, он выслушивал с вниманием». Вследствие того Саладин приказал своим эмирам вести себя впредь скромнее в присутствии Абул Кассема. Впрочем, довольно сказанного, чтобы убедить, какой порядок царствовал при Нуреддине, даже в мелочах его правительственной деятельности.

______________________

* Слово «женщина» обозначает также вообще всякий предмет, запрещенный религией, ибо у мусульман слова «женщина» и «запрещенный предмет» могут употребляться одно вместо другого. — Рено.
** Так называют людей, знающих наизусть Алкоран.

______________________

Нам остается сказать о его любви к религии и о ревности к поддержанию ее во всей чистоте. Он обращал особенное внимание на последнее, употребляя против того все средства и не давая времени нововводителям распространять свое вредное учение. В этом отношении он был неумолим и говорил: «Как! Мы заботимся о безопасности дороги от воров и разбойников, хотя зло, причиняемое ими, только второстепенное, и мы не хотим защищать религии! Не обязаны ли мы защищать ее от всякого посягательства, ее, которая служит основанием всему?» Однажды он узнал, что в Дамаске находится человек по имени Иосиф, сын Адама, разделявший заблуждения тех, которые приравнивают Бога к твари и стараются своей скромной внешностью приобрести последователей. Нуреддин немедленно позвал его к себе, посадил на осла и приказал водить по всему городу в сопровождении людей, бивших его по щекам, и глашатая, который кричал: «Так награждаются те, которые проповедуют заблуждение в деле религии». Затем он был навсегда изгнан из города.

История Атабеков.

Вильгельм Тирский
ПАЛЕСТИНА В ПРАВЛЕНИЕ АМАЛЬРИКА И БАЛДУИНА IV: ВОЙНЫ С САЛАДИНОМ
1163-1184 гг. (между 1170 и 1184 гг.)

ВИЛЬГЕЛЬМ ТИРСКИЙ (GUILELMUS TYRIUS. 40-90-е гг. XII в.). Канцлер короля Иерусалимского Амальрика, архиепископ Тирский (cancellarius regis Amalarici, archiepiscopus Tyrius) Вильгельм принадлежит к числу первоклассных историков эпохи Крестовых походов. Но жизнь самого Вильгельма Тирского не нашла себе биографа ни в его современниках, ни в ближайшем к нему потомстве, и потому всем, что мы о нем знаем, мы обязаны его же собственным указаниям, рассеянным отрывочно по его сочинению. Французы и немцы оспаривают друг у друга честь и называют Вильгельма Тирского своим соотечественником, но в прологе к своему сочинению наш автор ясно называет Палестину своей родиной, а его продолжатели говорят прямо, что он родился в Иерусалиме. Из слов самого же Вильгельма Тирского можно заключить, что он родился в начале 40-х гг. XII столетия, потому что в книге XIX, гл. 4 он говорит, что во время развода короля Амальрика с Агнесой, следовательно, в 1162 г., он был за морем, на Западе, где занимался науками (ср. пролог к книге XVI). Так как Парижский университет был в то время самой знаменитой школой, то позднейшие французские историки прибавляют, впрочем, в виде одной догадки, что он обучался именно в этом университете. После возвращения из Европы в Палестину Вильгельм Тирский приобрел расположение короля Амальрика и благодаря тому получил в 1167 г. звание архидьякона города Тира (XV, 1). Каковы были отношения нашего автора с королем, видно из того, что в Том же году Амальрик отправил его в Константинополь к императору Мануилу для заключения наступательного союза против египетского султана (XX, 4). Вскоре после того Вильгельм Тирский разошелся со своим архиепископом и в 1169 г. ездил в Рим с жалобой на него (XX, 18). После возвращения его из Рима Амальрик, уважавший Вильгельма как отличного ученого (XIX, 3), поручил ему воспитание (в 1170 г.) своего 9-летнего сына Балдуина (XXI, 1), который после вступления на престол в 1173 г. сделал его своим канцлером (XXI, 5), а в 1174 г. народ и духовенство избрали его архиепископом города Тира. В 1177 г. Вильгельм ездил в Италию по делам своей церкви и присутствовал на Латеранском соборе (XXI, 26). На обратном пути он заехал в Константинополь, где государственные дела удержали его на 7 месяцев, так что он возвратился на родину только в 1179 г. (XXII, 4). Этим ограничивается все, что мы можем знать о жизни одного из замечательнейших средневековых писателей; но и этого достаточно, чтобы судить о степени авторитета писателя, который не только вырос и жил в стране, история которой излагается им, но и занимал высшие государственные должности, ставившие его в близкое соприкосновение к людям и событиям. Дальнейшая его судьба нам мало известна и сохранившиеся известия полны противоречий. Один из позднейших его продолжателей рассказывает, что он, вследствие ссоры с иерусалимским патриархом Ираклием, ходил в Рим судиться и был там отравлен подосланным медиком со стороны того патриарха; но если это справедливо, то смерть Вильгельма не могла быть позже 1184 г.; между тем после взятия Иерусалима Саладином он был в 1188 г. на съезде Филиппа Августа и Ричарда Львиное Сердце близ Жизора и проповедовал им Крестовый поход. Достоверно одно, что в 1193 г. на одной хартии подписался другой архиепископом Тирским, и, следовательно, Вильгельм Тирский мог умереть в начале 90-х гг. XII столетия.

По словам нашего автора, он написал по настоянию короля Амальрика два сочинения: историю арабов от Магомета до 1184 г., но оно не дошло до нас, и «Historia rerum in partibus transmarinis gestarum a tempore successorum Mahometh usque ad annum Domini» (1184 г.),; в поздних изданиях оно носит заглавие «Belli sacri historia, libri XXIII» и охватывает историю Иерусалимского королевства от 1100 до 1184 г. Первые 15 книг составлены автором по письменным документам и преданиям, а в остальных (XVI-XXIII) он излагает события по показаниям очевидцев и по собственному наблюдению. Как ясно из пролога к книге XXIII , автор, видя падение своего отечества и не желая говорить о таком печальном событии, хотел ограничиться первыми XXII книгами, но, по убеждению друзей, решился продолжать начатое; однако он успел окончить только первую главу XXIII книги и остановился на том, что заговорил о событиях 1184 г. Неизвестно, что помешало ему, но последовавшие вскоре взятие Иерусалима Саладином и путешествие автора на Запад в 1188 г. указывают на то, что политические события сделали невозможным спокойный труд литератора.

«История священной войны, в XXIII книгах» справедливо доставила автору титул князя историков Крестовых походов. К своему выгодному для историка общественному положению Вильгельм Тирский присоединил большую ученость, превосходно владел латинским языком, на котором и писал. Он жил в эпоху, когда стихли фанатизм и поэтическое настроение, а потому Вильгельм является свободным от предрассудков, отдает справедливость мусульманам, не щадит единоверцев и вообще говорит так, как необходимо было говорить тому, кто жил и писал не в эпоху геройского воодушевления, а почти накануне взятия Иерусалима Саладином. Надобно полагать, что он начал свое сочинение, если оно было писано по поручению Амальрика, около 1170 г., а закончил в начале 1184 г.

Издания: у Bongars в его сборнике писателей Крестовой эпохи «Gesta Dei per Francos» (Hanov., 1611, на с. 625-1044); «Recueil des historiens des Croisades, publie par les soins de l'Academie des inscriptions et belles lettres» (Par., 1841, t. I, vol. 1, 2; там же помещен старофранцузский перевод под заглавием «L'estoire de Eracles empereur et la conquest qe la terre d'outremer, c'est la translation de l'estoire de Guillaum arcevesque de Sur»). Переводы: немецкий Wilhelm Srzbisch of von Tyrus. Geschichte der Kreuzzuge und des Konigreiche Jerusalem, von E. u. R. Kaussler (Stuttg., 1840); франц. Guizot. Collect. XVI-XIX (Par., 1824).

История Вильгельма Тирского имела своих продолжателей, далеко уступающих ему во всех отношениях; они довели историю Палестины до 1275 г.; см. извлечение из одного из них, а именно Бернарда Казначея, ниже.

Начинается книга девятнадцатая*

I. После бездетной смерти государя Балдуина III, четвертого короля Иерусалимского из латин, его преемником по управлению Святой землей был государь Амальрик, его единственный брат, граф Иоппе и Аскалона, пятый латинский король; случилось же то в год от воплощения Господня 1163-й, 62 года спустя после освобождения любезного Богу города. Во главе Римской церкви стоял тогда владыка Александр, в третьем году своего папства; храм св. Воскресения управлялся владыкой Амальриком, девятым латинским патриархом, и был то четвертый год его управления; в св. церкви Антиохийской был владыка Эммерик, третий латинский патриарх города, в 20-м году своего патриархата; а св. Тирская церковь управлялась владыкой Петром, третьим латинским архиепископом со времени завоевания города, на 13-м году его архиепископства. После смерти брата Амальрика князья были не согласны относительно преемства в королевстве, и из этого несогласия возник опасный раздор. Но милосердие Господа поспешило на помощь в столь затруднительных обстоятельствах и указало лучшие меры к предотвращению зла; государь Амальрик, благоприятствуемый духовенством и народом, после устранения предложений другой партии, был внезапно помазан и коронован в храме св. Гроба вышеупомянутым владыкой патриархом Амальриком при содействии и в присутствии архиепископов, епископов и всех прелатов церкви, восемь дней спустя после смерти брата, 11 февраля, на основании права наследства. Амальрик по посвящении в рыцари и по облечении в оружие сделан был графом Иоппе, а впоследствии его брат, блаженной памяти государь Балдуин (III), с королевской щедростью подарил ему знаменитый город филистимлян Аскалон, завоеванный в его время и возвращенный, наконец, христианству, как о том мы рассказали подробнее в истории правления короля Балдуина. Государь Амальрик при вступлении на престол имел 27 лет от роду и правил 11 лет и 5 месяцев.

______________________

* Начало см. выше.

______________________

II. Это был человек большой государственной опытности и во всех своих делах обнаруживал ум и осмотрительность; его речь не была свободна, но не так, чтобы то можно было вменить ему в недостаток: она не имела только изящества вполне свободного слова. Но его мнения были лучше искусства других набирать и украшать слова. В обычном праве, которым управлялось королевство, он знал дело до мелочей и не имел себе подобного; своими умными и отличными судебными приговорами он превосходил всех князей королевства. В дни опасностей и затруднений, с которыми он встречался часто при своей беспрерывной борьбе с целью расширения государства, он был одинаково храбр и предусмотрителен и оставался непоколебимым с королевским спокойствием. Он не был учен и в этом отношении много уступал своему брату, но при живости своего характера, отличной памяти, любознательности и ревностном чтении всякий раз, когда ему позволяли государственные дела, он был для короля достаточно образован. Он умел задавать трудные вопросы и сам наслаждался разрешением задач. Особенно нравилось ему слушать чтение исторических книг; он твердо удерживал прочитанное в памяти и после рассказывал то верно и точно. Все его занятия были серьезны; он не любил ни театра (mimica), ни игры в кости, но зато охотно предавался соколиной и ястребиной охоте. В труде он обнаруживал постоянство и хотя был плотен и весьма толст, но обращал мало внимания на жар и стужу. Десятину платил церкви вполне и без задержания; в этом отношении он был совершенно евангельский человек. Обедню слушал ежедневно с благоговением, если болезнь или какое-нибудь другое препятствие не удерживало его от того. Ругательства и порицания, высказываемые против него явно или тайно, он переносил с большим терпением, даже и в том случае, если они были произносимы людьми ничтожными: он умел при этом делать вид, как будто не слыхал того, что ему пришлось услышать. В еде и питье был умерен и презирал невоздержанность в обоих случаях. К своим наместникам питал такое доверие, что во все время их управления не требовал отчета и не выслушивал жалоб на их неверность, что одни вменяли ему в порок, а другие хвалили, как доказательство чистого доверия. Но все эти дарования и преимущества затемнялись в нем одним недостатком: он был чрезвычайно молчалив и не довольно учтив в обращении. Дар приветливого разговора, которым государь, главным образом, выигрывает сердца своих подданных, был ему совершенно чужд. Редко с кем заговаривал он сам, если к тому не был вынужден или если кто не обращался к нему, и этот недостаток был в нем тем более заметен, что брат его владел в высшей степени даром привет ливой речи и располагающей разговорчивости. Также, говорят, он был слишком чувствен, что да простит ему милосердный Бог, и нарушал брачное право других. Сверх того, он сильно угнетал свободу церкви и истощил ее имущество большими и насправедливыми поборами, так что она в его управление опустела, и вынуждал ее обременять себя сверх сил долгами. Он был более сребролюбив, нежели то прилично королевскому достоинству, и допускал совращать себя подарками со строгого пути правды. Впрочем, он старался извинить свою корысть и часто говаривал мне в дружеской беседе, что каждый князь и в особенности король должен остерегаться не растратить своих денег, и именно по двум причинам: ибо, во-первых, если что-нибудь имеет владетель, то и имущество его подданных в безопасности, а во-вторых, он должен иметь всегда в виду, что его государство может неожиданно впасть в крайность, причем на нем лежит обязанность быть в высшей степени щедрым и не щадить ничего, чтобы всякий мог видеть, что он сберегал богатства не для себя, а для своей страны. Что он выполнял такую свою обязанность, того не могут отвергать даже его враги, ибо в минуту государственной опасности он не щадил ни денег, ни личных условий и трудов, но имущество его подданных не наслаждалось особой безопасностью, и для истощения его он пользовался самым ничтожным предлогом.

III. Его тело было так пропорционально в своих частях, что он был выше людей среднего роста и ниже таких, которые были чрезвычайно длинны. Лицо его было красиво и обличало достоинство князя даже тем, которые его не знали. Глаза имели блеск и были средней величины; нос, как и у брата, умеренно орлиный; волосы светлые и откинутые назад. На подбородке и щеках превосходная густая борода. Но смех его был неприличен, ибо при этом ходило все его тело. Всего охотнее он беседовал с умными и рассудительными людьми, которые видели чужие страны и знали их обычаи. Я припоминаю теперь, как однажды, когда ему случилось заболеть в земле города Тира от ничтожной и неопасной лихорадки, он призвал меня, чтобы в свободные часы от лихорадки беседовать со мной; мы имели большой разговор, и я успел к его удовольствию разрешить несколько вопросов, предложенных им мне, так удовлетворительно, как то было возможно в промежутки припадков. Между такими вопросами был один, который мне причинил большую внутреннюю тревогу, отчасти потому, что это был вопрос совершенно новый и касался предмета, которому не следует быть вопросом, ибо это есть дело непоколебимой веры, и также потому, что мой дух возмутился тем, что православный князь, сын православного, не имеет твердого убеждения в деле столь ясном и питает в душе сомнение. А именно: он меня спросил, существуют ли, кроме учения Спасителя и его святых последователей, в котором он не сомневается, другие доказательства, ясные и убедительные, необходимости будущего воскрешения мертвых. Пораженный новизной вопроса, я отвечал: «В учении нашего Господа и Спасителя и во многих местах Евангелия указано ясно на будущее воскрешение плоти перед Страшным судом, на котором он будет судить живых и мертвых; избранные наследуют царство, приуготованное им от начала света, безбожные же отойдут в вечный огонь, назначенный дьяволу и ангелам его». Далее я говорил, что в этом отношении для нас достаточно уверения св. апостолов и отцов Ветхого Завета. На это король отвечал: «Во все это я верую твердо, но желал бы иметь другие доказательства, которыми я мог бы убедить в другой жизни по смерти и в будущем воскрешении таких, которые то отрицают и не признают учения Христа». Я отвечал: «Возьмите на себя роль такого лица, а мы постараемся что-нибудь сделать». — «Хорошо», — говорил он. — Я: «Веришь ли ты, что Бог правосуден?» — Он: «Верую, и ничего нет несомненнее этого». — Я: «Не должен ли тот, кто правосуден, воздавать добром добро и злом зло?» — Он: «Конечно». — Я: «Но в настоящей жизни так не бывает, ибо иногда добрые люди в этой жизни испытывают одни несчастья и неудачи, а злые постоянно блаженствуют, и тому мы видим ежедневные примеры». Он: «И это справедливо». Тогда я продолжал: «Такое воздаяние будет иметь место в будущей жизни, ибо невозможно Богу не быть правосудным судьей; а в таком случае необходимо воскрешение плоти и другая жизнь, в которой каждый за добрые или злые дела, содеянные им здесь, получит награду или наказание». На это отвечал он: «Это мне чрезвычайно нравится; ты уничтожил во мне всякое сомнение». Такие и подобные беседы доставляли ему большое удовольствие. Но возвратимся к начатому. Тело его было необыкновенно жирно, так что он имел женскую форму груди, выдающуюся до пояса; но остальные части тела были устроены природой лучше, так что он казался весьма красивым. А что в еде он был весьма умерен и в питье воздержен, этого не могут отвергать и его враги.

IV. Амальрик, еще при жизни брата и во время его счастливого управления, женился на дочери графа Эдесского, Иосцелина Младшего, Агнесе; она при жизни брата родила ему двух детей, а именно — сына Балдуина, которого дядя воспринял от купели, и следовавшую за ним дочь, которая получила имя Сибиллы по имени графини Фландрской, сестры ее отца и короля. Но объявив свои наследственные права на престол после смерти брата, Амальрик должен был развестись с Агнесой, ибо он женился на ней против воли патриарха, блаженной памяти Фулько, а патриарх был против их брака, ибо они находились в четвертой степени родства, как то впоследствии было доказано публично перед лицом церкви их общими родственниками. А именно, родственники их обоих, сообразно предписаниям церковного права, в присутствии владыки патриарха блаженной памяти Амальрика и владыки Иоанна, кардинального пресвитера церкви Иоанна и Павла, и легата апостольского престола дали личную клятву, что дело было так, как объявлено, и на основании того им был дан развод, уничтоживший брак. Но при этом сделано было условие, что дети их остаются законными и сохраняют полное право отцовского наследства. Впоследствии, интересуясь всем этим, я тщательно исследовал, в какой степени родства они состояли: в то же время, когда это происходило в Иерусалиме, я еще не возвращался из школы, а находился за морем, удерживаемый изучением наук. Наконец, мы узнали, как было дело, от госпожи Стефании, аббатиссы церкви святой Марии Старшей (Maria Majoris), находящейся в Иерусалиме перед храмом св. Гроба. Эта благочестивая и, как по своему происхождению, так и по своим нравам, благородная женщина была дочерью государя Иосцелина Старшего, графа Эдессы, и сестры государя Рожера, сына князя Антиохийского Ричарда, а потому она, несмотря на преклонный возраст, знала это дело весьма точно. Родство было следующее: великий муж, государь Балдуин Буржский, второй латинский король, о жизни которого, нравах, счастье и несчастье мы говорили подробнее в истории его правления, и государь Иосцелин Старший были сыновьями двух сестер. Балдуин был отец королевы Милизенды, и ее сыновья, государь Балдуин III и государь Амальрик, сделались королями. Сыном же Иосцелина Старшего был Иосцелин Младший, от которого родились: вышеупомянутая госпожа графиня Агнеса, сделавшаяся против закона женой государя Амальрика, и Иосцелин III, ныне королевский сенешаль и дядя государя короля Балдуина (V), который правит в настоящее время (1185 г.).

Конец этой главы посвящен описанию последующих браков, в которые вступала Агнеса после развода с королем. Затем автор приступает к изложению деяний Амальрика; но так как вся политика нового Иерусалимского короля была направлена в первый раз на завоевание Египта, овладение которым могло бы обеспечить лучше всего иерусалимское королевство, то потому автор в двадцати главах (от V до XXIV), описывает подробно политическое и географическое состояние Египта: внутренние смуты в Египте и умерщвление калифа дали повод Амальрику вмешаться в дела этой страны; одна сторона, во главе которой стоял инсургент Савар, пригласила Амальрика, обещая ему платить ежегодную подать; другая же искала помощи у Иуреддина, успевшего к тому времени овладеть Дамаском. Нуреддин отправил в Египет войско под начальством Ширку (у латинских писателей — Сиракон); но призвавший его султан был уже убит, Савар захватил власть в свои руки, а в союзе с Амальриком, встретив Ширку на берегах Нила близ Каира, принудил его удалиться в степь. После 3 дней преследования Амальрик нагнал Ширку в степях в субботу, накануне того воскресенья, когда поют: «Радуйся, Иерусалиме», 1167 г.

XXIV. После того (то есть когда крестоносцы нагнали турок в пустыне), не имея много времени думать, они совещались поспешно, что делать в такую решительную минуту, требовавшую всякого благоразумия и отваги, и по всеобщему согласию определили отважиться на бой с неприятелем. Но численность с обеих сторон была неодинакова, ибо Сиракон (Ширку) имел с собой 12 тысяч турок, из которых 9 тысяч имели шлемы и панцири, остальные же три были вооружены только луками и стрелами, и сверх того у него было 10 или 11 тысяч арабов, снабженных своим обычным оружием — копьем. Наша же конница состояла всего из 374 человек, не считая египтян, людей слабых и ничтожных, которые более мешали, нежели приносили пользу. Сверх того, у наших были легковооруженные всадники, называемые туркополами, но сколько их было, не знаем; слышали же мы от многих, что они в день той великой битвы большей частью оставались бесполезны. Когда наши узнали о близости неприятеля и неприятель проведал о прибытии наших, полки были расставлены в надлежащий порядок, люди, более опытные в военном деле, увещевали других, давали наставления новичкам и старались, напоминая о победе и бессмертной славе, разжечь сердца своих сподвижников. Место, где должно было произойти сражение, находилось на границе степей и обработанной земли и было весьма неровно: песчаные холмы и долины перерезывали его, так что нельзя было заметить ни наступавших, ни отступавших. Называлось же оно Бебен, что означает: ворота, ибо те холмы затрудняли проход, и отстояло на 10 миль от Ламонии, по ее названию некоторые обозначают сражение того дня. Между тем и неприятель не терял времени, и, расставив войско в боевой порядок, занял холмы справа и слева, нашим же трудно было напасть на них, ибо те холмы были круты и состояли из рассыпавшегося песка. Отряд Сиракона стоял в середине, а другие — по сторонам его. Дело пришло к тому, что вступили врукопашную, и наши, составлявшие королевское войско, бросились единодушно на отряд Сиракона, опрокинули неприятеля и разбили его. Си-ракон же, преследуемый нашими, обратился в бегство. Вместе с тем Гуго Цезарейский напал на отряд, предводительствуемый племянником Сиракона, Саладином (Salahadinus); но его не поддержали свои, и он попался в плен вместе со многими другими; еще больше было убитых. При этом пал благородный и отважный муж Евстафий Шоми из Понта. Воодушевленные счастьем такой победы, другие турецкие полки соединились вместе и, напав на ту часть наших, которой было вверено охранение обоза, рассеяли ее и побили. При этом пал мужественный, доблестный и благородный юноша, государь Гуго из Креоны, родом сицилиец. Когда этот отряд был рассеян и большей частью погиб, спасшиеся от меча искали спасения в бегстве. Неприятель же беспрепятственно овладел обозом и увез его с собой. Между тем разделенные отряды рассыпались там и сям по небольшим долинам, где борьба продолжалась отдельными схватками, в которых то наши, то враги одерживали верх. Таким образом, только сами принимавшие лично участие в сражении знали, как идет дело, и кроме них никто не мог ничего видеть. Битва оставалась долго нерешительной, и побеждали то одни, то другие, не зная, что происходит в других местах. Среди такого боя был тяжело ранен и наш достопочтенный брат, государь епископ Вифлеемский Радульф, занимавший место королевского канцлера, которое позже я наследовал; он потерял при этом весь свой обоз. Таким образом, битва оставалась долго нерешительной, и нельзя было сказать с точностью, кто победитель. Когда день склонился к вечеру и наступившая ночь призывала рассеявшихся к отступлению, все остававшиеся на свободе поспешили к своим, и наши, отыскивая ревностно короля, сошлись с разных сторон вместе. Государь король остался победителем на том месте, где он сам сражался; другие же в различных пунктах, где они пытали свое военное счастье, имели одни удачу, другие неудачу; и никто с обеих сторон не одержал решительной победы. Король с немногими из своих отступил на одну возвышенность и, водрузив свое знамя, чтобы тем собрать рассеявшихся, ожидал их прибытия. Когда они соединились, то увидели, что неприятель, побивший и взявший в плен ту часть нашего войска, которая защищала обоз, стоял в беспорядке на двух холмах, и нашим не было другой дороги к отступлению, как между этих холмов. Построившись, они и пошли тихим шагом посреди неприятелей, стоявших справа и слева, и враги, видя такую решимость, не осмелились ничего предпринять. Так проходили они сомкнутыми рядами: храбрейшие и лучше вооруженные окружали со всех сторон остальных; наконец они прибыли к реке и благополучно перешли вброд. Всю эту ночь наши отступали по той же дороге, по которой пришли. Явившись в Ламонию, они нашли там Гергарда из Пути и Магаду, сына султана, которые занимали с 50 всадниками и сотней туркополов противоположный берег, чтобы встретить неприятеля, если он захочет переправиться через реку. Встреча с ними была особенно приятна государю королю, ибо он опасался, что неприятель найдя их разделенными, может напасть на них на том или другом берегу. Он заботился также и о пехоте, которая оставалась позади, и боялся, чтобы неприятель не напал на нее врасплох. Таким образом, он прождал прибытия армии у вышеупомянутого города три дня, а ею начальствовал мудрый и благородный Иосцелин Самосатский. Наконец, в четвертый день наши мало-помалу собрались, и пехота соединилась с остальными; тогда, продолжая свой путь, они прибыли в Каир (Cahere), где и разбили свой лагерь у моста, перед Вавилоном. Сделав там смотр, они увидели, что им недостает ста человек; у неприятеля же, говорят, пало до 1500 человек.

XXV. Между тем и Сиракон, собрав также своих, прошел тайно от наших через степи в Александрию, которую ему сдали жители. Едва дошли о том первые слухи до короля, он созвал своих князей, равно султана, его сыновей и благородных египтян для поспешного совещания, как должно действовать. После долгих споров, как то водится в подобных случаях, наконец, определили, так как Александрия снабжается съестными припасами только на кораблях из верхних стран Египта и сама не производит хлеба, то поставить на реке сторожевой флот, чтобы не было в Александрию никакого подвоза. Вслед за тем король потянулся со всей армией в ту сторону и раскинул лагерь между Торговой и Деменегутом, местечком, отстоявшим от Александрии на 8 миль. Оттуда он разослал лазутчиков по окрестным и даже по отдаленным странам высматривать и разведывать в пустыне, чтобы никто не проник в город для помощи осажденным или не вышел из города для призвания войск. В то же время флот преграждал всякому дорогу или, по крайней мере, не пропускал никого без тщательного осмотра. По прошествии месяца, как город не получал подвоза съестных припасов, народ стал жаловаться на недостаток пищи. Сиракон, видя это и опасаясь погубить голодом своих вместе с прочими, оставил в городе Саладина, дав ему около 1000 всадников, а сам ночными переходами прошел по пустыне, мимо лагеря наших, и появился в верхних частях Египта, откуда незадолго перед тем пришел. Когда король узнал о том, он деятельно начал преследовать его и, таким образом, дошел до Вавилона. Уже все войско было готово пуститься в дальнейший путь, как к королю явился неожиданно благородный и могущественный египтянин Бенекарселле и объявил ему, что Александрия находится в крайности и что у него в городе есть влиятельные родственники, управляющие гражданами; народ же, мучимый голодом, легко согласится на все, и потому город можно без всякого труда сдать вместе с башнями во власть короля. Король, узнав о том, спросил князей, что они думают о всем этом, и, наконец, все вместе с султаном согласились возвратиться к Александрии и с обоими войсками осадить город.

Следующая глава, XXVI, посвящена историческому описанию Александрии и рассуждению о ее торговом значении, а в главе XXVII описаны подробности самой осады, сопровождавшейся обыкновенными в то время приемами военного искусства, и описание которых мы часто встречали у нашего автора выше; жители, считая турецкий отряд Саладина, запершийся в городе, виновником своих бедствий, решились сдаться; почему Саладин, опасаясь измены, просил своего дядю поспешить с помощью. В главе XXVIII говорится о мерах, которые принял Сиракон для спасения своего племянника: он отправил к королю своего племянника Гуго Цезарейского с предложением мира на условиях разменяться пленными, снять осаду в Александрии и дать ему свободный проход назад в Азию.

XXIX. Когда государь Гуго выслушал все это (мирные предложения Сиракона), он, как человек умный и осторожный, обдумал дело со всех сторон, чтобы нисколько не сомневаться относительно пользы такого договора для наших; но при всем том, ну своего отправления и в собрании князей, на котором присутствовал султан и его дети, излагает условия мирного договора. Предложение было одобрено всеми, и все полагали, что нисколько не будет противоречить славе короля и союзу, заключенному им с калифом (Багдадским), то, если город Сдастся во власть короля, осажденный неприятель и войско Сиракона, рассеянное по Египту, удалятся из страны, а наши пленные будут разменяны на неприятельских пленных. Султан Савар вместе с египетскими вельможами одобрил условия мира и был ими совершенно доволен, ибо он ничего и не желал, как чтобы его соперник и враг очистил государство. В заключение явился и государь Гуго, чтобы утвердить договор и покончить дело.

XXX. После того глашатаи возвестили всему войску, что война окончена, и Александрия не должна быть более тревожима. Тогда жители, истощенные продолжительной осадой и радуясь заключению мира, вышли из города и ходили на свободе, после того как столь долгое время находились взаперти, чтобы рассеяться от скуки. Имея теперь открытое сообщение, они старались также подкрепить свое истощенное тело пищей, которую находили, и восстановить погасавшие в них жизненные силы. Их радовало дружеское обращение с ними того войска, которое еще недавно выражало к ним ненависть и наводило ужас, и они весело беседовали с теми, которые накануне угрожали им смертью и погибелью. И наши не замедлили отправиться в город, исходили все, осмотрели улицы, ворота и стены, чтобы, возвратившись домой, рассказать что-нибудь своим и занять их чудесными историями. Над этим знаменитым городом возвышается башня изумительной высоты, называемая Pharas (фар, маяк) и служащая при помощи зажигаемых на ней огней руководной звездой для незнающих местности во время ночного плавания. Александрия лежит не у открытого моря; подход к ней весьма опасен и путь неверен; вот почему на башне всегда содержится огонь на общественный счет, чтобы подходящие корабли могли избежать угрожающих им опасностей и избрать надлежащий путь. На этой-то башне было водружено в знак победы знамя государя короля, и то, что сначала было известно немногим, узнали все. Те, которые остерегались при первых переговорах доверять нашим, видя этот верный знак мира, не боялись более наших и были вполне убеждены, что наши не имеют враждебных замыслов. Они удивлялись в особенности тому, что такое множество жителей и чужеземных войск, с верностью защищавших город, были заключены в стенах столь небольшим войском и столь постыдно принуждены к сдаче. Наши имели едва 500 конных и 4 или 5 тысяч пеших людей, между тем как у осажденных было более 50 тысяч способных носить оружие.

XXXI. Таким образом, Саладин оставил город и перед своим удалением провел некоторое время в лагере у государя короля, давшего ему стражу для почета и ограждения от обид, которые могут быть нанесены ему дерзкими людьми. Между тем султан при нении и звуках труб, тимпанов и других музыкальных инструментов, сопровождаемый кликами войска, вместе со свитой и бесчисленной прислугой прошел в триумфе через городские ворота, навел великий страх на граждан, одних осудил, других оправдал, исследовал проступки всех и воздал каждому по его заслугам. Наконец, приговорив жителей к известному денежному штрафу, он поставил людей, которые должны были заведовать сбором податей и налогов и наблюдать, чтобы жители не уклонялись от своих обязанностей. Собрав, таким образом, огромную сумму, он передал управление городом доверенным людям и со славой возвратился в лагерь. Наши же изготовились в обратный путь, а те, которые пришли на кораблях, запаслись в дорогу и радостно отправились домой. Король сжег машины, приказал привести в порядок обоз и направился к Вавилону. Там он соединился с оставшимися и, после утверждения колебавшегося трона султана, изгнания неприятеля и возвращения своих пленных, прибыл в Аскалон 20 августа, в четвертый год своего правления, в год же от воплощения Господня 1167-й.

Кончается книга девятнадцатая.

Следующая книга, двадцатая, охватывает последние шесть лет правления Амальрика (1167-1173 гг.), проведенные им в новых и неудавшихся планах завоевать Египет в союзе с константинопольским императором; между тем Египтом успевает овладеть Сиракон, после смерти которого Саладин свергает калифа и подчиняет себе всю страну. Вследствие того последние годы жизни Амальрика были наполнены беспрерывными войнами с Саладином; в 1173 г. умирают друг за другом Нуреддин в Дамаске и Амальрик в Иерусалиме; этими событиями заключается последняя, ХХХШ, глава двадцатой книги.

Начинается двадцать первая книга

I. Шестым королем Иерусалима был государь Болдуин IV, сын блаженной памяти государя короля Амальрика, историю которого мы рассказали выше, и госпожи графини Агнесы, дочери графа Эдесского Иосцелина Младшего, о котором мы часто упоминали прежде. Когда государь Амальрик был призван на отцовский престол, он должен был, как то сказано выше, развестись с женой, преимущественно по настоянию блаженной памяти владыки патриарха Амальрика Иерусалимского, который в этом отношении следовал по стопам своего предшественника, владыки Фулько. Дело состояло в том, что они являлись близкими родственниками, как то было в действительности и чтб мы подробно объясняли в истории правления государя короля Амальрика. Его отец, заботившийся много о воспитании своего сына, поручил его мне, когда я был еще архидьяконом города Тира; Балдуину было тогда девять лет; отец с большими просьбами и обещаниями милостей убеждал меня просветить его науками. Когда он пребывал у меня и я употреблял все заботы на наставление его в науках, а равно и на образование нравов, как то приличествует королевскому сыну, случилось однажды, что благородные дети, окружавшие его, играли друг с другом и, что водится между шалунами, царапали в шутку ногтями по рукам, он один переносил все терпеливо, как будто не испытывал боли, хотя они его не щадили, между тем как другие криком выражали свою боль. Когда это повторялось и было доведено до меня, я сначала подумал, что это происходит не от его нечувствительности, а от терпеливости; но, призвав его к себе, чтобы убедиться в том лично, я открыл, что вся его правая рука действительно потеряла чувство, так что он нисколько не замечал, если ее щипали или кусали. Размышляя об этом, я припомнил слова мудрости: «Надобно быть уверенным, что член, потерявший чувство, далек от излечения, и тот болен опаснее всего, кто не подозревает своей болезни». Я дал знать отцу, который обратился за советом к врачам; но перевязки (fomentum), втирания и лекарства нисколько не помогли. Это зло, как обнаружилось после в течение его жизни, было началом неизлечимой болезни, о которой мы не можем и говорить без слез. Когда он достиг юношеских лет, то увидели, что он страдает ужасной проказой (morbo elephantioso), которая распространялась с каждым днем и поражала ему конечности и лицо до того, что приближенные не могли смотреть на него без глубокого сострадания. Несмотря на то, он делал хорошие успехи в науках и с каждым днем обнаруживал прекрасные способности, подававшие отличную надежду. По своему возрасту он был статен, искусен, по примеру предков, в верховой езде и управлении лошадьми, имел твердую память, любил поучаться в беседе, при всем этом был бережлив и нелегко забывал как добро, так и зло. Он походил на своего отца не только лицом, но и всей фигурой, обращением и разговором, его характер, как и отца, был живой, но речь растянутая; как и отец, он жадно слушал историю и всегда был готов выслушивать добрые советы.

II. Когда умер его отец, ему было едва 13 лет; у него была еще старшая сестра по имени Сибилла от одной матери, воспитанная в монастыре св. Лазаря в Визании у госпожи аббатиссы Иветы, тетки его отца. После смерти его отца князья королевства, как светские, так и духовные, собрались вместе, и по их единодушному желанию он был с приличной торжественностью помазан в короли и коронован в храме св. Гроба владыкой патриархом Амальриком Иерусалимским, блаженной памяти, при содействии архиепископов, епископов и других прелатов церкви 15 июля (1173 г.), в четвертый день после смерти отца. В то время во главе св. Римской церкви стоял владыка Папа Александр III, патриархом Антиохийским был владыка Эммерик, Иерусалимским — владыка Амальрик, Тирским — владыка Фридрих; Греческой империей управлял знаменитый и блаженной памяти государь император Мануил; Римской — государь Фридрих (I, Барбаросса), Францией — государь Людовик (VII), Англией — государь Генрих (И), сын графа Анжуйского Готфрида, Сицилией — государь Вильгельм II, сын государя Вильгельма Старшего; князем же Антиохии был государь Боэмунд, сын князя Раймунда, а графом Триполя — государь Раймунд Младший, сын графа Раймунда Старшего.

В следующих главах, от III до VI, автор представляет картину внутренних междоусобий в Иерусалиме по поводу споров за регентство при малолетстве короля; наряду с этим шло развитие могущества Саладина, который после смерти Нуреддина отнял у его детей Дамаск и таким образом со всех сторон окружил владения христиан. Вследствие всего автор остановился перед вопросом: что могло привести Иерусалим в такое печальное положение?

VII. Мне хочется при этом (автор только что окончил рассказ о том, как Саладин овладел Дамаском) сделать небольшое отступление от нити повествования не для бесцельной болтовни, но для того, чтобы поместить здесь несколько слов, которые не будут бесполезны. Часто спрашивают, и это обстоятельство поистине заслуживает вопроса: в чем заключается причина того явления, что наши отцы в небольшом числе могли не раз вступать в борьбу с превосходными неприятельскими силами и при помощи Божьей небольшая горстка наших разбивала огромные и несметные войска, так что христианское имя было грозой неведующим Бога язычникам, и Господь прославлялся в деяниях наших отцов; ныне же наши современники, напротив, побеждаются малочисленным неприятелем, и часто даже случалось, что они с сильнейшим войском ничего не могли сделать с неприятелем, уступавшим численностью, и даже были им побиваемы? Если мы подумаем об этом и тщательно рассмотрим наше положение, то прежде всего мы должны указать на ту причину, которая имеет отношение к Богу. Нашим отцам, этим богобоязненным и благочестивым людям, наследовали развращенные и порочные дети, которые преступают заповеди христианской религии и позволяют себе все, что им приходит на мысль; они худы и даже хуже тех, которые говорили своему Господу Богу: «Удались от нас: мы не хотим знать путей твоих» (Иов., 21, 14), и которых Господь справедливо лишил своей милости, ибо грехи их вызвали его гнев. Люди настоящего времени, и особенно на Востоке, таковы, что если бы кто захотел описать их нравы или, лучше сказать, их отвратительные пороки, тот пал бы под тяжестью работы и написал бы, по-видимому, вместо истории сатиру. Вторая же причина следующая: в старину, когда отправились на Восток те достопочтенные мужи, исполненные ревности о Боге и искренней веры, они были привычны к ратному делу, искусны в войне и опытны в употреблении оружия: восточные же жители, напротив, были усыплены продолжительным миром, к войне непривычны и рады спокойному состоянию. Потому нисколько неудивительно, что небольшое число наших справлялось с многочисленным неприятелем, одерживало верх и побеждало. Те, которые лучше нас знакомы с военным делом, знают также лучше нас, что продолжительная и непрерывная опытность на войне предпочитается грубой и непривычной силе. Третья причина, которая приходит нам на мысль, так же важна, как и предыдущая. Прежде каждый город (мусульманский) имел особенного владетеля, и все они, говоря языком нашего Аристотеля, не стояли один под другим и редко преследовали одинаковые цели, а гораздо чаще противоположные. Борьба с такими неприятелями, которые стремились к различному и даже противоположному и боялись друг друга, не была особенно трудна, ибо они не могли и не хотели соединиться для общей защиты и, опасаясь своих, не менее как и наших, не имели сил бороться с нами, Теперь же все соседние нам страны, по Божьему попущению, соединились в руках Одного (Саладина). В последнее время, еще на нашей памяти, наш жестокий враг Сангвин (Зенги), ненавидевший христианское имя, как чуму, отец недавно умершего Нуреддина, подчинил себе силой многие государства, покорил своей власти знаменитую и благородную столицу мидян, а именно Рагес, иначе называемый Эдессой, и убил всех жителей, находившихся в нем. Далее, сын его Нуреддин изгнал владетеля Дамаска и более изменой, нежели силой, покорил это государство, присоединил его к отцовскому наследству. Наконец, этот же Нуреддин при помощи Сиракона овладел древним и богатым Египтом, как мы подробно изложили то в истории правления государя Амальрика. Таким образом, говорим мы, все соседние страны соединились под властью одного и идут против нас по его мановению, как один человек, хотя, быть может, и неохотно; но там нет никого, кто бы думал различно и безнаказанно смел ослушаться своего господина. Всем этим теперь владеет Саладин, о котором мы говорили выше, человек низкого рода, из последней черни, но счастье подняло его на высшую ступень могущества. Из Египта и окрестных стран он получает бесчисленное множество лучшего и чистейшего золота, называемого obryzum, а из других провинций он набирает несметные полки конных и пеших людей, жаждущих его золота и которых легко привлечь, если имеешь много денег. Но возвратимся к нашей истории...

В остальных главах двадцать первой книги и в следующей, двадцать второй, автор излагает историю правления Болдуина IV от вступления его на престол до 1184 г.; все это время регент граф Триполи ведет постоянную войну с Саладином за Дамаск; но Болдуин, придя в возраст, удалил регента, хотя его болезнь принудила вручить государственные дела Гвидо Лузиньяну, за которого он выдал свою сестру Сибиллу, овдовевшую после смерти первого мужа, Вильгельма маркграфа Монферратского. Неспособность Гвидо и его честолюбивые замыслы заставили скоро Балдуина лишить своего зятя власти и объявить в 1183 г. королем своего племянника, Балдуина (V), сына Сибиллы от первого брака, которому было всего пять лет от роду. Всеми этими беспорядками пользовался Саладин, вторгаясь беспрерывно в королевство, и в 1183 г. осадил город Петру. Балдуин IV был вынужден снова обратиться к графу Триполя и поручил ему начальство над войском. Описанием осады Петры и удаления Саладина, вследствие прибытия туда графа Триполя, автор завершает свою предпоследнюю, двадцать вторую книгу.

Начинается книга двадцать третья

Пролог

Я имел намерение, дойдя до этого места (то есть до 1184 г.), отложить перо в сторону и покрыть молчанием ту историю, которую предпринял передать потомству, вследствие тех огорчений, которые мне причинили бедствия, начавшие поражать королевство чаще обыкновенного, даже беспрерывно. Нет человека, который мог бы без боли говорить о падении своей родины и крайнем положении соотечественников; напротив, людям свойственно, и это весьма натурально, стараться превознести свое отечество и гордиться славой своих. Но мне нечего восхвалять; я обязан писать о затруднениях и разнообразных бедствиях нашего сетующего отечества, которое может вызвать в нас одни жалобы и слезы. До сих пор (то есть до 1184 г.) мы описывали, как умели, знаменитые деяния отважных героев, которые в течение более 80 лет управляли страной на нашем Востоке и преимущественно в Иерусалиме, но теперь нам недостает мужества писать дальше, ибо мы должны приходить в ужас от своего настоящего, и можем только изумляться тому, что видим и слышим и что недостойно быть предметом песнопений какого-нибудь Кодра или Мевия. Между деяниями наших князей нельзя найти ничего, что мудрый счел бы достойным изображения, что читателю причинило бы радость и писателю сделало честь; мы можем применить к себе слова пророка: «Пастыри заблуждаются в законе, мудрые в совете, и пророки поучают неправде» (Иерем., 18, 18); на нас повторилось и то, что «каков народ, таковы и пастыри» (Ос, 4,9); к нам же могут быть отнесены и слова Исаи: «Голова больна, сердце утомлено, от головы до пят в нем нет ничего здорового» (Ис, 5,6). Мы достигли такой эпохи, что не можем вынести ни своей порочности, ни спасительных средств против нее, а потому за наши грехи неприятель получил над нами перевес, и мы, торжествовавшие прежде над ним и увенчанные пальмой побед, претерпеваем поражение почти при всяком деле, ибо мы оставлены Божественной благодатью. Вследствие всего этого мы считали лучшим молчать и предпочли оставить во мраке наши слабости, нежели выставлять их на свет для позора. Но те, которые желали, чтобы мы продолжили однажды начатый труд, и настоятельно убеждали описать состояние Иерусалимского королевства как в его счастливую эпоху, так и в эпоху бедствий, поставляли нам на вид для нашего поощрения пример красноречивейших историков, а именно Тита Ливия, который сообщает не только об удачах, но и о неудачах римлян, и Иосифа, который в длинном ряде книг описывает и знаменитые деяния евреев, и нанесенный им позор. Кроме этих писателей они ссылались и на примеры других, побуждая меня к продолжению труда; впрочем, убедить нас им было тем легче, что и мы сами хорошо знаем двойственность задачи историка: с одной стороны, он должен воодушевить потомство своим рассказом о счастливых деяниях, с другой — примером несчастной судьбы сделать их более осторожными в подобных же обстоятельствах. Долг историка — писать не то, что ему нравится, но то, что представляет время. В делах же человеческих и особенно во время войны мы видим постоянную превратность, и как не бывает постоянства в счастье, так и несчастье имеет свои светлые промежутки. Таким образом, мы дали себя уговорить снова предаться начатому нами труду и намерены теперь с Божьей помощью писать тщательно дальше, как мы уже начали, все, что представит нам грядущее время — и да будет оно благополучно, — если Богу будет угодно продлить наш век.

I. Между тем (то есть как Саладин принужден был оставить осаду города Петры), вражда между государем, королем и графом Иоппе (Гвидо Лузиньян) по неизвестным причинам возрастала с каждым днем, так что все видели ясно, что король ищет повода, на основании которого можно было бы расторгнуть брак графа с его сестрой (Сибиллой). Он часто ходил к патриарху и требовал от него назначить день, в который он мог бы подать жалобу на этот брак и объявить развод в его присутствии. Но граф, извещенный о всем том, возвратился из похода, оставил войско и, прибыв кратчайшей дорогой в Аскалон, дал знать оттуда своей жене, находившейся в Иерусалиме, чтобы она поспешила оставить город до прибытия короля и отправилась в Аскалон; иначе он опасался, что король, имея ее в своей власти, не согласится, чтобы она поехала к нему. Тогда король отправил вестника, приглашая графа к себе и возвещая ему о цели приглашения. Но граф, не желая являться, сослался на болезнь, которая ему препятствовала отправиться в дорогу. Так как он не являлся и на последующие приглашения, то король решил поехать сам и лично пригласить графа на суд. Прибыв туда в сопровождении некоторых из своих князей и найдя городские ворота запертыми, он по-стучал рукой троекратно; но никто не повиновался его приказанию, и потому исполненный справедливого негодования он возвратился назад на глазах всего городского населения, — которое, узнав о прибытии короля, собралось на стенах и башнях, чтобы посмотреть, чем кончится дело. Когда король направился оттуда прямо к городу Иоппе, он встретил, еще до прибытия на место, знатных граждан того места обоих сословий, которые отворили ему ворота и впустили без малейшего затруднения. Поставив там наместника, которому он поручил заботы о городе, он отправился в Аккон. Там назначен был всеобщий сейм (curia generalis), и, когда князья королевства собрались там в назначенный день, патриарх, который имел на своей стороне магистров ордена тамплиеров и госпиталитов, пал перед королем, ходатайствуя за графа и прося короля отложить свой гнев и примириться с ним. Но так как они не были услышаны, то оставили с досадой не только сейм, но и город. На этом же сейме князей было определено отправить послов к королям и князьям за Альпы с просьбой помочь христианству и королевству. Это дело должно было быть рассмотрено прежде всего, но патриарх прервал его своей просьбой о графе, как то было сказано выше, и вслед за тем в великом гневе удалился из Аккона. Когда граф Иоппе узнал, что король не обнаружил склонности к примирению с ним, то увеличил свою виновность новым и еще худшим поступком. Он отправился вместе со своим рыцарством к укреплению Дарум и напал на стан арабов, которые с позволения короля и в уверенности в его слове разбили палатки в той местности, чтобы пасти свои стада. Напав на них врасплох, он отнял у них их достояние и с богатой добычей возвратился в Аскалон. Когда король узнал об этом нападении, он снова собрал князей и поручил все управление государством графу Триполя, на храбрость которого и благоразумие он возлагал большие надежды. Этим расположением, по-видимому, он удовлетворил желание всего народа и большей части князей, ибо все были того убеждения, что единственным путем к спасению оставалось одно: вручить заботу о государстве графу.

Belli sacri historia, libri XXIII. Кн. XIX-XXIII.

← Первый крестовый поход

Третий крестовый поход →

Впервые опубликовано: История средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых: [1-3] / [соч.] М. Стасюлевича. — СПб. Тип. Иосафата Огризко. 1863-1865. — 3 т.

Михаил Матвеевич Стасюлевич (1826—1911) — русский историк и публицист, редактор журнала «Вестник Европы». Действительный статский советник.

История средних веков в её писателях и исследованиях новейших учёных под редакцией М.М. Стасюлевича

Том III. Эпоха крестовых походовКрестовые походы. 1096-1291 г.

Второй крестовый поход

На главную

Произведения М.М. Стасюлевича

СОДЕРЖАНИЕ

История Палестины до завоевания Иерусалима мусульманами. 1147-1187 гг.

Вильгельм. Св. Бернард и монастырь Клерво. 1090-1130 гг. (в 1140 г.)

Арнольд. Св. Бернард и Иннокентий II. 1134 г. (около 1155 г.)

Готфрид. Отношение св. Бернарда ко Второму крестовому походу. 1146 г. (после 1153 г.)

Одо Диогильский. Сборы ко Второму крестовому походу и путь Людовика VII до Никомедии. 1146- 1148 гг. (в 1148 г.)

Оттон Фрейзингенский. Второй крестовый поход (по рассказу очевидца)- 1147-1149 гг. (около 1158 г.)

Радевик. Слово современника об Отгоне Фрейзянгенском (около 1170 г.)

Никита Хониат. Поход Конрада III через византийские владения. 1146 г. (около 1218 г.)

Иоанн Киннам. Еще известие о походе Конрада III и Людовика VII. 1146 г. (в 1180 г.)

Поход Людовика VII через Малую Азию и Сирию до Иерусалима. 1146-1147 гг. (в 1180 г.)

Мишо. Осада Дамаска и окончание Второго крестового похода. 1148-1149 гг. (в 1811 г.)

Ибн-Алатир. Нурейдин. 1118-1174 гг. (около 1230 г.)

Вильгельм Тирский. Палестина в правление Амальрика и Балдуина IV: войны с Саладином. 1163-1184 гг. (между 1170 и 1184 гг.)

История Палестины до завоевания Иерусалима мусульманами1147-1187 гг.

Вильгельм СВ. БЕРНАРД И МОНАСТЫРЬ КЛЕРВО 1090-1130 гг. (в 1140 г.)

Глава VI посвящена рассказам о первых чудесах Бернарда, его благочестии и о том, как он успел уговорить свою замужнюю сестру оставить свет и удалиться в монастырь

Арнольд СВ. БЕРНАРД И ИННОКЕНТИЙ II 1134 г. (около 1155 г.)

Готфрид ОТНОШЕНИЕ СВ. БЕРНАРДА КО ВТОРОМУ КРЕСТОВОМУ ПОХОДУ 1146 г. (после 1153 г.)

Одо Диогильский СБОРЫ КО ВТОРОМУ КРЕСТОВОМУ ПОХОДУ И ПУТЬ ЛЮДОВИКА VII ДО НИКОМЕДИИ 1146-1148 гг. (в 1148 г.)

Пролог

Книга первая

Книга вторая

Книга третья

Книга четвертая

Оттон Фрейзингенский ВТОРОЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД (по рассказу очевидца)1147-1149 гг. (около 1158 г.)

Радевик СЛОВО СОВРЕМЕННИКА ОБ ОТГОНЕ РЕЙЗИНГЕНСКОМ (около 1170 г.)

Никита Хониат ПОХОД КОНРАДА III ЧЕРЕЗ ВИЗАНТИЙСКИЕ ВЛАДЕНИЯ 1146 г. (около 1218 г.)

Иоанн Киннам ЕЩЕ ИЗВЕСТИЕ О ПОХОДЕ КОНРАДА IIIИ ЛЮДОВИКА VII 1146 г. (в 1180 г.)

ПОХОД ЛЮДОВИКА VII ЧЕРЕЗ МАЛУЮ АЗИЮ И СИРИЮ ДО ИЕРУСАЛИМА1146-1147 гг.* (в 1180 г.)

Мишо ОСАДА ДАМАСКА И ОКОНЧАНИЕ ВТОРОГО КРЕСТОВОГО ПОХОДА 1148-1149 гг. (в 1811 г.)

Ибн-Алатир НУРЕДДИН 1118-1174 гг. (около 1230 г.)

Вильгельм Тирский ПАЛЕСТИНА В ПРАВЛЕНИЕ АМАЛЬРИКА И БАЛДУИНА IV: ВОЙНЫ С САЛАДИНОМ 1163-1184 гг. (между 1170 и 1184 гг.)

Начинается книга девятнадцатая*

Начинается двадцать первая книга

Пролог

На главную

Произведения М.М. Стасюлевича

История средних веков в её писателях и исследованиях новейших учёных
под редакцией М.М. Стасюлевича

Том III. Эпоха крестовых походов
Крестовые походы. 1096-1291 г.

История Палестины до завоевания Иерусалима мусульманами
1147-1187 гг.

Вильгельм
СВ. БЕРНАРД И МОНАСТЫРЬ КЛЕРВО
1090-1130 гг. (в 1140 г.)

Арнольд
СВ. БЕРНАРД И ИННОКЕНТИЙ II
1134 г. (около 1155 г.)

Готфрид
ОТНОШЕНИЕ СВ. БЕРНАРДА КО ВТОРОМУ КРЕСТОВОМУ ПОХОДУ
1146 г. (после 1153 г.)

Одо Диогильский
СБОРЫ КО ВТОРОМУ КРЕСТОВОМУ ПОХОДУ И ПУТЬ ЛЮДОВИКА VII ДО НИКОМЕДИИ
1146-1148 гг. (в 1148 г.)

Оттон Фрейзингенский
ВТОРОЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД
(по рассказу очевидца)
1147-1149 гг. (около 1158 г.)

Радевик
СЛОВО СОВРЕМЕННИКА ОБ ОТГОНЕ РЕЙЗИНГЕНСКОМ
(около 1170 г.)

Никита Хониат
ПОХОД КОНРАДА III ЧЕРЕЗ ВИЗАНТИЙСКИЕ ВЛАДЕНИЯ
1146 г. (около 1218 г.)

Иоанн Киннам
ЕЩЕ ИЗВЕСТИЕ О ПОХОДЕ КОНРАДА IIIИ ЛЮДОВИКА VII
1146 г. (в 1180 г.)

ПОХОД ЛЮДОВИКА VII ЧЕРЕЗ МАЛУЮ АЗИЮ И СИРИЮ ДО ИЕРУСАЛИМА
1146-1147 гг.* (в 1180 г.)

Мишо
ОСАДА ДАМАСКА И ОКОНЧАНИЕ ВТОРОГО КРЕСТОВОГО ПОХОДА
1148-1149 гг. (в 1811 г.)

Ибн-Алатир
НУРЕДДИН
1118-1174 гг. (около 1230 г.)

Вильгельм Тирский
ПАЛЕСТИНА В ПРАВЛЕНИЕ АМАЛЬРИКА И БАЛДУИНА IV: ВОЙНЫ С САЛАДИНОМ
1163-1184 гг. (между 1170 и 1184 гг.)