История средних веков в её писателях и исследованиях новейших учёных
под редакцией М.М. Стасюлевича

ГЕРГАРД (GERARDUS. XII в.). Викарий страсбургского епископа (Argentinensis Vicedominus) был отправлен Фридрихом Барбароссой в Египет, чтобы приветствовать Саладина по случаю смерти Нуреддина (1174 г.), которая открывала Сирию и Палестину честолюбию египетского султана. Составленные им заметки на пути попались в руки Арнольда, аббата Любекского, и были им помещены в его «Хронику славян» (см. о том ниже).

В 1175 г. Фридрих Барбаросса отправил в Каир Гергарда, викария страсбургского епископа, чтобы приветствовать нового султана на Востоке. Гергард на пути записал все, что ему удалось видеть или слышать; его записки попали в руки Арнольда Любекского (см. о нем ниже), который, составляя свою «Хронику славян», по литературному обычаю того времени вставил эти записки целиком в книгу VII, где они и образовали ее главу 10. Ссылаясь на Горация, который говорит, что цель поэта составляет не только полезное, но и приятное, Арнольд прерывает свой рассказ об основании епископства в Лифляндии, и желая позабавить своего читателя, утомленного серьезными предметами, переписывает в свою хронику вышеупомянутые путевые записки Гергарда, веденные им во время его поездки на Восток.

Все, что мне удалось во время моего путешествия (на Восток) по делам посольским увидеть или узнать из достоверных источников, я записывал всякий раз, когда находил что-нибудь редкое или новое и где бы то ни случилось: на земле, обитаемой людьми, на суше или на море. Я сел на корабль 6 сентября (1175 г.) в Генуе. Отплыв оттуда, мы проехали между двух островов, а именно между Корсикой и Сардинией. Эти острова отстоят друг от друга на 4 мили; оба они весьма красивы по гористому положению и своим долинам и обилуют всякими произведениями земли. На Корсике жители обоего пола добродушны, обходительны, гостеприимны, а мужчины отважны и воинственны. Напротив того, на о. Сардинии люди грубы, невежественны, дики, скупы и мужчины женоподобные и невидные; там встречается много волков. Море около Сардинии самое бурное и опасное. Сардиния имеет в длину и ширину протяжения на шесть дней пути и по климату весьма нездорова; напротив, Корсика — величиной всего в три дня пути, но страна весьма здоровая, за исключением местности, где протекает одна река, от воды котог рой умирает всякий, кто ее напьется, и даже птицы, пролетающие над ней, околевают.

Проплыв между этих двух островов, я прибыл в Сицилию. Этот остров имеет чрезвычайно здоровый климат; изобилует всякими произведениями природы, украшен долинами и горами, богат виноградниками, лугами и рощами, красивыми ручейками, источниками и реками; множество фруктов и красивых цветов; обтекающее его море образовало из него форму креста; для торговли положение Сицилии весьма выгодно, но она слабо населена. Этот остров имеет протяжения в длину и ширину шесть дней пути; на нем находится большое число городов.

Вблизи Сицилии, напротив нее, лежит еще один остров, Мальта, в 10 милях расстояния и населенный сарацинами. Мальта находится в зависимости от Сицилии.

Недалеко от Мальты есть и другой остров, Панталеон (Понтелеария). Население его сарацинское, не признающее над собой ничьей власти. Люди там грубы и дики и живут в пещерах. Если на них нападает сильное войско, то они удаляются со всем своим имуществом в пещеру и таким образом ищут спасения в бегстве, не имея возможности вступить в борьбу. Живут они более скотоводством, нежели земледелием, и весьма мало высевают хлеба.

Оттуда я прибыл после семи дней пути в какую-то варварскую страну, населенную арабами. Этот народ живет, не имея жилищ, под открытым небом, где найдется какое-нибудь пристанище. Они говорят, что для временного пребывания человека на земле, весьма короткого по сравнению с временем Божественного воздаяния, не стоит строить домов. Землю они возделывают мало и живут одним скотоводством. Женщины и мужчины у них ходят почти нагими; только посередине тело прикрыто куском плохого сукна. Вообще этот народ имеет жалкую наружность, до крайности беден, не имеет ни оружия, ни одежды, черен, безобразен и слабосилен.

Затем я ехал по морю 47 дней и видел на пути различные породы рыбы; например, одна рыба по глазомеру была длиной в 340 локтей. Видал я также рыб, которые летают над морем на расстоянии полета стрелы.

Наконец, я вошел в Александрийскую гавань, перед которой возвышается громадная каменная башня, указывающая морякам вход в нее. Так как Египет — плоская страна, то на башне горит огонь всю ночь; он обозначает собой для мореплавателей место гавани, чтобы спасти их от опасности. Александрия — великолепный город, украшенный зданиями, садами и с бесчисленным населением. В нем живут сарацины, иудеи и христиане; сам же город находится во власти вавилонского султана (Каирского). В прежнее время этот город был очень велик, как то показывают следы развалин. Он протягивался на 4 мили в длину и одну милю в ширину. С одной стороны его омывал рукав реки, проведенный из Евфрата (Нила); с другой же — к нему примыкало Великое море (Средиземное). Ныне же город теснится к морю, а от рукава Нила его отделяет большое поле: при этом следует заметить, что Евфрат и Нил — это одно и то же. В Александрии народ живет по своему обычаю. Климат там очень здоров, и я часто встречал столетних старцев. Город окружен плохой стеной, без рвов. Замечу, что одна гавань доставляет доходу с пошлин 50 тысяч золотых, что больше нежели 8 тысяч марок серебра. Люди самых различных наций посещают Александрию со своими товарами. Пресной воды нет в городе, кроме той, которую раз в год впускают водопроводами из Нила в цистерны (водоемы). Там находится много христианских церквей, и между ними церковь св. евангелиста Марка, за чертой стены нового города, расположенного на морском берегу. В этой церкви я видел 17 гробниц, наполненных костями и кровью мучеников, имена которых, однако, неизвестны. Я видел также и капеллу, в которой этот евангелист писал свое Евангелие, где он претерпел мученическую смерть и был погребен, и откуда венециане увезли его мощи. В этой же церкви избирается патриарх; там же его посвящают и после смерти хоронят. Христианская община в Александрии и доныне избирает своего патриарха, подвластного Греческой церкви. В этом городе стоял в прежнее время громадный дворец фараона, окруженный колоссальными мраморными статуями; следы его видны и до настоящего времени.

Мне показали, как Нил, вблизи Александрии, выступая из русла, разливается на небольшом пространстве по долине, продолжает некоторое время без всяких человеческих усилий и искусства стоять на месте неподвижно и потом сам собой превращается в самую лучшую и чистейшую соль. Нил обыкновенно каждый год выходит из берегов, заливает водой Египет и через то оплодотворяет его; дожди же в этой стране бывают весьма редки. Начало разлива происходит в половине июня, и вода остается в таком положении до Воздвижения св. Креста (14 сентября); а затем она начинает убывать до Богоявления (6 января). Замечательна та быстрота, с которой вода возвращается в свое русло. Где только земля показывается снова, поселянин немедленно обрабатывает ее плугом й сеет хлеб. В марте убирается жатва. Земля не рождает ничего другого, как пшеницу и ячмень, но отличной доброты. Овощи всякого рода, фрукты и коренья имеются свежими от дня св. Мартина (ноябрь) до марта. Овцы и козы в той стране мечут два раза в год и, по крайней мере, двух вместе. Я слыхал также, что там ослицы дают приплод от жеребцов. По всему Египту христиане живут и в городах, и в деревнях, но платят определенную дань королю Вавилонскому (египетскому султану). Почти каждая деревня имеет Христианскую церковь. Но население крайне бедно и ведет жалкую жизнь.

Надобно знать, что от Александрии до Нового Вавилона считается около 3 дней дороги сухим путем, а водой, по направлению от запада к востоку, ездят семь дней. Замечу при этом, что на свете существуют три города с названием Вавилон: один на р. Хобаре (ныне Кобур, река Месопотамии, впадающая в Евфрат), где правил Навуходоносор и где находится башня Бабель (то есть Ваала, или Бэла). Этот, ныне покинутый, город называется Старым Вавилоном и отстоит от нового на 30 дней пути. Есть еще один Вавилон в Египте на Ниле у подошвы горы и близ степей; там правил Фараон; этот Вавилон отстоит от Нового на шесть миль и также разрушен. Наконец, Новый Вавилон лежит в равнине на морском берегу. В прежнее время это был весьма значительный город, и до сих пор он не утратил своей важности и весьма населен, лежит в плодоносной долине, но посещается одними купцами. К нему часто подходят корабли из Индии, нагруженные пряностями, спускаясь по Нилу, а оттуда товары доставляются в Александрию. Хлеб и овощи разложены повсюду по улицам и переулкам.

В одной миле от Нового Вавилона, в степи, находятся две горы (так называет автор пирамиды), выведенные искусственно из громадных мраморных камней и плит — изумительная работа! Они отстоят друг от друга на полет стрелы, четырехугольной формы и одинакового объема как в ширину, так и в длину; ширина их равняется одному сильному полету стрелы, а в высоту они будут в два полета.

Далее, вблизи Нового Вавилона, на одну треть мили, находится другой значительный город, Каир, где находится резиденция султана, дворцы его и вельмож, а равно и казармы. Этот город, населенный войском, лежит на Ниле. Здания его весьма роскошны и стоят того, чтобы их посмотреть. Он окружен стеной и лежит среди прекрасных садов. В нем живут сарацины, иудеи и христиане, и каждая народность имеет свое богослужение. Христианских церквей много.

С милю от этого города находится бальзамический сад, занимающий собой около полудесятины. Бальзамное дерево равняется трехлетней виноградной лозе, а листья такие же, как у трилистника. Когда приспевает время в мае, дерево надрезается по способу, известному тем, которые ходят за ним. Вследствие того из дерева начинает сочиться каплями клейкое вещество, его собирают в стеклянные сосуды и держат так шесть месяцев, прикрыв сверху голубиным калом; потом его варят и очищают, после чего жидкость отделяется от густой массы.

Этот сад орошается источником и не допускает для своего употребления никакой другой воды. Заметим, что бальзам не растет нигде в целом мире, кроме этого места, К тому источнику удалилась некогда Св. Дева с нашим Спасителем, спасаясь от преследований Ирода, и долгое время укрывалась там, омывая в воде того источника пеленки ребенка, как то требовалось вследствие его человеческого естества. По этой причине и до настоящего дня этот источник пользуется у сарацин особым почтением, и всякий раз, когда они омывались в нем, они приносили с собой восковые свечи и курения. В день Богоявления туда собирается множество народа из окрестностей, чтобы окунуться в источник. Сарацины верят в то, что св. Дева зачала Иисуса Христа от ангела, родила и после пребыла девой. Но, говорят они, этот святой сын Девы был только пророком, и Бог чудесным образом взял его на небо с душой и телом. Они празднуют и его рождество, но отрицают то, что он сын Божий, что он был крещен, распят, умер и погребен. Далее, они уверяют, что не мы, а они следуют учению Христа и апостолов, ибо они обрезаны. Также они веруют в апостолов и пророков и чествуют некоторых мучеников и исповедников Христа.

В Каире находится старая и высокая пальма, которая, когда Св. Дева, проходя мимо нее с нашим Спасителем, хотела достать с нее плод, сама собой наклонилась и после снова выпрямилась. Сарацины, видя то, позавидовали Св. Деве и надрезали дерево в двух местах; но в ту же ночь дерево исцелилось и стояло по-прежнему; до сих пор на нем сохранились следы тех надрезов. Эту пальму сарацины считают святой и каждую ночь освещают ее лампадами. Есть много и других мест в Египте, где пребывала Св. Дева и которые чтятся и сарацинами, и христианами.

Нил, или Евфрат гораздо более Рейна; он вытекает из Рая, и никто не знает его источников; из письменных известий видно, что он протекает по равнине; вода в нем мутная и изобилует рыбой, которая, впрочем, нехороша. В Ниле живут гиппопотамы; они скрываются под водой и часто выходят оттуда. Крокодилов же — бесчисленное множество; они похожи на ящериц, снабжены четырьмя ногами и имеют короткую и толстую лапу. Голова крокодила имеет сходство с головой кабана, длинная и широкая, с огромными зубами. Крокодил любит выходить на солнце, и если встретит зверя или ребенка, то умерщвляет их.

Есть в Египте одна Христианская церковь, вблизи которой находится колодезь; круглый год он остается сухим, за исключением времени церковного праздника. Тогда вода поднимается в нем в течение трех дней так высоко, что ее хватает на всех христиан, собирающихся к торжеству. Но едва кончается праздник, как исчезает и вода.

В шести милях от Нового Вавилона, в степи, откапываются в одной горе квасцы, употребляемые для окрашивания валяльщиками; доход с того идет в пользу султана. В Египте изготовляются и индийские краски. Кроме того, Египет богат всякого рода птицами. Хотя по всей стране не существует ни золотой, ни серебряной, ни другой металлической руды, но жители ее богаты золотом. Там водятся и хорошие лошади; множество попугаев, они прилетают из Нубии. Нубия отстоит от Вавилона на 40 дней пути; это страна христианская; она имеет своего короля, подданные которого однако необразованны, и сама страна весьма лесиста. В Египте выводят цыплят от одной до двух тысяч в печке, при помощи огня, без наседки; это идет в пользу султана. Климат в Египте жаркий: дождь выпадает редко. Гора Синай лежит посреди степи в семи днях расстояния.

Сарацины верят, что дождутся рая на земле. Тот же рай, в который они вступают по смерти, имеет, по их представлению, четыре реки; одна течет вином, другая молоком, третья медом и четвертая водой. Там, говорят они, растут всякого рода плоды; там можно будет есть и пить все, что угодно, и каждый получает ежедневно новую жену; если же кто пал в сражении от руки христианина, то ему даются в раю каждый день девять жен. На мой вопрос, что делается с теми женщинами, которые были уже один день женой, никто не мог дать удовлетворительного ответа.

Египет богат всякого рода птицами и плодами, но вследствие религиозного запрещения беден вином; если бы оно возде-лывалось, то надобно заметить, что страна имеет все необходимые для того качества.

Из Вавилона я отправился в Дамаск по степям; путь этот совершается в двадцать дней, и во все это время я не встретил ни одного куска возделанной земли. Степь представляет то плоскую, то гористую песчаную почву; на ней растет только низкий кустарник, и то местами. Климат в этой степи чрезвычайно неровный: зимой очень холодно, а летом крайне жарко. Проезд по всей этой стране сопряжен с величайшими затруднениями, и дорога весьма неверная: ибо при ветре песок заметает ее до того, что ничего нельзя разобрать; только бедуины, проезжая часто по степи, и другие странники могут руководить путешественниками, как лоцманы на море. Замечу, что степь изобилует львами, страусами, кабанами, буйволами, ослами и зайцами. Вода встречается редко, через каждые четыре или пять дней. С одной стороны степь примыкает к Индийскому, а с другой — к Красному морю. На берегу последнего я провел две ночи. Я видел также те 17 пальм, где Моисей из рассевшейся скалы достал воду.

От горы Синая я странствовал еще два дня. Замечу, что еще никто на свете не исследовал протяжения и границ степей, так как они, подобно морю, не везде доступны. Оставив степь за собой, я увидел равнину, некогда населенную христианами, а теперь она вся опустошена и мало обработана, ибо лежит на границе христианских и сарацинских владений. В этой стране я встретил древний город Буссерентин (ныне Буссерет, древняя Бостра, столица идумеев, а впоследствии Римской Аравии), некогда населенный христианами, отстроенный из мрамора, всячески украшенный, и, как о том свидетельствуют развалины, весьма красивый город и привлекательный. Теперь же он населен сарацинами, весьма сузился, так что от него остался только один замок, чрезвычайно хорошо укрепленный.

Оттуда я прибыл в Дамаск, после трех дней пути через страну, населенную отчасти христианами, которые платят дань владетелю Дамаска. Дамаск весьма замечательный город с двойной стеной и красивыми башнями; он отлично укреплен, имеет проточную воду, источники, водопроводы извне, а внутри водой снабжены различные места и отдельные дома; его окружают со всех сторон цветники, огороды; на украшения издержано весьма много. Таким образом, жители имеют, и вне, и внутри воды сколько угодно, как в земном раю. Много есть христианских церквей и христиан; весьма много евреев. В окрестностях Дамаска имеется отличное вино. Климат очень здоровый; много людей преклонных лет. От Иерусалима пять небольших дней, а от Аккона — четыре.

В трех милях от Дамаска, в горах, лежит местечко, называемое Сайданейда. Оно населено христианами, у которых есть церковь, лежащая близ него в поле и посвященная преславной Деве Марии. В этой церкви и в принадлежащем ей монастыре служат Богу и Святой Деве 12 монахинь и 8 монахов. Там же я видел деревянную дощечку, в локоть длины и пол-локтя ширины, за алтарем, в стене у окошка, за железной решеткой. На этой доске был изображен некогда лик Святой Девы, ныне же чудесным образом изображение на дереве обратилось в плоть, и из него течет непрерывно благовонное масло, лучшее всякого бальзама. При помощи этого масла христиане, сарацины и иудеи часто освобождались от различных болезней, и замечательно, что это масло никогда не убавляется, несмотря на то, что им пользуются весьма много. До образа никто не смеет дотрагиваться, но смотреть дозволено каждому. Забота о хранении масла возложена на одного христианина; те, которые пользуются им с благоговением и верой в Св. Деву, отслужив при этом обедню, достигают всего, чего бы ни пожелали. К этому месту, в день зачатия и рождества Богородицы (9 декабря и 8 сентября), стекаются все сарацины той провинции вместе с христианами для молитвы и с величайшим благоговением представляют свои дары. Замечу еще: этот образ был изготовлен в Константинополе в честь Св. Девы и оттуда принесен патриархом в Иерусалим.

Около того времени случилось аббатиссе того монастыря посетить Иерусалим для молитвы; она, выпросив этот образ для своей церкви у патриарха, взяла его с собой. Происходило же все это в 870 году от воплощения Господня; но священное масло начало источаться из образа гораздо позднее.

Замечу еще: в области Дамаска, Антиохии и Алеппо живет в горах сарацинское племя, которое на своем языке называется гейссессины (ассасины), а у романских народов зовется людьми Горного Старца. Они не имеют никакой религии; едят сви ное мясо, несмотря на запрещение его сарацинской верой, и живут со всеми женщинами безразлично, не исключая матерей и сестер. Они населяют горы и считаются народом непобедимым, ибо имеют весьма крепкие замки. Земля их не плодородна, и они держатся скотоводством. У них есть свой повелитель, который держит в страхе всех соседних князей, как мусульманских, так и христианских, ибо он находит средство умерщвлять их удивительным образом. Вот как это делается у него. Этот князь имеет отличные замки, окруженные высокими стенами, через которые можно проникнуть только небольшой и заботливо охраняемой калиткой. В этих замках он воспитывает с малолетства сыновей своих простолюдинов и приказывает обучать их различным языкам: латинскому, греческому, романскому, сарацинскому и еще некоторым другим. Воспитатели внушают им с раннего детства и до совершеннолетия, что они обязаны, и словом, и мыслью, безотчетно повиноваться своему повелителю; в этом случае он, имея власть над живущими богами, доставит им все утехи рая. Иначе, учили их, они невозвратно погибнут, если вздумают в чем-либо противоречить его воле. И удивительное дело: они живут с детства в таком заключении в этих замках, что не видят никого, кроме своих воспитателей, и ничего другого не слышат, пока не позовут их к князю для совершения убийства. Представ перед ним, они получают вопрос, намерены ли повиноваться его повелениям, чтобы достигнуть рая. Тогда они отвечают, как их тому учили, бросившись, без дальнейших размышлений, ему в ноги и с величайшей ревностью, что они готовы исполнить всякое его повеление. Тогда он дает им золотой кинжал и посылает, чтобы убить какого-нибудь князя по его указанию.

Из Дамаска я прибыл через Тивериаду в Аккон после 4 дней пути, а оттуда в Иерусалим, из Иерусалима же в Аскалон. Это небольшой приморский город, отлично укрепленный стенами и рвами и весьма здоровый. Оттуда я возвратился степью через 8 дней назад в Вавилонию (Каир). При этом я видел одно место на дороге, покрытое на расстоянии целой мили каменной солью, и встретил множество диких ослов и буйволов.

Замечу, что в Агире (Эль-Арим) находится публичный дом разврата для содомитян. Жены у сарацин ходят под густым покрывалом и никогда не бывают в храмах. За ними строго присматривают евнухи, так что знатные женщины иначе не выходят из дома, как с разрешения своих мужей. Ни брат, ни другой родственник мужа или жены без позволения мужа не смеет посетить ее. Мужчины ходят в храм пять раз в день на молитву. Вместо колоколов они имеют глашатаев, по голосу которых все сходятся вместе. Благочестивые сарацины моются каждый час; они начинают с головы и лица, потом моют руки, пальцы, ноги, ступню и, наконец, спереди и сзади; после того идут на молитву и молятся не иначе как с коленопреклонением. Они верят в Бога, как творца мира, и говорят, что Магомет — святейший пророк и основатель их религии. К нему делают странствование сарацины, живущие вдалеке и вблизи. Также и другим основателям их религии они оказывают почтение.

Каждый сарацин имеет право жениться на 7 женах. Каждая жена на основании брачного договора получает известное содержание. Сверх того они живут по своему произволу со всеми рабынями и служанками, не видя в том никакого греха. Если раба родит ребенка, то получает свободу, и сарацин может по своей воле назначить наместником кого хочет из своих сыновей, будет ли он рожден свободной женой или рабой. Впрочем, многие сарацины так благочестивы, что имеют только по одной жене. Менее семи жен дозволяется иметь, но не более, зато можно, как я сказал, увеличивать число наложниц.

При этом следует подумать о неизмеримой благости Спасителя, который не оставляет своей любовью ни людей праведных, ни людей безбожных. Праведному, кроткому, благочестивому, боящемуся его заповедей, он доставляет в награду вечную жизнь и осчастливливает его высшим благом, которое он есть сам, и созерцанием своего величия; людям же безбожным, осужденным на вечные муки, он ниспосылает изобилие временных благ в здешней земной жизни. Вот вследствие чего те отверженцы (то есть мусульмане) пользуются лучшими землями, имеют в изобилии хлеб, вино и масло, украшаются богато в золото, серебро, драгоценные камни и шелк, утопают в благоуханиях и сладостях и не отказывают себе ни в чем, что приятно глазу. Над ними сбывается пророчество Исаака, который, благословив Иакова духовными дарами, сказал Исаву: «От тука земли будет дом твой и от росы небесные свыше: в этом твое благословение» (I, Моис, 27, 39, 40). Это же мы можем сказать словами самого Бога: «Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас: да будете сынами Отца вашего небеснаго; потому что он велит восходить солнцу своему над злыми и добрыми, и посылает дождь на праведных и неправедных» (Матф., V, 44, 45). И Давид сказал: «Неправедные будут счастливы на свете и приобретут богатства».

Помещено у Арнольда Любекского в «Chronica Slavorum» (VII, 10).

Яков Витрийский
СОСТОЯНИЕ ОБЩЕСТВА В ПАЛЕСТИНЕ ПЕРЕД ЗАВОЕВАНИЕМ ИЕРУСАЛИМА САЛАДИНОМ
1187 г. (около 1220 г.)

ТРИ КНИГИ
Восточной истории
622-1219 гг.

Пролог

Когда Господь, предложивший себя искупительной жертвой и взиравший в своем милосердном сострадании на великодушие и терпение христианской армии, сжалился над ее долговременными страданиями, разверз перед ней врата Египта и предал в ее власть знаменитый город Дамиетту (в 1219 г.), мы оставались после тоге, долгое время «восседая на берегах рек, которые, орошают царство Вавилона, и проливали там слезы, воспоминая о Сионе» (Псал. 136; 1); по причине своей малочисленности мы не могли идти вперед против неприятеля, превосходившего нас числом, и не осмеливались оставить города. Многие из наших, худея и томясь от скуки в эти дни, узнали своим собственным опытом, как справедливы слова Соломона: «Пожелания убивают ленивого, ибо его руки не хотят ничего делать» (Притчи, 21; 25); и слова пророка Иеремии: «Враги видели его (Иерусалим), и смеялись над его покоем» (Плач, 1; 7). Но я, помышляя о том, как пагубна потеря времени, о чем говорит и Соломон: «Муки и наказание злому рабу, пошлите его на работу, чтобы он не был праздным, ибо праздность научает всякому злу» (Эклес, 33; 28, 29), — я решился, вследствие размышления о Священном Писании, сдержать свой ум, всегда наклонный, подобно злому рабу, к делам суетным и бесполезным, и мысли которого были часто перепутаны, чтобы приковать его узами прилежного чтения и не позволить ему заблудиться в мечтах своей фантазии.

Так, воодушевленный желанием научиться чему-нибудь новому и неизвестному, я нашел различные книги в библиотеках греков, латин и арабов; случайно попались мне в руки рассказы о восточных царях, их битвах и деяниях. Эти занимательные писатели, превознося суетно высокопарными похвалами людей, о которых я намерен говорить, и занося тщательно в свои сочинения рассказы о их битвах, победах, богатствах, могуществе и прошлой славе, оставили потомству достопамятные произведения. Все это сильно воодушевило меня и вместе огорчило и опечалило; я упрекал своих современников за их небрежность и леность, ибо «сыны века сего умнее сынов света в своем роде» (Лука, XVI, 8): первые из них употребили столько рвения и трудов к тому, чтобы описать переходящие деяния людей осужденных. В наше же время напротив, не нашлось никого или, по крайней мере, нашлось очень мало людей, которые захотели бы рассказать и описать битвы, преславные победы и дивные дела Царя Небесного, на славу и хвалу того, кто один достоин хвалы и славы во все века. Действительно, у Товии (XII, 7) сказано: «Выгоду князя составляет то, чтобы хранить тайну князя, и славе Бога служит то, чтобы дела Бога были открыты и извещены всем»; а потому древние и святые отцы, имея всегда перед собой страх Господень и пользуясь дарованным им талантом, употребили все старания и все прилежание к тому чтобы, во славу Господа и в назидание людям своего времени и их потомства, описать чудные дела Иисуса Христа, как те, которые он удостоил совершить сам лично, так и те, которые он исполнил через посредство своих святых. Во многих книгах святые евангелисты рассказали деяния самого Христа, Лука — деяния апостолов, другие благочестивые люди — деяния и подвиги мучеников и исповедников, Иероним — жизнь восточных отцов, Григорий — западных отцов, Евсевий Александрийский оставил церковную историю, а другие мудрые люди передали нам historia tripartita и другие события, совершившиеся от начала церкви Господней. Но леность людей нового времени отказалась собирать вместе с апостолами крохи, падающие от трапезы Господа, и хранила глубокое молчание. Между тем и в наши дни Господь совершил дивные дела, достойные прославления и памяти людей, в Испании против мавров, в Провансе против еретиков (альбигойцев), в Греции против отщепенцев, в Сирии против... (пропуск в манускрипте), в Египте против сарацин, в отдаленнейших странах Востока против персов, ассирийцев, халдеев и турков. Потому я хочу рассказать о многочисленных и удивительных битвах нашего короля (Иерусалимского, Иоанна Бриення), и о славных победах, которые он одержал над своими неприятелями, чтобы никто не упрекнул меня в неблагодарности к нему. Я желаю лучше, как та бедная вдовица, положив три или четыре монеты в кружку Господню, лепетом своим воздать ему хвалу, нежели сохранить молчание и воздержаться от прославления его. В прежние времена при сооружении храма одни приносили золото, другие серебро, одни мед, другие шерсть гиацинтового цвета, пурпур, дважды крашенные сукна, тонкое полотно, а иные козью шерсть и овчину, каждый по своим средствам; так и я поручаю себя тому, кто смотрит более на намерение, нежели на результат, кто принимает в соображение не то, как сделано, но чем сделано, и кто сумеет извинить мою недостаточность, если я ему сделаю жертвоприношение не такое, какое желал бы, но какое мог.

Предмет, о котором я намерен рассуждать в этом сочинении, разделен мной на три книги.

В первой книге, очертив вкратце историю Иерусалима, я изложил в подробности дела Господа, которые он сподобил совершить в своем милосердии в странах Востока; я описал племена жителей, города и те местности, о которых, как я видел, упоминается всего чаще в различных писаниях; мне казалось это необходимым для большего уразумения обстоятельств, которые излагаются в них; а чтобы еще более расширить мой труд, я присоединил к тому подробности о многочисленных и различных особенностях этой земли.

Во второй книге, пробежав быстро историю новейших обитателей Востока, я перешел к рассказу о делах, которые совершил Господь в наши дни в странах западных; и описал главным образом различные ордена, как светские, так и духовные, и в конце книги приложил подробное рассуждение о порядке, обязанностях крестоносцев и пользе их пилигримства.

В третьей книге, возвратившись от истории Запада к Востоку, я начал с изложения событий, которые видел собственными глазами и которые Господь сподобил совершить, в своем народе и в войске христиан после Латеранского собора и до взятия Дамиетты. Да позволит мне Господь окончить эту книгу завоеванием Святой земли, обращением или истреблением сарацин и восстановлением Восточной церкви. Внимательный читатель увидит ясно сам, в какой степени мой настоящий труд может послужить хорошим примером для тех, которые сражаются под знаменем Христа, как он будет полезен для утверждения веры, преобразования нравов, опровержения неверных, замешательства нечестивых, наконец, для того, чтобы воздать хвалу людям добрым и побудить других следовать по их стопам.

Первая книга

В начале этой книги, после краткого очерка древнейших судеб Палестины, от Авраама до Магомета, автор останавливается несколько на последнем и затем прямо переходит к истории Крестовых походов. Но он говорит весьма коротко о самих событиях и обращает особенное внимание на цветущее положение Иерусалимского королевства в первые годы его существования, затем, приблизившись к концу XII в., рисует мрачными красками то глубокое падение нравов самих завоевателей Палестины, которое было главной причиной поражения христиан и утраты ими Иерусалима в 1187 г.

Между тем, как виноградник Господа (Иерусалимское королевство) распространял от себя (в начале своего существования) сладкое благоухание до концов земли, древний змей, ядоносный дракон, враг человеческого рода, не мог долго переносить этих сладких благоуханий: видя преобразования, совершенные в восточных странах десницей Всевышнего, видя, как святая церковь делает во всем успехи, как распространяется богопочитание, как неверные смешны и христиане превознесены, как возобновляются чудеса, как повторяются дивные подвиги, как небесный огонь, в день святой субботы на Пасхе, нисходит в церковь Воскресения Господня, как народ благочестиво стекается для празднования славы Бога и восхваления его благодеяний, как неверные покрыты стыдом и верующие радуются о Господе; смотря на все это с завистью, укрывшись в новый мрак от столь сильного света и пораженный сердцем в своей злобе насмерть, дьявол начал отыскивать тысячи средств, придумывать всякие ухищрения, чтобы тайно разлить свой яд, разрушить виноградник Господень, «и посеять плевелы на поле Господнем, пока пастухи спали» (Матф., XIII, 25).

Первоначально дьявол не мог найти себе помещения в местах сухих и безводных, то есть посреди тех первых пилигримов, еще бедных, истощенных и утомленных продолжительными трудами; но наконец он увидел дом в полном спокойствии и свободным от всякой опасности, а людей, предавшимися праздности, живущими безопасно в своем новом обиталище, посреди увеличения сборов хлеба и масла, и наслаждающимися в крайнем изобилии всех земных благ; тогда дьявол, взяв с собой семь духов, более развращенных, чем он сам, вступил в тот дом с семью смертными грехами; и последовавшие события были горше предшествовавших, ибо язвы людей возобновились, их безумие породило порчу и гноение в ранах. Разжирев и растолстев, они сделались мятежными, и неправда этих безумцев вышла из среды их богатств и наслаждений. Господь их насытил, и они сделались прелюбодеями и предались разврату в домах погибших женщин; они разлились как вода; они пустились в погоню за своими пожеланиями; они не перелились из одного сосуда в другой; они разлеглись в своей грязи, как вьючное животное ложится на свой помет; они заржали, как лошади, и каждый из них преследовал с яростным жаром жену своего ближнего. Огонь ниспал на них, и они более не видели солнца, ибо они обратили глаза к земле и сделались гордыми, заносчивыми, надутыми, наглыми, мятежными; раздирали друг друга и сеяли раздор между своими братьями; были злобны, преданы суеверию и святотатству, раздражительны и несправедливы, раздражены леностью и малодушием, ненасытны в своем корыстолюбии, согбенны от пьянства, отвратительны от разврата и мерзости, воры, похитители, убийцы, люди крови, предатели, не умеющие повиноваться ни своим родителям, ни своим старшим, без всяких привязанностей, без удержи, без всякого чувства сострадания, наконец, говоря словами пророка: «Проклятия, ложь, убийства, грабительства и прелюбодеяние наводнили этот народ, и кровь пала на кровь» (Ос, IV, 2). А потому и ад распахнулся широко; он приготовил помещение для всех преступлений и пороков и умножил свои нападения в бесконечность. Помыслы этих нечестивых людей были злобны во всякое время и извратили все пути на земле; всякая добродетель и всякое благочестие исчезли в такой степени, благодетельность до того застывала все более и более, и между человеческими сынами встречали так мало веры на земле, что с трудом можно было найти кого-нибудь, кто отличал мирское от священного и чистое от нечистого. Все были увлечены в пропасть и хаос; в них не было ничего святого с головы до ног, и каков был народ, таков был и священник.

И действительно, если начать с Господней святая святых, в то время, когда почти весь мир своими жертвованиями, приношениями и различными дарами сделался данником прелатов церкви и людей, живущих в орденах, пастыри «сами паслись», собирая шерсть и молоко овец, не заботясь нисколько о душах и подавая, напротив, своим подданным пример вероломства; эти откормленные кравы на горах Самарии перешли от бедности Христа к богатству, от его смирения к гордости, от его уничижения к тщеславию; они растолстели наследием Распятого, они обогатились и начали величаться, а между тем Господь сказал Петру: «Паси овцы моя», и мы нигде не видим, чтобы он сказал: «Стриги овцы моя». Таким образом, отыскивая своего, а не того, чего требует Иисус Христос, они сделались слепыми поводырями слепых и немыми псами, не умеющими лаять. Имея вход во святые святых для молитвы и ключ к познанию, они, однако, ни сами не входили туда и не позволяли того желающим: жалким образом страдая от проказы Неемановой (Царст., IV, 5,27), они сами устраивали повсюду по церквам скамьи продающих голубей и столы меновщиков, и могли сказать вместе с Иудой-предателем: «Что вы дадите мне, если я вам предам его?» Таким образом, все любили подарки и искали одной выгоды; отнимали ключи у Симона Петра, чтобы передать их Симону Волхву, предаваясь чрезвычайной роскоши, разжирев в постыдной праздности, они пользовались «не только крохами, падающими со стола господина», но даже целыми хлебами и вкуснейшими яствами, чтобы тем откармливать щенков, которых они имели от своих презренных наложниц и которые были презренны еще более этих последних.

Когда регулированное духовенство, заразившись ядом богатства, вознеслось чрезмерно и приобрело огромные владения, презирая своих старших, разрывая узы, соединявшие его с ними, и откинув эти узы далеко в сторону, оно сделалось неудобным для церквей и для прочего духовенства; ревнуя друг друга и обнося себя взаимно, к великому соблазну всего христианства, оно скоро перешло к публичной брани, открытой вражде и почти к схваткам, насилиям и борьбе не только на словах, но иногда даже на деле. Начав свое Вавилонское столпотворение и отделившись друг от друга в смешении языков, оно не только распалось между собой, но, образовав партии, сеяло раздор между другими. Конечно, большое число среди духовенства, питая лучшие намерения и состоя из людей справедливых и богобоязненных, соблюдало спасительные правила и святые учреждения своего ордена, насколько то было возможно среди вихря; подобно зерну в куче плевел и лилии между тернием, но, будучи исполнено уничижения, проникнуто и уязвлено до глубины сердца сильнейшей печалью, не дозволяло себе ходить на совет нечестивых, не останавливалось на пути грешников и не восседало на зачумленных ложах. Но нечестие злых и злонамеренных одерживало верх, и их неправда была обильна до того, что часто они не боялись допускать к божественному служению тех, на которых их прелаты наложили запрещение и анафему, так что те, которые должны были бы радоваться с радующимися и плакать с плачущими, одни могли торжествовать, между тем как другие бедствовали. Вследствие того могущественные узы церковной дисциплины ослабли; миряне и зачумленные люди смеялись над приговорами своих прелатов и презирали грозное правосудие духовного меча. Действительно, аббаты, приоры, монахи и их продажные и жалкие капелланы, отбросив всякий страх Господень, смело заносили свою косу на чужую жатву, соединяли тайным браком лица, не имевшие на то права или находившиеся в бегстве, посещали больных из корыстных побуждений, а не из благочестия, и приобщали святых таинств, несмотря на запрещение своих собственных священников; решили и вязали души, забота о которых нисколько не принадлежала им, в противность Богу и определениям святых канонов, ибо сам апостол сказал: «Кто ты, осуждающий чужого раба?» Относительно умерших они допускали всех безразлично к погребению, несмотря на запрещение своих прелатов, и злоупотребляли правом приходской церкви, ибо «обязанность монахов плакать и молиться, а не совершать таинства над светскими людьми». И не только монахи, но также и монахини оказывались одинаково непослушными в отношении своих старших. Свергнув с себя иго повиновения, они выходили из монастыря, бродили по всем площадям и в своем нечестии посещали публичные бани вместе со светскими людьми. Все сказанное нами приведено не с тем, чтобы упрекать потомство, живущее ныне, за преступления их предшественников, но единственно для того, чтобы они, омыв свои ноги в крови нечестия, научились подражать добрым, проклинать и осуждать злых. Да уничижатся Они вместе со Христом, воспримут на себя бедность, чистоту и благость, дабы, отказавшись от мира не по Одному внешнему одеянию, могли «спасти души свои терпением».

Относительно мирян и светских людей замечу, что чем они были более знатны и могущественны, тем жестче совращались со своих путей. Племя, исполненное превратности и коварства, дети злобы и развращения, люди распутные и преступившие божественный закон, происходящие от тех пилигримов, о которых я говорил выше, мужей благочестивых, угодных Богу и преисполненных благодати, как осадок происходит от вина, как грязь садится от масла, как плевелы отделяются от зерна и примесь от серебра; они наследовали владения, а не добродетели своих отцов, и злоупотребили земным достоянием, которое их отцы снискали ценой своей собственной крови, сражаясь мужественно во славу Божью с нечестивыми. Их дети, называемые ныне пулланами*, вскормленные в наслаждениях, мягкие и женоподобные, привыкшие к баням более, чем к битвам, преданные всякой нечистоте и роскоши, носили, подобно женщинам, волнующееся одеяние и были украшены, как храмы; кто знает, как мало смотрят на них сарацины, тому известно, до какой степени они трусливы, боязливы, малодушны и робки при встрече с врагами Христа. А потому, между тем как прежде сарацины трепетали, несмотря на свою многочисленность в присутствии их отцов, пришедших в небольшом числе, как будто над ними разражался громовой удар, впоследствии, если бы с пулланами не были франки и западные народы, то сарацины, видя их трусость, боялись бы их не более, чем женщин. Заключая договоры с сарацинами, пуллане радуются миру с врагами Христа; они вступают в раздоры друг с другом по самому ничтожному поводу, беспрерывно производят междоусобия, очень часто просят помощи против христиан даже у врагов нашей веры и, не краснея, употребляют во вред христианству те силы и богатства, которые им следовало бы обратить против язычников во славу Божию. Покрываясь и украшаясь листьями, как бесплодная ива, не приносящая плода, они так хорошо умеют скрывать свои мысли под звучными словами, что незнакомые с ними на опыте с трудом постигают вероломство их сердца и спасаются от обмана. Как люди подозрительные и снедаемые ревностью, они держат жен своих взаперти и следят за ними с такой заботливостью, что к ним с трудом могут являться их братья и родственники; им запрещено ходить в церкви, быть в процессиях, слушать спасительное назидание Божественного слова и делать все, что относится к спасению души; они могут посещать церкви не более одного раза в году. Некоторые, однако, дозволяют им ходить в баню три раза в неделю, но под строгим надзором. Самые богатые и знатные между ними, чтобы казаться еще христианами и несколько извинить себя, ставят алтари рядом с кроватью своих жен и приказывают читать для них обедню жалким капелланам и священникам — ничтожным и невежественным. Но чем более тесно заключены их жены, тем более они стараются при помощи всяких хитростей и выдумок найти лазейку, чтобы обмануть мужей. Нельзя поверить, как научают их сирийские и сарацинские женщины колдовству, ухищрениям и мерзостям всякого рода. Сверх всего этого пуллане не только не оказывают признательности, но даже угнетают всеми способами пилигримов, которые приходят издалека, из стран самых отдаленных, с большими издержками, претерпев тысячи затруднений, как по благочестию, так и из желания оказать им помощь. Они предпочитают вечно коснеть в праздности и предаваться плотским наслаждениям, нежели нарушить перемирие с сарацинами и сражаться против них. Пуллане страшно обогащались, заставляя пилигримов платить неумеренные цены в их гостиницах, обманывая и разоряя их при продаже вещей и при сделках всякого рода, наконец, платя презрением и поднимая на смех этих сподвижников Христа, которые покинули родину из любви к нему; они преследовали их поруганиями и оскорблениями, называя западных пилигримов сынами Герноды, как будто бы они были глупы и бессмысленны... (пропуск в манускрипте), и обращались с упреками к тем, к которым должны были чувствовать сострадание. Таковы, и еще хуже, извращенные злоба и злобная извращенность этих негодных людей, которые с радостью готовы на все худое, с восторгом совершают самые дурные поступки, и им на вечные времена уготована буря мрака. Они живут среди своих богатств, но скоро спустятся в преисподнюю ада. Но как мы проклинаем злобу нечестивых, сообразно словам пророка: «Ужас овладел мной, когда я думал о нечестивых, оставивших наш закон»; и в другом месте: «Я ненавижу их всею ненавистью, и они сделались моими врагами»; точно так же мы хвалим о Господе добрых людей, если таковые найдутся между ними. Пусть тот, кто прогневается на меня за сказанное, подумает, что тем самым он выдает себя и попадает в число тех, о которых я говорил.

______________________

* Автор выше объяснил происхождение этого названия: дети пилигримов, родившиеся в Палестине, назывались pullani потому, что при недостатке женщин в Палестине они были вывезены нарочно и в огромном числе преимущественно из Апулии (Южная Италия); другие же, по словам автора, производили это слово от pullus, цыпленок, ибо родившиеся в Палестине составляли младшее поколение по сравнению с древними обитателями этой страны — сирийцами.

______________________

Относительно тех, которые считаются уроженцами знаменитых городов — Генуи, Пизы, Венеции и других мест Италии, и которые живут теперь в Сирии, я замечу, что их отцы и предшественники, славно побеждая врагов Христа, стяжали бессмертное имя и вечный венец, но дети их были бы гораздо ужаснее для сарацин, если бы отказались от своей зависти и ненасытной корысти и не имели бы между собой бесконечных распрей и стычек. Но так как они борются и чаще и охотнее друг против друга, нежели против вероломного племени язычников, и так как они предаются более своим торговым сделкам, нежели войне за Христа, то они радуют тем наших врагов, которые некогда трепетали перед их предками, людьми воинственными и отважными.

В Палестине есть еще один класс людей, которые с древних времен населяли эту страну, живя под управлением различных властителей — римлян, греков, латин и варваров, сарацин и христиан, — и перенося долгое время в различных формах иго рабства, они оставались рабами, платили всегда подать, предназначались своими господами для сельских работ и другой низшей службы, не ходили на войну и были неспособны к военному делу, подобно женщинам, за исключением небольшого числа из тех, которые хотя не были вооружены и всегда изъявляли готовность к бегству, однако носили при себе луки и стрелы; Этот класс людей называли сурианами, или от названия города Сура (Тира), который с древних времен занимал первое место между городами Сирии, или от самого названия Сирии (Syria), вследствие замещения буквы у буквой и, ибо в древних писаниях они называются также сирианами. Эти люди в большинстве случаев без всякой чести, исполнены двоедушия, подобно грекам, хитры, как лисица, лживы и непостоянны, преданы любостяжанию, изменники, падки на подкуп, имеют одно на языке, а другое в сердце, и вовсе не считают злом грабеж и хищничество. Делаясь шпионами за ничтожные деньги, они выдают тайны христиан сарацинам, посреди которых взросли; они употребляют язык последних предпочтительно перед всяким другим и точно так же развращены, ибо прежде они жили смешано с сарацинами и усвоили себе их нравы. А потому, подобно сарацинам, они держат своих жен взаперти и закутывают как их, так и своих дочерей, в чадры; подобно сарацинам, грекам и Почти всем восточным народам, они не бреют бороды, чрезвычайно заботятся о ней и обращают ее в предмет тщеславия, как знак возмужалости, как украшение лица, и видят в ней характер власти и славы человека. У латин евнухи, совершенно лишенные бороды, рассматриваются как люди, лишенные всякого благородства и вполне женственные; точно так же сириане считают величайшим бесчестием не только совсем лишиться бороды, но даже потерять один ее Волос. А потому послы царя Давида, которые Аннон, царь аммонитов, сбрил половину бороды в знак презрения к их господину, не хотели уничтожать остального и укрывались в Иерихоне, пока их честь не возвратилась вместе с бородой. Балдуин, граф Эдессы (позже иерусалимский король), отпустил себе бороду по восточному обычаю, потому что он женился на дочери знатного армянского князя греческой веры по имени Гавриил; желая при своей бедности выманить у своего весьма богатого тестя деньги, он сказал ему, что, будучи вынужден крайностью, он заложил свою бороду ростовщикам за весьма значительную сумму; тогда Гавриил, будучи вместе и огорчен, и изумлен, и желая спасти дочь и своего зятя от вечного срама, дал этому последнему 30 тысяч византийских золотых с условием обязаться не закладывать более своей бороды, в каких бы обстоятельствах он ни находился и до какой бы бедности ни был доведен. В обыкновенных житейских отношениях сириане употребляют сарацинский язык; им же они пользуются для написания своих контрактов, договоров и для всех прочих случаев; но в Божественном Писании и во всех духовных делах они пользуются греческим языком; таким образом, при богослужении их миряне, зная один сарацинский язык, ничего не понимают, между тем как греки, имея один и тот же язык для светского разговора и письма, понимают своих священников в церкви, служащих на языке литературном, который есть вместе и разговорный язык. Сириане вполне соблюдают обычаи и учреждения греков при Божественной службе и во всех духовных делах и повинуются им, как своим старейшим; относительно же латинских прелатов, в диоцезе которых они живут, сириане говорят, что они покоряются им не сердцем, но только устами и по наружности, и единственно из боязни к их светским баронам. Они имеют особенных греческих епископов, и ни во что не ставили бы латинские отлучения от церкви и всякие приговоры со стороны латин, если бы наши миряне сами не избегали всякого общения с ними относительно договоров и других необходимых связей. Сириане говорили между собой, что все латинцы сами отлучены и потому никого не могут связывать своими приговорами.

Затем автор делает большое богословское отступление, объясняя причину раздела церкви на Восточную и Западную; рассуждает по поводу вопроса об исхождении Святого Духа от Отца или от Отца и Сына и в заключение доказывает грекам необходимость главенства.

Сириане, как и греки, не допускают четвертого брака. Их священники и их дьяконы хотя не вступают в брак после своего посвящения, но удерживают при себе жен, с которыми сочетались прежде. Поддьяконство не считается у них священством. Малолетние у греков немедленно после крещения получают помазание от руки простых священников, что у латин дозволяется одним епископам и высшим прелатам, заменяющим в церкви Господней место апостолов. Действительно, возложение рук апостолами сообщало именем Святого Духа силу и утверждение, и вышеупомянутое таинство у греков и сириан соответствует возложению рук. Субботний день считается у них столь торжественным, что никому не позволено в субботу поститься, за исключением святой субботы перед Пасхой. В субботу они отправляют торжественное богослужение, как в воскресенье, едят говядину и бражничают по обычаю евреев. Такое торжественное празднование субботы было осуждено латинами с целью избегнуть всякого сходства с иудейством.

Далее автор переходит к обзору различных сект, находившихся в Палестине; говорит о якобитах, несторианах, маронитах, но при этом останавливается исключительно на богословском их значении и вступает с ними в спор; армяне и евреи заключают этнографический очерк Палестины, приводимый нашим автором, и затем он весьма долго останавливается на физическом описании Востока. Это место служит любопытнейшим памятником состояния естественных наук в эпоху Крестовых походов. После того автор возвращается к истории и заканчивает свою первую книгу кратким рассказом последних лет существования Иерусалимского королевства, говорит о взятии Иерусалима Саладином и в сжатых чертах излагает Третий крестовый поход. Этим завершается первая книга (см. продолжение ниже).

Historia orientalis. Libri. III. 622-1219. Кн. I.

Бернард Казначей
ТИВЕРИАДСКАЯ БИТВА И ВЗЯТИЕ ИЕРУСАЛИМА САЛАДИНОМ
1187 г. (около 1230 г.)

БЕРНАРД КАЗНАЧЕЙ (BERNARDUS. Конец XII — 1-я половина XIII в.). О нем мы знаем одно, благодаря упоминанию итальянских хроник, что он служил при императоре Фридрихе II Гогенштауфене и был его казначеем (Thesaurarius). Бернард оставил нам единственную полную историю всего времени Крестовых походов, и притом на старофранцузском языке. Для начала ее, от 1096 до 1184 г., автор ограничился переводом истории Вильгельма Тирского и затем продолжал ее сам до 1230 г.; неизвестное лицо или несколько лиц, один за другим, довели его хронику до 1275 г. Это произведение стало известно сначала в латинском переводе, который был сделан монахом XIV в. Франциском Пипином из Болоньи; Муратори не нашел оригинала и издал в 1725 г. в томе VII своего сборника «Rerum italicarum scriptores» один этот перевод. Но в 1729 г. отец Мартен нашел оригинал на старофранцузском языке и, опустив начало, служащее переводам Вильгельма Тирского, поместил самостоятельный труд Бернарда от 1184 г. вместе с продолжателями до 1275 г. в 5-м томе своего сборника «Veterum scriptorum etc. collectio» (Par., 1724-1733, в 9 т.).

Новейшие издания: в «Recueil des historiens des croisades» (Par., 1841-1844, в 2 т.), т. II; и у Guizot в его Collect., t. XIX (Par., 1824), вместе с переводом на современный французский язык.

Автор единственной хроники, которая охватывает почти два столетия крестовых походов — от начала их и до конца (1096-1275 гг.), и которая была притом писана на французском языке, берет за основу своего труда хронику Вильгельма Тирского и переводит ее буквально с латинского языка до самого 1184 г., на котором остановился Вильгельм Тирский; затем он продолжает дело своего предшественника и является потому сам оригинальным писателем. Вильгельм Тирский закончил рассказом о ссоре короля Болдуина IV со своим зятем Гвидо Лузиньяном (см. выше), на место которого Балдуин избрал правителем государства Раймунда, графа Триполя. Потому его продолжатель рассказывает с большими, впрочем, отступлениями историю правления Раймунда от 1184 до 1187 г., сначала за болезнью Болдуина IV Прокаженного (Mesiaux) и потом за малолетством его племянника Болдуина V, сына сестры короля, Сибиллы, и пасынка ее мужа Гвидо Лузиньяна; смерть Болдуина V сделала престол вакантным, и враги Раймунда избрали королевой Сибиллу, а она вручила королевство своему мужу. Непризнанный Раймундом, Гвидо объявил ему войну; вследствие того Раймунд заключил союз с Саладином, но, по настоянию послов Гвидо, он согласился примириться с новым королем и дать ему присягу в верности.

Когда король Гвидо Лузиньян узнал о том (то есть о готовности Раймунда примириться с ним), он был весьма обрадован таким известием. Выйдя из Иерусалима, он пошел навстречу графу Триполя (Раймунду). Они встретились у замка св. Иова; и едва король завидел графа, как сошел с лошади и пошел пешком. Граф, видя, что король сошел, также оставил лошадь и пошел к нему. Приблизившись к королю, граф стал перед ним на колени. Король поднял его, поцеловал, и они вместе возвратились в Неаполь (Наплуза). Там король совещался с графом Триполя и баронами о том, как действовать. Граф советовал ему созвать армию и соединить ее у источника Сафории (на месте древнего города Диоцезареи, в Галилее; ныне деревня Сафоре), ибо ему было хорошо известно, что Саладин приготовил армию, чтобы вступить в его владения. Он советовал также просить о помощи князя Антиохии. Король последовал совету графа, отправился к Сафорию и созвал свои войска. Князь Антиохии прислал ему туда своего сына с 50 рыцарями. Патриарх (Ираклий, враг Вильгельма Тирского, обвиняемый в его смерти; см. выше) отправил в армию истинный крест и извещал короля, что дела не позволяют ему явиться лично. При этом исполнилось предсказание архиепископа Тирского (Вильгельма), когда избирали Ираклия в патриархи: «Ираклий (византийский император VII в.) завоевал истинный крест и принес его в Иерусалим; и Ираклий же вынесет его, и крест будет с того времени потерян». Действительно, Ираклий вынес крест из Иерусалима и с того времени крест не возвращался и был потерян в битве, как вы то увидите ниже.

Когда св. крест был принесен в армию, магистр тамплиеров советовал королю обнародовать повсюду, что кто желает иметь деньги (sous), пусть явится к нему; король даст всякому хорошее жалованье и предоставит сокровища, которые принадлежат королю Англии и хранятся в доме тамплиеров. Но я вам расскажу об этих сокровищах, которые король Генрих II (Плантагенет) имел в Тампле и Госпитале. Когда король Англии предал мученической смерти св. Фому Кентерберийского (Бекета), он подумал после, что он поступил дурно и что ему следует примириться с Господом как за этот поступок, так и за другие; вследствие того после мученической смерти св. Фомы он отправлял ежегодно огромные суммы в Тампль и Госпиталь в Иерусалиме, желая по своем прибытии в Палестину иметь все наготове, чтобы подать помощь этой стране. Эти-то сокровища, которые хранились у магистра Тампля, магистр вручил королю Гвидо (Guion) и выразил ему при этом свое желание, чтобы он собрал как можно более войска для борьбы с сарацинами и для отмщения им за причиненный ими стыд и убыток. Тогда король взял сокровища Тампля и, раздав их рыцарям и простым воинам (serjans), приказал начальникам их иметь на своих знаменах герб английского короля, ибо они будут содержаться на его счет. Между тем как король оставался пять недель в том месте со своими людьми, Саладин переправился через реку и осадил Тивериаду (Tabarie). Когда Саладин начал осаду, в городе находилась жена графа Триполя; у нее не было в распоряжении ни одного рыцаря; все удалились в армию короля и ее четырех сыновей-рыцарей, которых она имела от владетеля замка Сент-Омера (во Франции). Старший из сыновей назывался Гуго Тивериадский, другой Вильгельм, третий Рауль и четвертый Одо.

Когда графиня увидела, что турки осадили ее и что она не может устоять против стольких сарацин, она отправила посольство к королю Гвидо и графу, своему господину, и объявила им, что, если они не подадут ей немедленно помощи, она лишится города, не имея достаточно людей, чтобы сопротивляться огромной армии сарацин. Посол графини явился к королю, и король, выслушав его, пригласил к себе магистра тамплиеров и баронов. Когда они собрались, он возвестил им, что Саладин осадил Тивериаду, что графиня просит скорейшей помощи, или она потеряет город, и что о том нужно подумать. «Государь, — заметил граф Триполя, — я дал бы вам совет, если бы мне поверили, но я знаю, что мне не поверят». — «Во всяком случае, — сказал король, — говорите, что вы желаете сказать».— «Государь, я советую лишиться Тивериады, и скажу вам почему: Тивериада моя, и там моя жена, следовательно никто столько не потеряет, как я. Но я знаю, что если сарацины овладеют городом, они не разрушат его, но только займут и не пойдут искать нас; они захватят мою жену и моих людей, поместятся в моем городе, но я все это возвращу, когда мне представится к тому возможность. Притом я предпочитаю, чтобы был взят один мой город, нежели погибла вся страна. Наконец, я вполне уверен, что Тивериада погибла бы даже и в том случае, если вы пойдете к ней на помощь; я вам должен сказать, что отсюда до Тивериады нет совсем воды, кроме небольшого источника, а именно: Криссона, его мало для всей армии. Лишь только вы выступите в поход, сарацины станут перед вами и будут беспокоить вас до самой Тивериады, пока не заставят остановиться против воли; сражаться вы будете не в состоянии по причине жары, и людям нечего будет пить; если же вы захотите вступить в битву, сарацины рассеются и убегут в горы, а вам нельзя будет идти вперед без пехоты; наконец, если они вас заставят остановиться, что будут пить ваши люди и ваши лошади? Они умрут от жажды. Затем сарацины возьмут вас всех в плен, ибо у них есть и вода, и съестные припасы, и они не будут утомлены, а мы будем погибать от жажды и жары. Таким образом, нас всех убьют или полонят. На основании всего того, я советую вам лучше потерять Тивериаду, нежели погубить всю страну». На все это магистр тамплиеров заметил, что «тут есть несколько волчьей шерсти». Но граф не обратил внимания на эти слова и продолжал говорить королю: «Государь, если вы пойдете туда, я даю вам голову на отсечение, что все мною сказанное сбудется». Король спросил у баронов, что они думают относительно совета, поданного графом; они отвечали, что граф говорит правду и что они все с ним согласны. Король и госпитальеры согласились также, как и все другие, кроме магистра тамплиеров. Несмотря на то, король обещал всем баронам последовать совету графа. Тогда все разошлись по палаткам, ибо было около полуночи. Король отправился ужинать. После ужина к нему пришел магистр Тампля и сказал ему: «Государь, неужели вы верите совету, который дает вам этот изменник? Он желает покрыть вас стыдом. Вы еще правите недавно, и никогда король этой страны не имел в такое короткое время столь огромное войско. Для вас будет великий стыд, если вы допустите в 5 милях от себя потерять город, в то время как вам предоставляется первый случай показать себя. Знайте, что тамплиеры сбросят с себя белые мантии и продадут все, что имеют, нежели пропустят возможность отомстить за стыд, который мне причинили сарацины. Государь, возвести всему лагерю, чтобы брались за оружие и шли по местам; пусть явится и святой крест». Король не осмелился противоречить ему, так как он сделал его королем и выдал ему сокровища короля Англии. Король велел объявить свой приказ (crier son bon), чтобы все вооружились и чтобы каждый строился в своем отряде. Когда бароны услышали королевский приказ, они изумились и спрашивали друг друга, по чьему совету король так действует. Все отправились к палатке короля, чтобы отвратить его от похода. Но король не хотел и слушать и говорил одно, чтобы все шли вооружаться и следовали за ним. Они с неудовольствием взялись за оружие, как люди уверенные, что в будущем не случится ничего хорошего. В этот день Балиан Ибелин (Bellen Dibelin, один из главнейших баронов Палестины) командовал арьергардом и потерял много рыцарей. Прежде, нежели король тронулся с места, турки сделали все, что предсказывал граф Триполя, и начали нападать на него в большом числе.

Затем следует большое отступление сначала по поводу пойманной старухи-сарацинки, которую заподозрили в намерении заколдовать лагерь и сожгли; это обстоятельство дало автору случай рассказать in-extenso библейскую историю осла Валаама (Числ., гл. 22) в совершенно искаженном виде; а потом автор присоединяет рассказ об избрании Ираклия в патриархи еще при Болдуине IV, его вражде с историком Вильгельмом Тирским и об отравлении последнего в Риме, куда он ездил с жалобой на патриарха, бывшего известным своей соблазнительной жизнью. Только после того автор возвращается к главному предмету рассказа, а именно, к походу короля Гвидо против Саладина.

Теперь я опять расскажу вам о короле Гвидо и его армии, которая прибыла к источнику Сафорию для помощи городу Тивериаде. Когда они только тронулись в дорогу, сарацины начали беспокоить их с фронта, как то предсказал граф Триполи; так что был уже девятый час дня, а они сделали только половину дороги до Тивериады и источников. Тогда король спросил графа Триполя, какой он даст ему совет и что тут делать. Граф дал на этот раз худой совет, а именно, чтобы войско разбило палатки и остановилось. Многие говорили в то время, что если бы прямо напасть на сарацин, то они были бы разбиты. Тут король Гвидо принял и дурной совет, а прежде не хотел верить хорошему. Когда сарацины увидели, что христиане остановились на месте, они весьма обрадовались и расположились так близко от них, что могли переговариться; даже кошка не могла бы выйти из лагеря христиан незамеченной сарацинами. Эта ночь была весьма тяжела для наших, ибо ни человек, ни животное не могли достать себе питья. Они вышли из Рамлы в пятницу; на следующий день приходился праздник летнего св. Мартина перед августом. Христиане провели эту ночь при оружии, и муки жажды еще более увеличились. На следующий день они тронулись вперед, вооружившись и вполне изготовившись к битве, а сарацины, со своей стороны, отступили, не желая начать бой прежде, нежели наступит самый жаркий час дня. Место, где находились христиане, было покрыто вереском. Сарацины подожгли его, чтобы увеличить страдания наших как от огня, так и от солнца, и продержали их в этом положении до третьего часу дня (по-нашему, до девяти часов утра). Тогда пять рыцарей из отряда графа Триполя отправились к Саладину и сказали ему: «Государь, чего вы ждете? Нападите на них, они беспомощны и все падут». Действительно, пехота открыто бросала оружие и без боя сдавалась сарацинам вследствие мук жажды. Когда король увидел отчаяние наших людей, сдававшихся сарацинам, он приказал графу Триполя напасть первому, так как битва происходила на его земле и ему принадлежало право первого нападения. Граф и напал на сарацин, спускаясь по покатости холма; как только сарацины увидели то, они раздвинулись и дали ему пройти; таким образом граф удалился. После того сарацины сомкнулись и, бросившись на короля, взяли его в плен со всеми баронами, кроме одного арьергарда, который успел уйти. Когда граф Триполя, прошедший сквозь ряды сарацин, услышал, что король в плену, он убежал в Тир. Хотя Тивериада была всего в двух милях от того места, но он не осмелился зайти из страха быть взятым в плен: с ним убежали сын князя Антиохии, рыцари сопровождавшие его, и четыре пасынка графа. Балиан Ибелин, находившийся в арьергарде, ушел и спасся в Тире, куда скрылся и Райнольд, владетель Сидона (Sajettes).

В этом сражении был потерян св. крест, и долгое время не знали, что с ним сделалось. В то время, когда граф Генрих Шампанский сделался государем королевства Иерусалимского, один из братии тамплиеров, участвовавший в сражении, объявил ему: «Государь, если бы можно было найти кого-нибудь в этой стране, кто мог бы меня проводить на место той битвы, то я, наверное, нашел бы святой крест, ибо я зарыл его своими руками во время сражения». Граф Генрих призвал одного из своих пеших людей, тамошнего уроженца, и спросил его может ли он указать место битвы; он отвечал утвердительно и говорил, что может узнать то место, где был взят король. Тогда Генрих приказал ему вести туда тамплиера, зарывшего крест. Последний утверждал, что идти можно только ночью, или иначе они попадутся в плен. Они и отправились ночью, рылись целых три ночи, но ничего не нашли.

Когда Саладин разбил и полонил наших христиан, он расположился на отдых, возблагодарил нашего Господа за честь, полученную им, и потом приказал привести в свою палатку всех пленных рыцарей, так и сделали. Привели короля и с ним князя Райнольда, владетеля Крака (Шатильонского), Гумфрида Торонского (мужа Изабеллы, сестры королевы Сибиллы), магистра тамплиеров, маркиза Бонифация Монферратского, графа Иосцелина и коннетабля Эмери, королевского маршала. Все эти вельможи были взяты вместе с королем во время битвы. Происходило же это в субботу, в день св. Мартина летнего. Христиане были поражены в год от воплощения Господня 1187-й, июля пятого дня (le cinquiesme jor de juignet. ошибка, вместо июля).

Когда Саладин увидел перед собой короля и баронов, находившихся в его власти, он пришел в великую радость. Он видел, что королю жарко, и знал, что он охотно напился бы чего-нибудь. Тогда он приказал подать полную чашу сиропа, чтобы утолить его жажду. Король отпив, подал чашу Райнольду, чтобы и он выпил. Когда Саладин увидел, что король дал напиться Райнольду (который еще прежде ограбил его мать в мирное время), человеку самому ненавистному для него, он пришел в гнев и заметил королю, что он весьма недоволен тем, но уже если это случилось, то пусть он пьет, только с тем условием, что это будет в последний раз в его жизни. Затем он спросил меч и собственноручно отрубил голову князю Райнольду, потому что он никогда не соблюдал клятву во время перемирий; по приказанию Саладина его голова была провезена по всем г продам и замкам, что и было исполнено. После того Саладин повелел взять короля и всех пленных и отвести их в темницу в Дамаск, а сам расположился под Тивериадой.

Когда графиня узнала, что король взят и христиане поражены, она сдала Саладину Тивериаду. В тот же день Саладин отправил часть своих рыцарей к Назарету, и город сдался. В среду он пошел к Аккону, и тот сдался; оттуда к Тиру, но Саладин не хотел начинать осады, потому что там заперлись рыцари, ушедшие с поля сражения.

При этом случае Балиан Ибелин просил у Саладина охранной грамоты для пути в Иерусалим, чтобы оттуда привести королеву*, свою жену и своих детей. Саладин дал ему то охотно, но с условием, чтобы он не оставался в Иерусалиме долее одной ночи и не воевал против него.

______________________

* Ибелин был женат на Марии, вдове короля Иерусалимского Амальрика и дочери Исаака Комнина.

______________________

Когда Балиан прибыл в Иерусалим, городское население встретило его с радостью, дало по этому случаю праздник и просило его именем Бога взять на себя его защиту и управление. Он отвечал, что не может, ибо дал клятву Саладину, что останется только одну ночь. Патриарх ему отвечал: «Государь, я разрешаю вас от греха и клятвы, данной вами Саладину; знайте, что больше греха сдержать ее, чем нарушить; будет великий стыд и вам, и вашим наследникам, если оставите Иерусалим в настоящем его положении, и никогда на земле не будет вам никакой чести». Тогда Балиан обещал остаться. Жители города дали ему вассальную присягу (homage) и признали его своим государем. В Иерусалиме оставалась еще королева, жена короля Гвидо, но спасшихся после битвы было всего два рыцаря. Тогда Балиан Ибелин возвел в рыцари 50 сыновей горожан; и знайте, что город был так переполнен женщинами и детьми, убежавшими туда при известии о плене короля и поражении христиан, что по размещении их по домам, сколько то было возможно, другие должны были оставаться на улицах. Тогда патриарх и Балиан открыли памятник Гроба, покрытый серебром, и обратили все это в монету, для раздачи рыцарям и пехоте. И каждый день рыцари и простые воины ходили по стране Около города и закупали съестные припасы, предвидя близкую осаду. Впрочем, остановимся говорить об Иерусалиме и обратимся к Саладину, который стоял подле Тира.

Саладин полагал, что пока находятся в Тире те рыцари, ему не удастся ничего сделать. Потому он пошел дальше и Осадил город Сайетт (Saida, Sidon), отстоящий на шесть миль от Тира. При этом он взял город Габул, а потом замок Батрий. Из этого-то замка происходила та дама, которую граф Триполя не соглашался выдать за Герара Рошефор, который с досады вступил в Тампль: отсюда произошла та вражда, которая погубила страну. Когда граф Триполя узнал, что Саладин вступил в его землю, он пустился морем вместе с князем Антиохии и со всеми рыцарями и удалился в Триполь; но он не долго жил по своем прибытии туда и, как говорят, умер от печали, оставив свои владения сыну, князю Антиохии, который с того времени сделался графом. Когда Райнольд Сидонский и начальник Тира увидели, что все рыцари удалились и что у них осталось мало людей и мало пищи, они пригласили к себе Саладина и обещали сдать ему Тир. Саладин, услышав о том, пришел в великую радость; он избрал одного рыцаря и отправил с ним свое знамя, чтобы водрузить его на башне; но начальник отвечал, что он не смеет сделать того, опасаясь жителей города, но как только явится Саладин, он водрузит его знамя и удержит. Рыцарь возвратился и донес о том Саладину. Тогда Саладин поспешно отправился к Тиру; но Бог еще до его прибытия послал городу помощь, не желая его погубить; Господу было угодно удержать Тир за христианами, чтобы у них оставалось хоть немного земли; и теперь я вам расскажу, каким образом Бог помог Тиру.

Автор рассказывает довольно подробно, как Конрад Монферратский, сын маркграфа Монферратского, находившегося в плену у Саладина, прибыл в Тир еще до прихода Саладина и, несмотря на все его требования, отказался сдать ему город.

Когда Саладин увидел, что ничего нельзя сделать с Тиром, он удалился, осадил Цезарею и взял ее; оттуда пошел к Яффе и взял ее; потом подошел к Аскалону и осадил его; но город оказался хорошо укрепленным, и Саладин не мог его взять так легко, как он прежде думал. Тогда он пошел в Дамаск, чтобы привести в лагерь иерусалимского короля. После прибытия его Саладин сказал жителям Аскалона, что если они желают сдать ему город, то он даст свободу им и королю. Король переговаривался со своими людьми, находившимися в городе, и объявил им, что он не желает сдачи Аскалона для себя, ибо это было бы жаль сделать для одного человека: но он просил их именем Бога, если они не будут в состоянии держаться и сдадутся, то пусть это устроят так, чтобы и он получил свободу. Тогда граждане собрались, совещались и объявили, что они не видят ниоткуда себе помощи, а потому лучше сдать город для спасения жизни и имущества, нежели умереть от голода или быть взятыми силой. Они и сдали город Саладину на следующих условиях: им и их имуществу обеспечивается независимость, и Саладин обязуется доставить их безопасно на землю христиан. Король был освобожден вместе с другими девятью, которых он выберет в темнице; но король должен был остаться в заключении до конца марта, а Аскалон сдался в конце августа предшествовавшего года.

Овладев Аскалоном, Саладин отправил короля в Наплузу (Naples) и предложил королеве, его жене, отправиться туда же, потому что он не желал бы видеть ее в Иерусалиме во время осады. Когда королева узнала о том, она отправилась к королю в Наплузу и оставалась там до тех пор, пока Саладин не овладел Иерусалимом.

В день взятия Аскалона к Саладину явились посланные из Иерусалима, которых он пригласил для переговора о сдаче города, если то будет возможно. Это происходило в пятницу, и солнце около девятого часа так изменилось, что казалось — наступила ночь. Тогда Саладин сказал гражданам Иерусалима, что они сами видят, что вся Сирия, кроме Тира и Иерусалима, завоевана, а потому, сдав ему город добровольно, они поступят благоразумно. Я забыл вам сказать, что в день взятия Аскалона Саладину сдались и все его окрестные замки. Граждане Иерусалима отвечали ему, что, если то угодно Богу, они никогда не сдадут города. «А я вам говорю, — возразил Саладин, — что вы это сделаете. Я очень верю, что Иерусалим — Божий дом; такова наша вера. Я неохотно приступаю к осаде Божьего дома и не возьму его приступом, если возможно сделать то же по договору и согласию. Я вам дам 30 тысяч византинов (besans), если вы обещаете сдать Иерусалим. Вы можете идти на пять миль в сторону, куда пожелаете, и можете пахать землю в 5 милях от города; я вам доставлю столько съестных припасов, сколько их нигде нет по такой дешевой цене. Предлагаю вам перемирие до Пятидесятницы; и когда это время наступит, защищайтесь, если получите откуда-нибудь помощь; но если никто не придет к вам, сдайте город, и я прикажу отвести вас в целости на христианскую землю со всем имуществом». Но они отвечали, что, если угодно Богу, они никогда не сдадут города, где Господь претерпел смерть и пролил за нас свою кровь. Когда Саладин увидел, что они не уступают ему города миролюбиво по договору, он поклялся, что возьмет его не иначе, как силой.

Пока Саладин стоял перед Аскалоном Балиан Ибелин просил его именем Бога дать охранную грамоту его жене и детям для препровождения их в Триполь; сам же он не может выполнить условий, предписанных Саладином при отъезде его в Иерусалим, ибо за ним так строго наблюдают, что нет возможности уйти. Саладин владел тогда всем королевством, за исключением Иерусалима, Тира и Крака. Крак никогда не был им осаждаем, но после завоевания страны, спустя два года, голод принудил его жителей к сдаче. Прежде, нежели решиться на то, они продали сарацинам своих жен и детей для покупки съестных припасов, и в замке не было ни одного животного, ничего другого, чем они могли бы питаться. Саладин был очень обрадован, когда они сдались, он выкупил жен и детей, проданных ими, и возвратил им все; сверх того, дал им большую награду и приказал отвести их в христианскую землю. Он поступил так потому, что они столь хорошо и честно защищали замок, пока могли, не имея владетеля. В среду вечером Саладин отправился из Аскалона для осады Иерусалима; на следующий день он обложил город от женской больницы прокаженных (maladerie, то есть malum Lazari, болезнь Лазаря) до мужской и ворот св. Стефана.

Но до начала осадных действий он предложил жителям сдать город на условиях, высказанных им под Аскалоном; если же они не согласятся, то пусть знают его клятву в случае приступа овладеть городом не иначе, как силой. Жители Иерусалима отвечали, что он может делать, что хочет, но они не уступят города. Тогда Саладин приказал изготовиться к приступу. Жители также вооружились и вступили в битву с сарацинами, но сражение недолго продолжалось, ибо утреннее солнце било прямо им в глаза, и они отступили в ожидании вечера, когда возобновился приступ до самой ночи. Так Саладин действовал 8 дней, и сарацины не могли загнать христиан в город, ибо они целый день оставались за городом, даже два-три раза гнали сарацин до самих палаток. С этой же стороны сарацины не могли поставить ни камнеметательных машин, ни других осадных орудий. Тогда сарацины начали нападать на христиан следующим образом; они не беспокоили их до девятого часа дня, а после того солнце становилось за спиной сарацин и в лицо христианам, также и пыль: тогда только турки шли на приступ, имея в руках лопатки, которыми они подбрасывали на воздух песок и пыль, летевшие в глаза и лицо христианам.

Когда сарацины убедились, что они ничего не могут сделать с этой стороны, они переменили место осады и обошли город с другой стороны, от ворот св. Стефана до ворот Иосафата и аббатства Масличной горы, откуда они могли видеть все, что делается в городе, исключая узких переулков. Эта перемена произошла в пятницу. Когда осада повелась с этой стороны, христиане были до того стеснены, что не могли делать вылазок, ибо на всем этом пространстве у них не было ни ворот, ни закрытых ходов (posternes), которыми можно было бы выйти в поле, исключая хода Магдалины, которым сообщались между двух стен. В день перемены плана осады Саладин устроил камнеметательную машину, которая в тот же день пустила семь раз камни в городскую стену; ночью прибавили орудий, так что на следующий день уже было до 12 машин, укрепленных балками. Утром Саладин, вооружив своих рыцарей, повел их тремя отрядами на приступ; они держали перед собой щиты. Стрелки шли позади и пускали стрелы градом, так что в городе не нашлось человека, который осмелился бы показаться на стенах. Турки дошли до рвов и, спустив туда копачей (mineurs), приставили лестницы к стенам. В два дня они подкопали стены на 15 локтей (toises). Подкопав и подперев стену бревнами, они подложили огня, и подкопанная часть стены обрушилась в ров. Христиане не могли вести контрмины (Miner encontre), ибо опасались камней и стрел, которых они бы не выдержали.

Тогда христиане собрались для совещания, как поступить; они явились к патриарху и к Ибелину и говорили им, что они предпочитают идти ночью для нападения на лагерь и умереть в честном в бою, нежели быть взятыми в городе и постыдно умерщвленными. Они видели, что нет возможности выдерживать долее, что дальнейшая защита не послужит ни к чему и лучше уже умереть там, где Христос претерпевал за нас смерть, нежели сдать город. Граждане, рыцари и простые воины согласились с этим решением, но патриарх предложил противное: «Господа, я вполне одобрил бы это, ежели бы не было ничего другого; но если мы погубим себя и вместе с собой других, которых могли мы бы спасти, то в таком случае тот план нехорош: на каждого человека в городе приходится до 30 женщин и детей; если же мы падем, то сарацины захватят их и не убьют, а обратят в веру Магомета, и они будут потеряны для Бога; если же, с Божьей помощью, кто-нибудь из нас мог бы ходатайствовать перед сарацинами так, чтобы мы могли выйти и скрыться в христианской земле, то такой исход дела казался бы мне лучшим, нежели подверженная случайностям битва». Все согласились с этим советом и просили Балиана Ибелина идти к Саладину и спросить, каковы его условия. Он пошел и начал переговоры, но пока они говорили о сдаче города, турки сделали приступ, притащили лестницы и поставили их к стене. От десяти до двенадцати знамен уже развевались на стене, и неприятель даже успел войти проломом в город. Саладин, увидев своих людей и знамена на стенах, сказал Балиану: «К чему вам предлагать и рассуждать о сдаче города, когда мои люди готовы и без того войти туда? Теперь поздно: город уже мой».

Но едва он выговорил это, как наш Господь вдохновил такой отвагой христиан, находившихся на стене, что они оттеснили и сбросили турок со стен на землю, даже загнали их за ров. Саладин, видя то, смешался и опечалился; а Балиану приказал возвратиться и прийти завтра, когда он охотно выслушает все, что бы он ни пожелал. Скажу вам еще, что ночью из метательной машины камень ударился с такой силой о палисад окопов, что этот палисад обрушился с великим шумом; стража в лагере и городе начала кричать от страха: «Измена, измена!» В городе думали, что сарацины ворвались, а в лагере полагали, что христиане уже в лагере.

Иерусалимские дамы (les dames) взяли чаны и, поставив их на площади перед Лобным местом, наполнили холодной водой; погрузив туда своих дочерей, они отрезали им косы и бросили прочь. Священники, монахи и монахини ходили босоногими процессией по городским стенам и носили перед собой св. крест, который имели сирийцы. Священники несли на головах corpus Domini (тело Христово); но Господь наш Иисус Христов не хотел внять им, сколько они ни молились; ибо грязная и вонючая роскошь и распутство не допускали молитвы подняться к Богу. Наш Господь не хотел более терпеть их и до того вымел город от жителей, что в нем после не осталось ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, кроме двух пожилых людей, которые также не долго жили после того. Впрочем, оставим это и скажем о Балиане Ибелине, который отправился к Саладину, чтобы сдать город.

Автор описывает новое свидание Балиана с Саладином. которое не привело ни к чему, потому что Баниан домогался свободного пропуска жителей, а Саладин требовал со всех без различия, и с богатых, и с бедных, по 20 ливров с мужчины, 10 — с женщины и 5 — с детей. Балиан, возвратившись в город, объявил волю султана, и было положено для выкупа бедных взять английские сокровища в Госпитале, а Балиана отправить в третий раз к Саладину в надежде выторговать у него что-нибудь.

Балиан отправился в третий раз к Саладину, и тот спросил его зачем он пришел. «Государь, — сказал Балиан, — я пришел к вам за тем же, о чем и прежде просил». Саладин ему отвечал, что он остается при прежних условиях, а если они не приняли их, то и он ничего не переменит, ибо город и без того в его руках. «Государь, — сказал Балиан, — именем Бога, возьмите с бедных более умеренный выкуп, и если я буду в состоянии, то сделаю, что вам заплатят все, ибо из 100 не найдется Двух, которые могли бы заплатить». Тогда Саладин отвечал, что, во-первых, для Бога, а потом и для него, он будет довольствоваться более умеренным выкупом, и назначил для мужчин 10 ливров, для женщин — 5 и для детей — один. Так был определен выкуп для тех, которые могут его внести; все же остальное их имущество, движимое или другое какое-нибудь, они имеют право забрать с собой, и никто им в том не воспрепятствует. Тогда Балиан сказал снова Саладину: «Государь, вы определили выкуп богатых; теперь назначьте, что хотите, для бедных, ибо в городе будет до 20 тысяч человек, которые не в состоянии заплатить того, что следует с одного человека. Ради Бога, будьте уверены, и я буду хлопотать в Тампле, Госпитале и у граждан, чтобы все бедные были выкуплены». Саладин охотно согласился быть менее требовательным, и обещал за 100 тысяч византинов отпустить всех бедных. «Государь, — заметил Балиан, — когда все зажиточные выкупятся, то не лучше ли взять с них половину выкупа, который вы требуете с бедных?» Саладин не согласился. Тогда Балиан подумал, что ему невыгодно говорить о выкупах всех вместе, но лучше сговориться на определенную часть, а потом с Божьей помощью для остальных еще что-нибудь выторговать. Потому он спросил Саладина, а за сколько бы он отпустил 7000 человек. Саладин отвечал: «За 50 тысяч византинов». — «Государь, — возразил Балиан, — это невозможно; Бога ради, будьте умеренны». Наконец они договорились так, что за 7000 будет заплачено 30 тысяч византинов, и двух женщин считать за одного мужчину; то же и в отношении десятерых детей. Когда все было устроено, Саладин дал время для продажи и заклада имущества, чтобы внести выкуп.

Срок был назначен в 50 дней, и всякий, кто к этому времени окажется в городе, будет принадлежать Саладину со всём своим имуществом. Саладин обещал, когда христиане выйдут за город, он прикажет отвести их в целости на христианскую землю: все имеющие оружие должны вооружиться и, если разбойники или воры нападут на них, то пусть они защищаются й' охраняют проходы, пока не пройдут через них все безоружные.

Когда все было таким образом определено, Балиан простился с Саладином и вернулся в город. Патриарх пригласил тамплиеров, госпитальеров, горожан для слушания договора Балиана с Саладином. Все собрались, и Балиан рассказал им все, как было. Они одобрили образ его действия, ибо он не мог поступить лучше. Тогда отправили к Саладину ключи от города, и он, получив их, выразил великую радость и возблагодарил Бога. Он послал стражу в башню Давида и приказал поставить на ней свое знамя, ворота же городские запереть все, кроме одних: а именно ворот св. Давида. При них были поставлены рыцари и простые воины, чтобы никто из христиан tie мог выйти, и там же входили и выходили сарацины для покупки того, что христиане имели продать. Сдача Иерусалима произошла в пятницу, в день св. Лежье (St. Legier), что бывает во второй день октября (le second jor d'octembre), в год от воплощения Господня 1188-й (1187-й). Когда Саладин совершенно укрепил башню св. Давида и городские ворота, он приказал кричать по городу, чтобы христиане несли выкуп в башню св. Давида и вручали его тем лицам (baillis), которые им для того поставлены, и чтобы никто не ждал срока 50 дней, ибо всякий с того времени будет принадлежать телом и имуществом Саладину, кого найдут еще в городе. Патриарх И Балиан отправились в Госпиталь и, взяв оттуда 30 тысяч византинов для выкупа 7000 бедных, отнесли эту сумму в башню св. Давида. Когда 30 тысяч византинов были уплачены, они созвали граждан города, и после того, взяв с каждой улицы двух выборных (prodomes, то есть prud'hommes), известных им лично, заставили их поклясться всем святым, что они не прикроют ни мужчины, ни женщины и без ненависти и пристрастия спросят под присягой у каждого, что он имеет; принудив при этом поклясться, что никто не удержит для себя больше, нежели сколько ему нужно для возвращения в христианскую землю (то есть на Запад), на остальное же выкупят бедных людей. Затем составили поименный список бедных каждой улицы и, смотря по положению каждого, выбирали одного предпочтительно перед другим. Так составилось 7000 человек, и их вывели за город. После того патриарх и Балиан созвали тамплиеров, госпитальеров, граждан и просили их именем Бога позаботиться о выкупе бедных людей, остававшихся в Иерусалиме; они помогли, но не так, как то следовало бы, ибо у них не было страха лишиться имущества, так как Саладин обеспечил их в том; на отобранное у бедных, выведенных за город, когда при осмотре у них было найдено больше, чем им нужно на дорогу, они выкупили еще нескольких бедных, но я не скажу вам числа выкупленных таким образом.

Теперь я опишу, каким образом Саладин расставил стражу в Иерусалиме, чтобы сарацины не могли причинять оскорблений христианам, находившимся в городе. На каждой улице было поставлено по два рыцаря (то есть мусульманских) и десять простых воинов для охранения города, и они так хорошо исполняли свое дело, что никто не слыхал, чтобы христианам сделано было какое насилие; по мере того, как выкупившиеся выходили из Иерусалима, они располагались перед лагерем сарацин менее нежели на расстоянии полета одной стрелы. Саладин приказал ограждать днем и ночью христианский стан, чтобы им не делалось никаких оскорблений и чтобы мошенники не могли туда проникнуть. Когда заплатившие выкуп вышли за город, в Иерусалиме оставалось еще много бедных. Сальфедин пришел к Саладину, своему брату, и сказал ему: «Государь, я помогал завоеванию страны и народа, а потому прошу вас: дайте мне тысячу рабов из оставшихся в городе». Саладин спросил, что он хочет с ними делать, а он отвечал, что намерен поступить с ними, как ему будет угодно. Саладин дал ему требуемое и приказал своим людям отсчитать тысячу рабов; так и было сделано. Когда Сальфедин получил тысячу бедных, он освободил их для Бога. Тогда и патриарх просил Саладина дать и ему во имя Бога бедных, которые не могут выкупиться; он дал ему 700. Патриарх освободил их. Потом Балиан попросил себе бедных у Саладина; и он дал ему 500. Балиан освободил их. Тогда Саладин сказал своим людям: «Сальфедин, мой брат сделал милостыню; патриарх и Балиан то же самое; теперь и я хочу сделать свою милостыню». Тогда он приказал своим людям открыть проход св. Ладра и объявить в городе, чтобы все бедные выходили, повелев при этом заключить в темницу таких, при обыске которых будет найдено то, чем они могли выкупиться; старых людей вывести за город, а юношей и молодых женщин поставить между двух стен. Осмотр и вывод продолжались от восхода солнца до заката, и они были выпущены через проход. Такую милостыню оказал Саладин бесчисленным бедным. После того сосчитали оставшихся, и их оказалось 11 тысяч. Патриарх и Балиан пришли к Саладину и просили его именем Бога взять их самих в заложники и освободить остальных бедных, пока христианство не выкупит их. Саладин отвечал, что он не хочет иметь двух человек за 11 тысяч и чтобы они больше не говорили ему о том; и они не говорили больше.

Саладин сделал еще одну великую любезность (un grant courtoisie), когда дамы из горожанок и дочери рыцарей, убежавшие в Иерусалим, мужья которых были взяты или убиты в сражении, выйдя из Иерусалима после выкупа, пришли к Саладину и умоляли его о пощаде (crier li merci). Саладин, увидя их, спросил, кто они, и ему отвечали, что это жены и дочери рыцарей, убитых или взятых в сражении, тогда он обратился к ним с вопросом, чего они желают; они ему говорили, что просят его именем Бога сжалиться над ними, бароны которых (то есть мужья и отцы) в темнице, а земли утрачены; и да поможет им в том Бог. Когда Саладин увидел их плачущими, он возымел великую жалость, и приказал им справиться, живы ли их господа (seignors), и выпустить всех, которые окажутся в темницах; и всех, кого нашли, выпустили. После того он приказал щедро наградить из своего имущества тех дам и девиц, которых отцы или господа умерли; одним было дано больше, другим меньше, смотря по состоянию. Им дали столько, что они прославили перед Богом и добрыми людьми (au siecle du bien) благодеяние, оказанное им Саладином.

Когда все христиане, имевшие право уйти из Иерусалима, вышли, мусульмане изумлялись, не понимая, откуда могло взяться столько народу, и говорили Саладину, что из города выходит такое множество христиан, что они не могут вместе идти. Саладин разделил их на три части: тамплиеры должны были вести одну часть, другую — госпитальеры; и Балиан с патриархом — третью. Когда они были разделены таким образом, он дал каждому отделу по 50 рыцарей (мусульман), чтобы охранять их до самой христианской земли. И я расскажу вам, как они их вели и охраняли. Двадцать пять рыцарей ехали впереди; пообедав, они ложились спать, и днем давали корм лошадям; поужинав же, садились снова на лошадей и шли всю ночь с христианами, чтобы сарацинские воры не пробрались в их среду. Ехавшие же сзади, когда видели мужчин, женщин или детей уставших, спешивали своих оруженосцев и сажали уставших до пристанища, а детей брали к себе и помещали впереди или сзади на лошадях. Когда они останавливались для отдыха, то ужинали, ложились спать, и на следующий день авангард менялся с арьергардом. В опасных местах они вооружали христиан, которые имели при себе оружие, и приказывали им охранять проход, пока не пройдут все. Во время стоянок местные жители приносили им пищу в таком количестве, что христиане имели всего в изобилии.

Патриарх и Балиан оставались последними, в надежде выпросить у Саладина остальных христиан.

Саладин приказал конвоировать христиан таким образом, пока они шли по его стране, до владений Триполя; когда же они прибыли в Триполь, то граф Триполя приказал запереть ворота и не впускать никого; даже выслать своих рыцарей в поле, чтобы отнять у них то имущество, которое им представил Саладин. Большая часть бедных удалилась в земли Антиохии и Армении; другие остались у Триполя, и после были впущены туда. Но жители Аскалона не нашли себе приема в окрестных замках, и потому пошли на зимовку в Александрию; когда христиане приблизились к Александрии, паша (bailli) устроил им стан, окружил его и приказал охранять, чтобы с ними не произошло какого-нибудь бедствия. Так они благополучно провели зиму до марта, когда они пустились морем в христианскую землю.

При этом я расскажу вам, как поступали с ними в Александрии. Сарацинские старшины (prodome, то есть prud'hommes) города Александрии выходили ежедневно за город и награждали христиан деньгами и хлебом. Богатые же люди, имевшие довольно денег, закупили товары, поместили их на корабли и, отправившись за море, нажились. Вот что с ними приключилось: в Александрии зимовало 38 кораблей пизанских, генуэзских, венецианских и других наций, делавших большие закупки к марту. Когда наступил март и те, которые наняли корабли, сели на них, осталось, по крайней мере, тысяча христиан, которые не могли нанять кораблей, ни купить съестных припасов для помещения на них. Хозяева кораблей пришли к александрийскому паше для уплаты ему того, что следовало, и просили возвратить им паруса и рули, желая при первой хорошей погоде и ветре выйти в море. Паша же отвечал им, что они не получат от него ни рулей, ни парусов, пока не поместят на корабли всех бедных христиан. Но они отказывались, говоря, что бедные не имеют ничего, чтобы заплатить за переезд и купить съестные припасы. «Что же вы хотите сделать?» — спросил паша. Они отвечали, что оставят их и не возьмут на корабли. Тогда паша спросил их, христиане ли они, что они подтвердили. «Как же, — продолжал паша, — вы хотите оставить их в рабстве у Саладина? Это невозможно; вы должны их взять с собой. И вот как я поступлю в этом случае, для Бога и для них: я дам им столько хлеба и воды, сколько им нужно, а вы посадите их на корабли; иначе я не отдам вам ни рулей, ни парусов». Когда мореходы увидели, что им нечего делать, они согласились. «Но вы дайте, мне клятву, — сказал паша, — призвав всех святых, что вы отвезете их как следует в христианскую землю и не высадите их за то, что я принудил вас, иначе, как вместе с богатыми людьми, и не причините им никакого зла; если же я узнаю, что вы поступили, с ними дурно, то я отомщу на купцах вашей земли, которые явятся в нашу страну». Так отправились в безопасности те христиане, которые, пройдя сарацинскую землю, пришли на зиму в Александрию. Теперь расскажу я вам о Саладине.

Саладин, овладев Иерусалимом и отправив первый отряд христиан с тамплиерами, не хотел оставить города прежде, нежели он будет сам в Тампле для молитвы, и до выхода из города всех христиан. Он послал в Дамаск привести достаточное количество розовой воды, чтобы омыть Тампль до своего входа в него; говорят, что с этой целью прибыли четыре или пять верблюдов, тяжело навьюченных. Но прежде, нежели Тампль был омыт розовой водой и он вошел в него, было приказано сбросить на землю большой золоченый крест, помещенный над Тамплем. Сарацины, опутав веревками, волокли его до ворот башни Давида, там они разбили его на куски, и, когда тащили, сопровождали крест страшными криками; я не утверждаю, что это было сделано по приказанию Саладина. Когда храм был омыт, Саладин вошел в него и возблагодарил Бога за то, что он передал в его руки свой дом. После того он отправил часть своей армии для осады Тира. Другая же часть оставалась перед Иерусалимом, пока не вышли из города все христиане, которые должны были выйти. Наконец, и сам он отправился к армии, которую послал против Тира.

Далее автор рассказывает историю Палестины в эпоху Третьего крестового похода*, завоевание Византии латинами, попытку крестоносцев овладеть Египтом во время Пятого похода; и, наконец, останавливается на завоевании Иерусалима Фридрихом II и оканчивает свою хронику возвращением его в Европу (1230 г.). Неизвестные продолжатели довели труд нашего автора до 1275 г.

L'estoire de la conqueste de la Terre d'outremer etc., с 9-63 (по изданию Гизо).

______________________

* См. о том ниже.

______________________

Жозеф Рено
О ВЗЯТИИ ИЕРУСАЛИМА САЛАДИНОМ
(по произведениям мусульманских писателей). 1187 г.

ЖОЗЕФ РЕНО (JOSEPH REINAUD. Родился в 1795 г.). Французский востоковед Рено получил первое образование в духовной семинарии, затем любовь к изучению восточных языков привела его в Париж, где он учился под руководством знаменитого востоковеда Сильвестра де Саси (1758-1838 гг.). В 1834 г. его назначили в Королевскую библиотеку; а в 1838-м после смерти де Саси он заместил его на кафедре арабского языка в Школе живых восточных языков в Париже. К числу многих работ принадлежит также «Extraits des historiens arabes relatifs aux guerres des croisades» (Par., 1829); оно помещено в «Bibliotheque des Croisades, par Michaud» и составляет том IV этого сборника. Рено хотел представить не только подробный анализ важнейших восточных хроник, относящихся к Крестовым походам, от завоевания Иерусалима Готфридом до изгнания христиан из Палестины, но и перевести те места из них, которые представляют особенный интерес и дополняют собой известия латинских и византийских писателей.

В 583 г. эгиры (сентябрь 1187 г.) после победы над христианами при Тивериаде и после завоевания почти всех городов Палестины, кроме Иерусалима и Тира, Саладин хотя и решился напасть прежде на Иерусалим, но долго в этом колебался. Наконец, письмо одного мусульманина, находившегося в плену в св. городе, рассеяло его опасения. Письмо состояло из трех стихов, где пленник говорил следующим образом об Иерусалиме:

О властитель, ниспровергший знамена креста! Сам святой город приходит к тебе с жалобой на свою несчастную долю: Все мечети, говорит он, уже очищены; я один, несмотря на всю славу, остаюсь замаранным грязью.

После этого приглашения Саладин более не колебался. Историк Эмадеддин* рассказывает, что к Саладину явился астролог и объявил, что если верить его звезде, то он возьмет Иерусалим, но это будет стоить ему глаза. Он отвечал: «Если мне нужно для того совершенно ослепнуть, то я и тогда пожелаю овладеть городом». Так он оставил окрестности Аскалона и направился к святому городу. Это произошло в середине месяца реджеба, или 21 сентября.

______________________

* Эмадеддин был приближенным секретарем Саладина (родился в Испании в 1125 г. и умер в Дамаске в 1201 г.). Он оставил после себя два сочинения: «Молния Сирия», история завоеваний Саладина в Сирии, Палестине и Финикии, которая дошла до нас только в отрывках, и «Образец красноречия Коса (знаменитого оратора, жившего при Магомете) по поводу завоеваний Иерусалима», то есть история завоевания Иерусалима Сападином.

______________________

«В то время — говорит Ибн-Ллатир* — в Иерусалиме находились патриарх города, стоявший выше короля, и Балиан, сын Басрана (Ибелин), владетель Рамлы, спасшийся после битвы при Тивериаде и который по своей храбрости и своему сану был близок к королевскому достоинству. Там пребывали и другие воины, успевшие уйти с поля битвы, равно и христиане из Аскалона и соседних городов, подчинившихся власти мусульман. Все предпочитали смерть рабству, все готовы были пожертвовать жизнью, имуществом и семьей для спасения святого города. При приближении мусульманской армии один эмир подошел слишком близко, вследствие чего был схвачен христианами и изрублен вместе со своей свитой, но скоро собралась и вся мусульманская армия. Первые пять дней Саладин занимался изучением местности и приисканием более выгодного места».

______________________

* См. о нем выше.

______________________

Эмадеддин прибавляет, что султан в один из этих дней собрал около себя своих эмиров и сказал им:

«Если Аллах окажет нам милость и дозволит изгнать врага его святого дома, то какой радостью исполнимся мы! С какими благодарениями мы обратимся к нему! Вот уже более 80 лет, как святой город находится во власти неверных, и Аллаху воздается нечестивое поклонение. Давно уже властители мусульманские стараются освободить его; но им не удавались их намерения; Аллах сохранил эту славу для Эйюбитов, чтобы склонить к ним сердце мусульман. Употребим же все усилия к завоеванию Иерусалима. Мечеть Алакса*, находящаяся там, построена неверными; она была местопребыванием пророков и служит местом покоя святых и целью пилигримства небесных ангелов; там произойдет всеобщее воскрешение мертвых и последний суд; туда стекутся все избранники Господа; там хранится камень недосягаемой красоты, с которого Магомет поднялся на небо: там блистала молния, светились мистерии ночи и выходило пламя, освещавшее вселенную. Между прочими вратами св. города стоят и врата Милосердия; кто входит этими вратами, делается достойным рая. Там и трон Соломона, часовня Давида и Силоамский источник, подобный райской реке. Храм Иерусалимский принадлежит к числу тех трех мечетей, о которых Магомет говорит в Алкоране. Нет сомнения, что Аллах возвратит нам его в лучшем виде, потому что ему сделана честь быть упомянутым в той священной книге».

______________________

* То есть мечеть Омара, построенная на месте храма Соломона.

______________________

Когда окончены были все приготовления, вслед затем началась и сама осада.

«Иерусалим, — говорит Ибн-Алатир, — был городом весьма укрепленным. Нападение началось с севера, близ ворот Алеуда или Колонны, недалеко от Сионского храма. Именно там находилась ставка султана. Машины были устроены ночью, а приступ произошел на следующий день, 20 реджеба. Франки обнаружили сначала большую храбрость. С обеих сторон смотрели на эту войну как на священную. Не было надобности в убеждении со стороны предводителей для воодушевления войск: все бесстрашно защищали свой пост, все нападали, не думая об отступлении. Осажденные делали вылазки ежедневно и спускались в равнину.

Во время одного приступа был убит знатный эмир, и мусульмане, бросившись вперед, как один человек, для отомщения его смерти, обратили христиан в бегство; потом они приблизились ко рвам укрепления и сделали пролом. Стрелки, расставленные по соседству, сбивали христиан стрелами с укреплений и прикрывали рабочих. В то же время готовили подкоп; когда все было сделано, подложили бревен и зажгли их. Ввиду такой опасности вожди христиан решились сдаться. К Саладину были отправлены важнейшие из граждан, и он им отвечал: «Я поступаю с вами так, как христиане поступили с мусульманами, когда взяли святой город, то есть, я прикажу убить мужчин, а остальное обращу в рабство; одним словом, воздам злом за зло». При таком ответе Балиан, сын Басрана, начальствовавший в Иерусалиме, просил охранной грамоты, чтобы самому вести переговоры с султаном. Его просьба была исполнена. Он явился к Саладину и сделал ему мирные предложения. Саладин оставался непреклонным, и он унизился до просьбы и мольбы. Но увидев, что султан не обращает ни на что внимания, он отложил в сторону кротость и сказал: «Знай же, султан что мы бесчисленны, и одному Богу известно, сколько нас. Жители не хотят бороться только потому, что надеются на сдачу, как то было допущено многим другим. Они не хотят смерти и желают жизни, но если смерть сделается неизбежной, то клянусь Богом: мы умертвим наших жен и детей; мы истребим все имущество, не оставив вам ни одной монеты. Вы не найдете ни женщин для рабства, ни мужчин для цепей. Мы разрушим мечеть Алакса и другие святые места. Мы перережем всех мусульман, которые в числе пяти тысяч находятся у нас в плену. Мы не оставим ни одного вьючного животного. Мы выступим против вас: мы будем драться, как дерутся, защищая жизнь. Много падет ваших на каждого из нас. Мы умрем свободными или со славой восторжествуем». После этих слов Саладин совещался с эмирами, которые подали голос в пользу сдачи на условиях. «Христиане, — говорили они, — должны выйти из города пешими и не уносить с собой ничего, не показав нам. Мы будем рассматривать их как своих пленников, и пусть они выкупаются за определенную цену». Саладин совершенно согласился с этим. Было условлено с христианами, что каждый горожанин, бедный или богатый, заплатит за себя 10 золотых монет; женщины — пять и дети обоего пола — две. Сроком уплаты этой дани назначили 40 дней. После же того все, не взнесшие деньги, будут обращены в рабов. Но, заплатив дань, каждый получает свободу и может идти куда пожелает. Относительно бедных жителей города, число которых было определено приблизительно до 18 тысяч, Балиан обязался внести за них 30 тысяч золотых монет. После заключения таких условий, святой город открыл свои ворота, и мусульманское знамя водрузилось на его стенах. Все это происходило 24 реджеба (начало октября 1187 г.*)».

______________________

* Из этого следует, что осада Иерусалима Саладином продолжалась всего 4 дня.

______________________

Вслед затем Саладин вступил с войсками в Иерусалим.

«Этот день, — говорит Эмадеддин, — был днем торжества для мусульман. Султан приказал устроить за городом палатку для принятия поздравлений от вельмож, эмиров, софи и законников. Сам он восседал скромно, но сохраняя всю важность; радость блистала на его лице, ибо он надеялся снискать великую славу за овладение святым городом. Двери его ставки были открыты для всех, и он оказывал при этом великую щедрость. Около него стояли чтецы и произносили правила закона; поэты пели свои стихи и гимны. Повсюду читали манифест, объявлявший о таком счастливом событии; трубы звучали; глаза всех были наполнены слезами радости; сердце каждого в уничижении приписывало успехи Аллаху; все уста славословили Бога».

Люди ученые и набожные толпами стекались из соседних стран, чтобы быть свидетелями взятия Иерусалима. Все эти правоверные выражали свою радость каждый по-своему. Историк Эмадеддин, находившийся в Дамаске по болезни, рассказывает, что он при первом известии об осаде Иерусалима вдруг почувствовал себя здоровым и поспешил туда, чтобы разделить всеобщую радость. Он прибыл на следующий день после сдачи. Так как он славился красноречием, то его друзья толпились около него с просьбой написать им письма, которые они желали отправить родственникам и приятелям. В один первый день он написал 70 таких писем. Обстоятельство, особенно возбуждавшее энтузиазм мусульман, по показаниям самих арабских писателей, состояло в том, что день взятия Иерусалима был именно тот самый день, когда, по всеобщему верованию, Магомет чудесно поднялся на небо, сопровождаемый ангелом Гавриилом...

В числе удалившихся из города был также и патриарх; он уносил с собой все золотые и серебряные украшения с Гроба Господня. Видя то, Эмадеддин говорит султану:

«Тут будет вещей больше чем на 200 тысяч золотых монет: мы обеспечили христианам их собственность, но не украшения церквей». — «Пусть их, — отвечал султан, — иначе они обвинят нас в вероломстве; они действуют не по смыслу договора, но за то мы вынудим их восхвалять кротость нашей религии».

Вследствие того с патриарха, как и со всех других, взяли 10 золотых монет. Христиане, имевшие чем заплатить, выходили друг за другом из города. Ибн-Алатир жалуется при этом на жадность эмиров и лиц им подведомственных, которые, вместо того, чтобы представить эти деньги султану, укрыли часть их в свою пользу.

«Если бы они оставались верными долгу, — говорит историк, — то казна была бы полна. В городе считали христиан, способных носить оружие, до 60 тысяч, кроме женщин и детей. Действительно, город был велик и население его увеличилось еще жителями Аскалона, Рамлы и других соседних мест. Толпы наводняли улицы и церкви, едва можно было отыскать себе место. Доказательством такой многочисленности служит то, что весьма многие заплатили дань и получили свободу. Вместе с ними удалились 18 тысяч бедных, за которых Балиан внес 30 тысяч золотых; и несмотря на то, оставалось 16 тысяч христиан, которые по неимению чем выкупиться были обращены в рабство. Этот факт я заимствую из официальных списков, которые не оставляют никакого сомнения. Присоедините к тому большое число жителей, ушедших обманом, не заплатив дани: одни тайно спустились по веревке со стен; другие купили себе мусульманские одежды и вышли без всякой дани. Наконец, некоторые из эмиров объявили многих христиан своей собственностью (то есть жителями принадлежавших им поместий) и взяли их выкуп в свою пользу. Одним словом, в казну попала самая ничтожная часть дани»...

Христиане, удаляясь, имели право идти, куда угодно: одни отправились в Антиохию и Триполь, другие — в Тир; некоторые же пошли в Египет, чтобы в Александрии сесть на суда и отплыть на запад. По свидетельству историка «Александрийских патриархов»*, Саладин обнаружил при этом случае большое великодушие. Он дал удалившимся конвой с целью охранять их на пути; те же, которые в числе 500 отправились через Александрию, были освобождены от всех расходов. Так как в Александрии не нашлось в то время корабля, готового к отплытию, то они ждали целых шесть месяцев. Саладин приказал доставлять им все нужное и заплатил даже за дорогу, чтобы, как он говорил, они остались им довольны. По его же приказанию правитель Александрии и его чиновники оказывали им всевозможное внимание до самого отъезда.

______________________

* История «Александрийских патриархов» охватывает время от св. Марка до XIII в.; она была писана различными авторами, имена которых большей частью неизвестны.

______________________

Относительно христиан, оставшихся в Иерусалиме, особенно греческого исповедания, которых вовсе не беспокоили, мы читаем у Эмадеддина, что они сохранили свое имущество под условием взноса ежегодной дани сверх общего выкупа. Только четыре латинских священника получили право оставаться для служения в храме Гроба Господня, не платя притом никакой дани.

«Некоторые из ревностных мусульман, — говорит Эмадеддин, — советовали Саладину разрушить храм, полагая, что если Гробница Мессии будет истреблена и плуг пройдет по тому месту, где стоял храм, то христиане лишатся предлога к пилигримству; но другие предпочитали сохранить этот религиозный памятник, ибо не храм, но Лобное место и гробница привлекали христиан, и потому, если бы землю поднять на небо, то и тогда они не перестали бы стекаться в Иерусалим. Они ссылались также и на то, что калиф Омар в первые века исламизма, овладев святым городом, позволил христианам оставаться и оказал уважение храму Гроба Господня».

После того Саладин занялся возобновлением мечетей и между прочим открыл в Алаксе (мечеть Омара) мираб*, которую тамплиеры застроили стеной и обратили в хлебный магазин, а по словам других — в отхожее место. Саладин отстроил мираб просторно и удобно, чтобы мусульмане могли там предаваться молитве. Там же была поставлена кафедра.

______________________

* Та часть мечети, которая обращена к Мекке.

______________________

«Мираб, — говорит Эмадеддин, — был очищен: пол покрыли прекрасными коврами; к потолку привесили лампады и читали там слова, нисшедшие с неба (Алкоран). Так возвратилась истина, и ложь была обращена в бегство; Алкоран восторжествовал, Евангелие изгнано. Совершались все наши обряды; молились за калифа и султана; на всех сходило благословение, и печаль удалилась. Скрытое сделалось явным; древние учреждения восстановлены; стихи Алкорана читаются вслух; знаки нашей религии водружены на своем месте. Звучит голос, призывающий на молитву; колокола замолкли. Изгнанная вера возвращается в свое убежище: дервиши, люди набожные, великие и малые все спешат поклониться Аллаху; с высоты кафедры раздается голос, напоминающий правоверным о дне воскресения и последнего суда».

Последними словами Эмадеддин намекает на церемонию, которая происходила в мечети в первую пятницу по взятии города. Известно, что пятница у мусульман есть, по предписанию, день молитвы; известно также и то, что в этот день после службы проповедник восходит на кафедру, чтобы обратиться к молельщикам с назиданиями. Но вот как говорит о том наш автор, очевидец рассказа:

«Султан, по словам Эмадеддина, не назначил еще никого для проповеди; многие говорили себе: «Если бы Аллах удостоил меня почетного звания имама! Если бы мне досталось такое счастье на этот день, а после все равно, кто будет имамом за мной». В пятницу рано утром все спрашивали: «Кого назначит султан проповедником?» Мечеть была полна; собравшиеся ожидали с нетерпением; глаза всех были устремлены на кафедру, слух напрягался, сердце билось сильнее; слезы лились. Недоставало мест для множества присутствующих; все говорили: «Счастлив тот, кто дожил до дня восстановления исламизма! Какое дивное торжество! Какое блестящее собрание! Как достославно быть имамом в подобный день! Как знаменито царство Эйюбитов! Найдется ли в странах мусульманских собрание, подобное нынешнему, которое было бы столь почтено Аллахом?»

Наконец султан повелел кади, Могиэддину Абулмаали Магомету, сыну Цеки, отправить должность катиба, или проповедника. Это возвещение покрыло внезапным по́том чело тех, которые ожидали для себя этой же почести. Что касается до меня, то я подал кади черную одежду, полученную мной в дар от калифа. Кади взошел на кафедру; речь, произнесенная им, вызвала наше изумление; обороты его речи были находчивы и легки: он переходил от молитвы к убеждению, от убеждения к молитве; он представил все преимущества и святость Иерусалима; говорил об очищении мечети, упомянув коротко о бегстве священников и о молчании колоколов. В своей молитве он помянул калифа и султана и закончил из Алкорана тем стихом, который предписывает правосудие и добрые дела. После окончания проповеди он сошел с кафедры и исполнил молитву в мирабе, начав ее словами; «Во имя милосердного Аллаха!»

После того молился султан; присутствовавшие, став около него рядами, делали обеты за вековечность его славы. Лица всех были обращены к Кибле, в сторону Мекки; руки подняты к небу. Султан слышал, как молились за него»...

После восстановления мираба мечети Алаксы Саладин приказал поместить там следующую надпись золотыми буквами:

«Во имя милосердного Аллаха!

Этот святой мираб был восстановлен, и мечеть Алакса, дело благочестия правоверных, возобновлена повелением слуги и друга Аллаха Иосифа сына Эйюба, победоносного Малек Нассера Саладина, когда Аллах отверз врата святого города, в 583 году. Он молил Аллаха ниспослать ему благодать, силой которой он пребудет к нему благодарным, и сделать его участником своей благости и милосердия».

По свидетельству Эмадеддина, Саладин устроил в церкви св. Анны училище факиров из секты Шафеи. Дом патриарха, близ храма Гроба Господня, был отдан одной общине софи. Султан приписал к обоим этим учреждениям значительные доходы; подобное же было сделано в пользу других мусульманских общин. Саладин устроил в Иерусалиме также училище для юношества.

Bibliotheque des Croisades, par Michaud (Par., 1829, т. IV, с 204 и след).

ОРДОНАНСЫ ФИЛИППА II АВГУСТА О КРЕСТОВОМ ПОХОДЕ И САЛАДИНОВОЙ ДЕСЯТИНЕ
1188 г.

Ордонанс о долгах крестоносцев

Во имя святые нераздельные Троицы, аминь. Было постановлено государем Филиппом (И), королем Франции, с согласия архиепископов, епископов и баронов своего государства, что епископы и прелаты, монастырские клерики и воины, которые возьмут крест, получат, для уплаты долгов, сделанных ими как у евреев, так и у христиан еще прежде, нежели король принял крест, двухлетнюю отсрочку, считая с наступающего праздника Всех Святых; таким образом, в первый праздник заимодавцы возвратят себе треть своей ссуды; в следующий праздник — другую треть и в третий праздник — последнюю треть. Никто не обязывает уплачивать процентов со дня принятия креста. Если крестоносный рыцарь, законный наследник, сын или зять не крестоносца (вдовы) имеет в живых отца или мать, то его отец или мать для уплаты долгов пользуются тем же узаконенным сроком. Если же их сын или зять, принявший крест, отделен от семьи или если он не рыцарь, или не крестоносец, то им не предоставляется никакой рассрочки. В течение пятнадцати дней от наступающего праздника св. Иоанна Крестителя должники, имеющие земли и доходы, должны представить их в узаконенный срок своим заимодавцам через посредство сюзерена, в области которого состоят те земли и доходы, дабы заимодавцы получили должное им. Сюзерены не могут сопротивляться подобному предоставлению или должны сами обеспечить заимодавца крестоносцев. Крестоносец, который не имеет ни земель, ни доходов, достаточных для покрытия своего долга, обязуется представить поручителей или залогодателей, которые должны уплатить за него в определенные сроки; и если в течение пятнадцати дней от наступающего праздника св. Иоанна Крестителя долг не будет обеспечен землей или поручительством, то такой крестоносец не пользуется рассрочкой, предоставленной другим крестоносцам. Если клерик или крестоносный воин должен клерику или воину также крестоносцу, то долг отлагается до следующего праздника Всех Святых, но во всяком случае обеспечивается залогом.

Если какой-нибудь крестоносец за восемь дней до Сретения Господня или восемь дней спустя дал своему заимодавцу в обеспечение золото, серебро или хлеб или какую-нибудь другую движимость, то заимодавец не обязуется в этом случае к рассрочке. Закуп годового сбора хлеба, сделанный по определенной цене не крестоносцем, сохраняется во всей своей силе. Если какой-нибудь воин или клерик закладывает на известное число лет свое имущество или свои доходы какому-нибудь крестоносному горожанину, клерику, воину некрестоносному, то заложивший получает в этот год сбор со своих земель или доходов, а заимодавец по истечении срока долгового обязательства удерживает залоги еще на один год для вознаграждения того времени, которое он потерял; во всяком случае, заимодавец удерживает на этот год половину хлебного сбора, если он сам обрабатывал заложенные земли или виноградники. Все торговые сделки, совершенные в течение восьми дней от Сретения Господня, сохранят свою силу. А чтобы крестоносный должник мог воспользоваться рассрочкой, даруемой ему для уплаты долга, он должен дать обеспечение такое же или даже лучше прежнего. Если возникнут споры по поводу обеспечения, то по определению сюзерена, в области которого находится заимодавец, дается новое обеспечение, такое же или лучшее. Если сюзерен не переменит обеспечения, то дело переносится в совет государя той земли. Если какой-нибудь сюзерен или владетель, в области которого находится заимодавец или должник, не захочет исполнить или приказать исполнить то, что предписано относительно рассрочки долга или обеспечения его, несмотря на предостережения митрополита или епископа, не исполнит того в сорок дней, то он может подвергнуться отлучению. Но если сюзерен или государь пожелает доказать в присутствии митрополита или епископа, что он ничем не нарушил прав заимодавца или должника, и что он готов исполнить предписание, то митрополит или епископ не могут его отлучать. Ни один крестоносец, клерик, воин или кто другой не могут быть принуждаемы к исполнению обещанного ими со дня своего отправления до прибытия назад, если только жалоба не была подана до принятия креста.

Ордонанс о Саладиновой десятине

Все те, которые не отправляются в Крестовый поход, обязуются представить в этот год, по крайней мере, десятину со всех своих движимостей и доходов, исключая духовных монастыря Сито (Cistersienses) и ордена шартрезов (Cartusii) или фонтевристов (Fons Eureldinus, близ Сомюра) и прокаженных, но только относительно их собственного имущества. Никто не может налагать руки на коммуны, кроме сюзерена, которому принадлежит коммуна. Во всяком случае, тот, кто имел права на какую-нибудь из коммун, сохранит их по-прежнему. Тот, кто имеет право высшего суда в какой-нибудь земле, будет собирать и десятину с той земли. Да будет ведомо, что те, которые платят десятину, должны взносить ее со всей движимости и своих доходов, не вычитая долгов, в которые они могли войти прежде. По взносе десятины они могут уплачивать свои долги из остатка. Все миряне, как военные, так и другие, будут взносить свою десятину под присягой и под страхом анафемы, а клерики — под угрозой отлучения. Некрестоносный воин взносит крестоносному сюзерену, по отношению к которому он считается обязательным вассалом (homo ligius), десятину как со своей собственной движимости, так и с того феода, который пс лучен им от него. Если он не имеет такого феода, то платит своему обязательному сюзерену с одной собственной движимости, а со своих феодов взносит тому, от кого их получил. Если кто не имеет никакого обязательного сюзерена, то он доставляет десятину со своей движимости тому, в чьем феоде живет. Если какой-нибудь сборщик десятины найдет в имении того, от кого получается десятина, вещи, принадлежащие другому, и если владетель может то доказать, то сборщик не должен удерживать таких вещей. Крестоносный воин, будучи законным наследником, сыном или зятем некрестоносного воина или вдовы, получит десятину со Своего отца или матери. Никто не может наложить руки на имущество архиепископов, епископов, капитулов или церквей, стоящих в непосредственной зависимости от них, кроме архиепископов, епископов, капитулов и церквей, находящихся в феодальной зависимости. Епископы, собирающие десятину, взносят ее тем, кому они должны. Всякий крестоносец, который ввиду подати или десятины не захочет уплатить ее, будет принужден тем, кому он должен внести и кто распорядится с ним по своей воле; кто принудит такого силой, не будет отлучен за то. Бог да вознаградит всякого, кто благочестиво внесет свою десятину.

Institutio decimarum.

КОММЕНТАРИЙ. Ордонансы Филиппа II Августа, относящиеся к Крестовым походам, записаны у его историографа и медика Ригорда в сочинении «De gestis Pholippi Augusti Francorum regis» (издание Duchesne «Historiae Francorum scriptores etc.» (Par., 1649, m. V, с 25 и след.).

ИЗ ПЕРЕПИСКИ ФРИДРИХА I БАРБАРОССЫ И САЛАДИНА
1188 г.

I

Фридрих, Божьей милостью император римлян, всегда августейший, великий победитель врагов империи, счастливый покровитель христианства, — Саладину, главе (praesidi) сарацин, мужу знаменитому, который по примеру фараона будет вынужден оставить преследование Божьих детей.

Мы получили с живейшим удовольствием грамоту, писанную вами, и наше величество находит ее достойной ответа. Ныне, так как вы осквернили Св. землю и так как защита города Иисуса Христа составляет нашу обязанность как главы империи, то мы извещаем вас, что если вы не оставите немедленно этой земли и не дадите нам должного удовлетворения, то мы, вспомоществуемые святостью Христа, предпримем войну со всеми ее случайностями и отправимся в поход в ноябрьские календы. Мы с трудом поверили бы, что события древней истории могут быть вам неизвестны, а если вы их знаете, то почему вы действуете так, как будто они неизвестны вам? Знаете ли вы, что обе Эфиопии, Мавритания, Скифия, земли, населенные парфянами и запечатленные кровью нашего Красса; что Аравия, Халдея и в особенности Египет, где великий Антоний — о горе! — дозволил поработить себя нечестивой любви Клеопатры; одним словом, что все эти земли зависели от нашей империи? Можете ли вы не знать, что Армения и другие бесчисленные страны подчинялись нашему господству? Короли их, кровью которых так часто обагрялся меч римлян, знали хорошо про то; и вы также с Божьей помощью поймете, что могут наши победоносные орлы, что могут полки многочисленных народов; вы испытаете на себе ярость тех тевтонов, которые ходят в оружии даже во время мира; вы познакомитесь с обитателями Рейна, с юношеством Истрии, которое не знает бегства; с баваром высокого роста; с жителями Швабии, гордыми и хитрыми; с жителями Франконии, всегда осмотрительными; с саксом, который играет мечом; с народами Турингии и Вестфалии; с быстрым брабанцем; с лотарингом, который не знает мира; с беспокойным бургундом, с обитателями Альп; с фризом, который ловко поражает дротиком; с богемцем, который с радостью принимает смерть; с болонами (поляками), более свирепыми, чем звери их лесов; с Австрией, Истрией, Иллирией, Ломбардией, Тосканой, Венецией, Пизой; в день, предназначенный для Рождества Христа, вы узнаете, что мы еще можем владеть мечом, хотя, по вашим словам, старость уже удручает нас.

II

Королю, искреннему другу, великому и превознесенному Фридриху, королю Германии!

Во имя милосердного Бога, милостью Бога единого, всемогущего, всевышнего, победоносного, вечного, царству которого нет конца. Мы возносим ему вечное благодарение, а милость его над всем миром: мы молим, да ниспошлет благодать свою на своих пророков и в особенности на нашего наставника и своего апостола (nuntium) пророка Магомета, которого он послал для установления истинной религии, долженствующей восторжествовать над всеми прочими религиями. Между прочим, мы сообщаем королю, мужу искреннему, могущественному, великому, другу возлюбленному, королю Германии, что к нам явился некто по имени Генрик, называя себя вашим послом, и представил нам какую-то грамоту, которую объявил вашей грамотой. Мы приказали прочесть грамоту и выслушали его самого и на то, что он сказал на словах, отвечали устно. Но вот и письменный наш ответ; Вы перечисляете нам всех тех, которые в союзе с вами пойдут на нас, и называете их и говорите: «...король такой-то земли и король иных земель, граф такой и граф этакой; и такие-то архиепископы, маркграфы и рыцари». Но если бы мы также захотели исчислить всех, Которые служат нам, которые подчиняются нашим повелениям, которые повинуются нашему слову и которые сражаются под нашими распоряжениями, то не было бы возможности поместить всего того в нашей грамоте. Вы приводите имена христианских народов, но народы мусульманские гораздо и гораздо многочисленнее христианских. Между нами и христианскими народами, о которых вы говорите, лежит целое море; а между бесчисленными сарацинами и между нами нет никакого моря и никакого препятствия к соединению. Мы имеем в своем распоряжении бедуинов (Bedevini), которых одних было бы достаточно, чтобы противопоставить нашим врагам; у нас есть туркоманы; если мы их пошлем против своих врагов, они истребят их; мы имеем сельских жителей, которые, получив приказание, мужественно сразятся с людьми, вторгшимися в наши земли для разграбления их и завоевания. Это не все. У нас есть, кроме того, боевые солдаты (soldarii, то есть наемники), с помощью которых мы вступили в эту страну, завоевали ее и победили наших врагов. Эти храбрые люди, равно как и все языческие короли (reges paganissimi), не будут колебаться, если мы призовем их, и не станут медлить, если узнают нашу волю. И если, как говорит ваша грамота, Вы соберетесь, если вы пойдете на нас, как то прибавляет ваш посол, то и мы пойдем вамнавстречу, вспомоществуемые святостью Бога. Нам недостаточно того, что мы завоевали эту приморскую страну (Палестину и Финикию); если будет угодно Богу, мы переплывем моря и с Божьей помощью завоюем ваши земли: ибо, придя сюда, вы будете должны привести с собой все свои силы и явиться в сопровождении всего своего народа, так что в вашем государстве не останется никого для защиты. Когда Господь в своем всемогуществе даст нам победу над вами, нам ничего не останется, как идти, опираясь на силу Божию и его волю, чтобы овладеть вашими землями. Уже два раза все христиане соединялись против нас, нападая на Вавилонию (Египет): в первый раз они угрожали Дамиетте и во второй раз — Александрии; между тем в ту эпоху христиане еще были владетелями Палестины и Финикии. Но вы знаете, в каком положении и в каком жалком вид христиане возвратились из того и другого похода. Теперь, напротив, эта страна в нашей власти. Господь наделил нас провинциями; он отодвинул наши пределы в ширину и в длину: он отдал нам Египет с прилежащими землями, страну Дамаска, Финикию (maritimam Jerusalem), Палестину (Gesire) с ее замками; страну Эдессы (terram Roasiae) со всем принадлежащим ей и царство Индию (то есть счастливую Аравию) со всем принадлежащим ему: и все это, по милости Бога, находится в наших руках, и князья мусульманские повинуются нам. Если мы дадим приказание им, они не откажутся исполнить его; если мы попросим багдадского калифа (Calephum de Baldac) — да сохранит его Господь — прийти к нам, он встанет с престола своей империи и поспешит нам на помощь. Святостью и могуществом Бога мы овладели Иерусалимом и его страной: в руках христиан остаются три города — Тир, Триполь и Антиохия, которые не замедлят подчиниться нашей власти. Если вы решительно хотите войны и если, с Божией помощью, мы покорим все христианские города, то мы выступим вам навстречу, как о том сказано выше в нашей грамоте. Если же, напротив, вы предпочитаете добрый мир, то отправьте начальникам тех трех городов приказание выдать нам их без всякого сопротивления, а мы возвратим вам святой крест; дадим свободу всем пленным христианам, находящимся в наших владениях; допустим одного вашего священника при Гробе, возвратим аббатства, существовавшие до Первого крестового похода (in tempore paganissimo) и окажем им покровительство; дозволим приходить пилигримам в течение всей нашей жизни и будем иметь с вами мир. Итак, в случае если грамота, доставленная нам Генрихом, есть действительно грамота короля, то мы написали эту грамоту в ответ на то: и да наставит нас Бог своим советом и своей волей!

Грамота сия писана в год от пришествия пророка нашего Магомета DLXXXIV. Слава единому Богу! И да сохранит Бог пророка нашего Магомета и его род.

От победоносного царя, возвещателя истины, знамени правды, правителя мира и религии, султана сарацин и язычников, служителя двух святых домов и проч. и проч.

КОММЕНТАРИЙ. Переписка Фридриха I Барбароссы и Саладина была помещена одним из историков Третьего крестового похода Галфридом Виноделом в его путевые записки и таким образом сохранилась для истории. О Галфриде и его сочинениях см. ниже.

Арнольд Любекский
КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ФРИДРИХА I БАРБАРОССЫ
1189-1190 гг. (в 1212 г.)

АРНОЛЬД ЛЮБЕКСКИЙ (ARNOLDUS LUBECENSIS. Около 1140-1212). Арнольд — аббат бенедиктинского монастыря в городе Любек — родился в Брауншвейге и умер в Любеке. О его жизни мы не имеем никаких известий, кроме тех, которые оставил нам сам Арнольд, вспоминая о своем детстве, а именно: что отец и мать оставили его без внимания, что никто из сильных мира сего не оказал ему никакого покровительства, и он еще ребенком поступил в бенедиктинский монастырь, где и провел не совсем безукоризненно свою юность. Впоследствии, около 1170 г, он достиг звания казначея в монастыре Любека, а потом сделан был его аббатом. В своем предисловии к составленной им «Хронике славян» Арнольд замечает, что им руководило намерение продолжать знаменитый труд Гельмольда, писавшего о том же предмете, и потому он начинает с 1171 г., на котором остановился его предшественник. Арнольд довел свою хронику до 1209 г., когда был убит второй сын Фридриха Барбароссы Филипп I и когда утвердился в звании императора его соперник Отгон IV Вельф. Принадлежа по политическим убеждениям к партии Вельфов, Арнольд везде неблагоприятно отзывается о Гогенштауфенах, и потому смерть Фридриха Барбароссы не произвела на него того впечатления, какого можно было ожидать от немецкого историка, рассказывавшего деяния одного из замечательнейших героев отечественной истории.

Издания: лучшее, полнейшее сделал Bangertus (Любек, 1659). Переводы: немецкий (Laurent, Berl., 1853) помещен в «Geschichtschr. d. deutsch. Vorzeit. Lief». Исследования: Wattenbach. Deutschlands Geschichtsquell, p. 378.

Автор, взяв на себя продолжение труда своего предшественника Гелъмолъда (см. о нем выше), в первых двух книгах хроники и в начале третьей книги до главы 30, рассказывает историю Северной Германии с 1171 и до 1189 г. Описав деяния Генриха Льва, герцога Саксонского, и его борьбу с Фридрихом I Барбароссой, автор останавливается на 1187 г., когда вся Европа была взволнована известием о взятии Иерусалима Саладином. В главе 29 третьей книги описан сейм в Госларе, на котором Фридрих I Барбаросса, принудив своего соперника Генриха Льва удалиться в Англию, принял крест и определил на следующий год в мае выступить в поход.

30. Когда улыбнулась весна (1189 г.), государь император (Фридрих I Барбаросса), исполненный ревности, отправился в странствование. Прибыв в Регенсбург и заметив большой недочет в войске, он начал сомневаться в возможности предпринимаемого похода. Малочисленность же войска происходила от того, что множество людей всех наций ушло вперед, не дождавшись войска, ибо из любви к странствованию все торопились с уходом. Но император, зная, что по затруднительности пути ему не удастся нагнать тех, которые ушли вперед, составил совет и решился идти по прежде принятому направлению. Отправляясь далее, он прибыл в Австрию. Там встретил его с большой свитой герцог страны, великолепно угостил его вместе с людьми, и тех, которые не отказывались, наделил почетными подарками. Во время пребывания императора в главном городе той страны, а именно в Вене, в войске его безнравственность и разврат дошли до такой степени, что, по определению императора, принуждены были возвратиться домой до 500 распутных женщин, воров и негодяев. Затем император пустился в дальнейшую дорогу и в Троицын день достиг границ Венгрии, где торжествовали этот праздник и отдыхали. Король Венгрии (Бэла, дочь которого за год перед тем вышла замуж за Фридриха Швабского, сына императора) через посланных встретил императора весьма дружелюбно, дал ему свободный проход по стране и дозволил покупать все, что угодно. Он приказал также, когда крестоносцы двинулись в поход, строить везде, где не было дорог, мосты на реках, ручьях и болотах. Когда император приблизился к Грану, метрополии Венгрии, король со свитой из тысячи человек выступил лично ему навстречу и не только выразил свою преданность и гостеприимство, но и оказал действительные услуги. Во время четырехдневного пребывания императора в Гране оба государя, видя беспокойный характер и необузданность войска, определили, чтобы оно дало клятву в строгом и ненарушимом соблюдении мира. Королева (Маргарита, сестра короля Филиппа II Августа, бывшая замужем за Бэлой III) подарила государю императору весьма красивую палатку, верх которой был покрыт красным сукном и коврами, вырезанными по его ширине и длине, кровать с богато украшенными подушками и дорогим одеялом и, наконец, табурет с подушкой перед кроватью. Моя рука слаба, чтобы описать, как все это было великолепно украшено. А чтобы при этом доставить подарком приятное удовольствие, по ковру бегали один черный и другой белый кролик. После того королева, представившая такие подарки, осмелилась обратиться к императору с просьбой; а именно — она просила, чтобы своим посредничеством он исходатайствовал у короля свободу его брату, которого он держал уже 15 лет в заключении. Действительно, король, принимавший императора с великим уважением и потому не желавший огорчить его чем бы то ни было, не только выпустил своего брата из темницы, но и дал ему 2000 венгров с приказанием предшествовать императору, указывать ему дорогу и исправлять ее. После всего этого король пригласил императора в сам замок Гран, переведя его через реку того же названия, от которой получил свое имя и нижний город, где прежде находился император и замок. Король подарил там императору два амбара, наполненных превосходной мукой. Но он не нуждался в муке и подарил ее бедным. При этом случае, вследствие жадности толпы, три человека задушились в муке. Затем король провожал императора до города Актилы, где он и оставался четыре дня. Оттуда прибыли к городу Скланкемунту (ныне Саланкемен, близ Темешвара), где три дня и три ночи переходили вброд р. Эйцу, причем утонуло три рыцаря. Там же король снабдил войско огромным количеством провианта. Оттуда они явились к р. Сове (ныне Сава), где произведено было перечисление войска, и при этом оказалось 5 тысяч конных и 100 тысяч пеших, хорошо вооруженных людей. В величайшем восторге от такого громадного числа воинов император приказал устроить турнир и посвятил 60 молодых людей из оруженосцев в рыцари для исполнения ими рыцарских обязанностей. Там же он произвел суд, вследствие которого двум купцам были отрублены головы, а четырем служителям, нарушившим клятвенный мир, руки. В этот же день 500 служителей, вышедших на фуражировку, были перебиты ядовитыми стрелами туземцев, называемых сербами. Впрочем, на следующий день явился в лагерь герцог того народа и дал присягу императору, получив от него свою землю в лен. Поднявшись оттуда, они прибыли к р. Марове (ныне Морава). Король венгров доставил к тому месту множество возов с мукой, запряженных двумя волами. Там же король простился с императором и расстался с ним, подарив ему четырех верблюдов, нагруженных дорогими подарками, которые оценили в 50 тысяч марок. А император, выражая свою благодарность, отдал ему все суда, которые следовали за ним от Регенсбурга. В тот же день к императору явился греческий герцог и поднес ему золотой сосуд с двумя ручками и такое множество съестных припасов, что их было достаточно войску на целых восемь дней.

31. В день рождества Иоанна Крестителя (24 июня 1189 г.) они оставили Венгрию и вступили в Болгарию. Три дня нельзя было найти воды, и войско было доведено до крайности. Греческий герцог приказал расчистить для них все узкие дороги, и таким образом в день св. Иакова (30 июня) они подошли к укреплению Равенелле (у монастыря Раванитца, при слиянии Раванитцы с Моравой, где турецкая крепость Тьюприйя), лежащему посреди лесов. После тяжелого перехода лесом они вступили, как в Божий рай, в город Листриц, лежавший на границе Болгарии и Греции. Следуя дальше, они достигли Винополя (ныне Филиппополь), большого, но безлюдного города, в котором, несмотря на то, что войско расположилось по квартирам, почти через дом не было жильцов. Там они простояли 18 недель. Конечно, при всех таких удобствах не обходились без несчастья, ибо всякий Авель всегда найдет своего Каина. А именно: начальник Брандица, лежащего на границе Болгарии и Венгрии, исполненный зависти к служителям Христа, поспешил к константинопольскому королю (Исааку Ангелу) и говорил ему: «Как ты мог дозволить проход через твои владения таким безбожным людям? Они не щадят ни городов, ни местечек и предают все грабежу. Потому будь уверен, что они, прибыв в твою страну, свергнут тебя с престола и овладеют твоим государством». Византиец, поверив ему легко на слово, в страхе приказал захватить посланных императора, а именно — епископа Мюнстерского, графа Роберта Нассауского и коммерария Маркварда с 500 рыцарей. Это обстоятельство напугало жителей страны, и они при появлении пилигримов искали убежища в местах безопасных, оставляя пустыми свои города и деревни.

32. Между тем император, живя в вышеупомянутом городе (Филиппополь), удивлялся продолжительному отсутствию тех, которые были посланы к королю (Исааку Ангелу) с тем, чтобы ему напомнить договор и клятвенное обещание оказывать всякие услуги пилигримам, отправляющимся наказать ненавидящих Бога и отомстить за Св. землю и пролитую кровь служителей Господних. Он обещал доставить им у себя полную безопасность, очистить дороги и разрешить покупку съестных припасов и всего необходимого. Со своей стороны, император соблюдал все, в чем клялся, с такой верностью, что, как мы выше упомянули, не дозволял никому из своих предаваться насилию, грабежу или краже. Прождав долгое время и видя, что все нет его посланных, он начал в гневе опустошать окрестности, приказывая вспахивать плугом землю, на которой стояли разграбленные города и деревни; это он делал с тем намерением, чтобы внушить жителям тем больший страх к себе. При этом войско награбило столько золота, серебра, драгоценных одежд и скота, что кто-то, желая добыть себе любимое им кушанье, заплатил за одну курицу восемь быков. Но вскоре это изобилие превратилось в такой недостаток, что они, проев все или, лучше сказать, истребив, и забыли о прежнем достатке. Проведя 18 недель в том месте, войско тронулось вперед и прибыло в Адрианополь. Там они оставались 7 недель и туда же возвратились посланные императора с 50 заложниками, выданными Византией для поручительства в сохранении мира и исполнении всех требований императора. По получении заложников войско выступило из Адрианополя в половине поста, и в день Пасхи, который в том году (1190) торжествовался в самое Благовещение, прибыло к проливу Св. Георгия (Дарданеллы). Там они расположились лагерем и праздновали св. Пасху. На другой день, сев на корабли, войско переправилось через пролив. Король же (Исаак Ангел) припас для того такое множество судов, что все войско со всем имуществом могло перебраться на другую сторону в три дня.

33. Переправившись через море, народ Божий, подобно тому как в древности Израиль по избавлении от рабства фараона, воспел гимн на прославление веры Христовой. Имея в своих руках заложников, все надеялись на сохранение мира. Между тем начались по-прежнему споры и драки при покупке и продаже вещей, а затем старые муки голода и лишений! Несколько дней спустя, когда войско еще находилось на Греческой земле, ему встретились турки и задержали его. Сначала христиане не обращали на них внимания, потому что они при своей малочисленности, казалось, не могли им вредить. Но число турок начало возрастать с каждым днем, как неизмеримый морской песок, и они кружились около них постоянно. Но народ Божий пел: «Господи, как много у меня врагов! Многие восстают на меня: многие говорят о душе моей: «Нет ему спасения от Бога!» Ты же, Господи, щит, охраняющий меня; ты слава моя» (Псал., 3,2 и др.). Несмотря на то что неприятель окружал их, как волки овец, они продолжали начатую дорогу. Но едва они тронулись, как тронулся и неприятель. Так они вступили в Романию, пустынную, непроходимую и безводную страну, а их мешки были уже пусты: у них не было больше съестных припасов. Некоторые, еще в эпоху изобилия, наготовили себе медовых хлебов и могли кое-как существовать. Те же, которые не позаботились о том, питались кониной и кореньями или умирали от голода: когда у них не хватало сил идти, они падали лицом на землю, чтобы ожидать мученической смерти во имя Божие. Неприятель бросался на таких и на глазах всех без сострадания умерщвлял. В то же время обнаружился недостаток и вьючных животных, отчасти по отсутствию корма, а также и потому, что их употребили в пищу; вследствие того многие знатные люди, не привыкшие к тягостям похода, принуждены были идти по целым дням пешком и благодарили Бога. Войско же было расположено так, что пешие и слабые люди помещались в центре; а конница, ограждая их от неприятеля, занимала правое и левое крыло. Иногда они сами нападали на врага и умерщвляли его в порядочном числе, однажды до 5000; но и турки не переставали их преследовать. Но «праведный должен много терпеть, Господь же его во всем поддержит», а потому и десница Божия не ослабевала над ними и даже укрепляла их во всем. Они страдали, как наказуемые, но не как смущенные, даже до смерти: им было горестно, но дух бодрствовал в них. Император, хотя и был уверен в коварстве греков, однако отпустил заложников со словами: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь» (Рим., 12, 19). После того они вошли в обширную пустыню, где два дня прострадали от безводья. В Троицу подошли к Иконию, главному городу турок, и раскинули лагерь около него в садах, где подкрепили себя кореньями, отрытыми в окрестностях, так что души их наслаждались, как в раю.

34. Когда, таким образом, проголодавшийся Божий народ порядочно подкрепил себя пищей и думал, что наконец после тяжких трудов наступит теперь благодетельный отдых и невзгоды войны сменятся радостью мира, сын неправды, сын Саладина, зять султана (Иконийского) приказал сказать императору: «Если ты желаешь иметь свободный проход через мою страну, то должен мне заплатить за каждого из своих по одному византийскому золотому. В противном случае знай, что я нападу на тебя с оружием в руках и самого тебя с твоими людьми или умерщвлю мечом, или заберу в плен». На это отвечал император: «Неслыханное дело, чтобы римский император кому-нибудь платил подать; он привык более требовать от других, чем вносить, получать, но не давать: но так как мы утомлены, то, чтобы мирно продолжать наш путь, я охотно готов заплатить по так называемому мануилу (мелкая монета с изображением византийского императора Мануила). Если же он не захочет и предпочтет напасть на нас, то пусть знает, что с большой охотой сразимся с ним за Христа и желаем с любовью к Господу или победить, или пасть». Мануилы же принадлежали к разряду самой дурной монеты и не имели в себе ни чистого золота, ни чистой меди, но составлялись из смешанной и ничтожной по цене массы. Посланный возвратился к своему повелителю и передал слышанное. Между тем император собрал умнейших людей в войске и изложил им все дело, чтобы решить сообща, как действовать. Все сказали в один голос: «Вы отвечали превосходно и как то подобает императорскому величию. Знайте, что и мы не думаем об условиях мира, ибо нам ничего не остается, как выбор между жизнью и смертью, победой или потерей дела». Такая твердость весьма понравилась императору. С рассветом дня он поставил войско в боевой порядок. Сын его, герцог Швабский, стал впереди с отборнейшими воинами, а сам император с остальным войском взял на себя отражать нападение неприятеля на тыл. Правда, воины Христа были сильны более мужеством, нежели числом, но тот, кто воодушевлял мучеников, вдохновил их твердостью. Неприятель терпел поражение со всех сторон, и павшим не было числа: трупы валялись кучами. Вход в город был прегражден множеством павших стен; но одни убивали, другие оттаскивали убитых. Наконец наши ворвались в город и избили в нем всех жителей. Спаслись только те, которые укрылись в замке, стоявшем у города. Победив таким образом неприятеля, они оставались в городе три дня. Тогда султан отправил к императору знатного посла с подарками и приказал сказать: «Ты сделал хорошо, что пришел в нашу страну; если же ты не был принят сообразно с твоими желаниями и высоким достоинством, то это доставляет тебе славу, а нам стыд. Та великая победа составит для тебя вечное воспоминание, а для нас срам и позор. Будь вполне уверен, что все случившееся произошло без моей воли; я лежу больной и не могу справиться ни с собой, ни с другими. Потому прошу тебя, сжалься надо мной, возьми заложников и все, чего потребуешь, но затем оставь город и расположись лагерем по-прежнему в садах». Чтобы кончить это дело скорее, император вместе со своими оставил город, отчасти и потому, что он получил все желаемое, а отчасти и воздух, зараженный трупами убитых, побуждал также удалиться. После заключения мира ратники Христа весело потянулись по своей дороге и не были более преследуемы неприятелем. Они прошли страну Армению и достигли р. Салеф (Каликадн), при которой лежит укрепление того же названия.

35. После прибытия на то место государь император по случаю великой жары и грязи от пыли захотел выкупаться в реке и освежиться. Река была не широка, но, стесненная горами, она имела быстрое течение. Между тем как прочие переходили вброд, он, несмотря на возражение многих, пустился верхом вплавь, полагая, таким образом, переправиться на другой берег; но сила течения сбила его и увлекла против желания; таким образом, он был поглощен волнами, прежде нежели окружавшие могли подать ему помощь (10 июня 1190 г.). Это событие опечалило всех и все оплакивали его в один голос: «Кто будет теперь утешать нас во время странствования? Наш защитник умер. Теперь мы будем блуждать, как овцы посреди волков, и никто не защитит нас от их зубов». Так сетовал народ, плача и вздыхая. Сын же императора (Фридрих Швабский) утешал их, говоря: «Хотя мой отец умер, но должно мужаться и не падать духом в печали, тогда явится и помощь от Господа». Так как он во всем держал себя благоразумно, то после смерти отца все подчинились его власти. Затем он собрал около себя всех, которые остались — а многие разошлись, — и отправился к Антиохии. Там встретил его с почетом антиохийский князь и вручил ему город, так что он мог им распоряжаться, как угодно. На город часто нападали сарацины, и потому он не надеялся сохранить его за собой. В то время, когда герцог Фридрих оставался там некоторое время для отдыха, проголодавшееся его войско начало упиваться вином и предалось без меры городским наслаждениям, так что между ними открылась смертность от избытка, большая той смертности, которую прежде причинял недостаток. Между тем как в простом народе умирали многие от невоздержанности, знатные люди погибали от жары. Так скончался Готфрид, епископ Вюрцбургский, муж деятельный и благоразумный, который по милосердию Божию руководил всем этим странствованием, и перешел из здешнего мира в небесную отчизну. Тогда герцог, оставив в Антиохии 300 человек, потянулся с прочими в Аккон (Птолемаида), где он и нашел большую христианскую армию, занятую осадой этого города. Его прибытие воодушевило немцев, находившихся в лагере, хотя он привел с собой всего 1000 человек. Но в то время, когда он готовился вступить в борьбу с неприятелем, его постигла преждевременная смерть (20 января 1191 г.). Так кончилось это предприятие, не принеся, по-видимому, никаких результатов. Некоторые были тем крайне огорчены и говорили, что то, что было несправедливо начато, не может иметь благополучного конца. Но, рассуждая так, ты не подумал, что то, что в твоих глазах свет, на деле тьма, как сказал Господь: «Если око твое чисто, то все тело твое светло будет» (Матв., 6, 22); очевидно, в этих словах под глазом разумеется внутреннее зрение, а под телом наружная деятельность. Премудрость учит: «Человек видит то, что находится перед глазами, а Господь взирает на сердца». Если же Бог один видит сердца, а ты только наружность, то как же ты осмеливаешься судить, подобно Божеству, который один знает сокровенное? Впрочем, в настоящем случае есть ясные доводы для суждений, на которые следует обратить внимание; эти евангельские мужи из любви к Христу оставили жен, детей, братьев, сестер, отцов и матерей, дом и двор свой и обрекли свое тело на труды и лишения. Ббльшая часть из них предприняла странствование с чувством такого благочестия, что пилигрим желал лучше погибнуть исповедником Господа, нежели возвратиться назад. Потому, если этот поход или странствование не достигло желаемой цели, то следует принять в расчет, что пилигримы достигли желаемой короны. Ибо славна перед Господом смерть преподобных его; одному Богу известно, когда и как должна смерть кого-нибудь постегнуть, и он один судит о заслугах каждого человека. Если смерть взяла праведного, то это значит, что он достиг вечного покоя.

В последних главах (36-38-й) этой книги автор говорит коротко об осаде Птолемаиды прибывшими вслед затем Филиппом II Августом и Ричардом Львиное Сердце, о ее взятии, удалении Филиппа Августа в Европу и войне Ричарда с Саладином до заключения мира.

В последних книгах своего труда, от IV до VII, автор, возвратившись к истории Северной Германии, рассказывает о правлении сына Фридриха I Барбароссы Генриха VI и его брата Филиппа I, о их постоянной борьбе с Вельфами до самой смерти последнего, когда его соперник Оттон IV Вельф овладел короной Германии (1209 г.). Этим оканчивается хроника. Но автор еще три раза делает отступление по поводу Крестовых походов: первое — в книге V, единственное описание похода в Палестину, по распоряжению императора Генриха VI; второе — в книге VI, рассказ о завоевании Византии крестоносцами, который не представляет в себе интереса, по сравнению с другими источниками; и третье — в книге VII, в главе 10 — весьма интересные путевые заметки о Египте и Сирии после Фридриха Барбароссы, Гергарда Страсбургского, ездившего на поклон к Саладину в 1175 г. (см. об этом путешествии выше).

Chronica Slavorum. Ill, 30-35.

Рожер Говеден
РИЧАРД ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ НА о. СИЦИЛИЯ И ЕГО ДОГОВОР С ФИЛИППОМ II АВГУСТОМ
1190 г. (в 1202 г.)

Автор этой хроники написал собственно историю Англии, продолжая труд Бэды Преподобного, от 738 г. до начала XIII в., поместив в ней отрывочные известия о других странах, а между прочими — также и о Палестине; первые два Крестовых похода нашли в хронике для себя мало места, зато автор гораздо более заинтересовался Третьим крестовым походом, потому что в нем хотел принять участие английский король Генрих II, а его сын Ричард Львиное Сердце был самым активным участником в нем. Изложив подробно сборы к походу Генриха II с приложением многочисленных документов, актов, писем, договоров его с Филиппом II, а также различных астрологических предсказаний и легенд, автор объясняет, каким образом междоусобие Франции с Англией не позволяли соперникам отправиться в поход до самой смерти Генриха; потом автор останавливается долго на первом времени правления Ричарда I, описывает новые его переговоры с Филиппом II и наконец — поход через Марсель до о. Сицилия, где должны были встретиться оба корабля. По этому случаю автор дает предварительно описание самого острова.

На середине пути между Марселем и Сицилией, надобно знать, лежат два больших острова: тот, который больше, называется Сардинией (Sardena), а другой — Корсикой (Cortege). Около самой Сицилии множество островов; некоторые из них, также как и около Сардинии, вулканические (ardentes). Подле Корсики водятся рыбы, которые, выскочив из моря, летают по воздуху; за этими рыбами гонятся множество чаек (falcones), которые преследуют их и ловят для пищи. Мне ручался в справедливости этого тот, кто сам видел; а его показания правдивы: он сидел за столом на палубе и одна из таких летучих рыб упала перед ним на стол. Замечу, что самый большой из островов, окружающих Сицилию, называется Мунтгибель: он до такой степени пылал огнем, что около него высыхало море на большом пространстве и сжигало рыбу; но теперь уже давно погас этот остров заслугами и молитвами блаженной Агафий, девственницы и мученицы. Однажды, когда огонь вылетал из жерла горы Гибель более обыкновенного и начал приближаться к городу Катанам, где почивали святые мощи блаженной Агафий, множество язычников прибыли к ее гробнице, выставили ее покрывало против пожара, и огонь возвратился в море, высушил воду на расстоянии одной мили и сжег рыбу: немногие из них спаслись полусожженными, и от них ведет свое начало та порода, которая и до сих пор остается полусожженною и называется рыбой св. Агафий. Если случится какому-нибудь рыбаку поймать такую рыбу, то он ее немедленно пускает на свободу из уважения к блаженной Агафий и во славу Господа нашего Иисуса Христа, всечудного и преславного о святых своих.

Между тем Роберт из Саблайля, Ричард из Камуиллы и Вильгельм, владетель замка Улера*, проплыв на корабле Ричарда, короля Англии, между Африкой и Испанией и испытав на пути частые бури, прибыли в Марсель в среду, в восьмой день после Успения Богородицы (22 августа), и вместе с ними весь врученный им флот. Не. найдя государя короля, они оставались там восемь дней, занимаясь необходимым исправлением судов. После того они отправились за королем и в день Воздвижения Креста (14 сентября) прибыли в Мессину на о. Сицилия, в пятницу; а в следующее воскресенье приехал туда же и Филипп (II Август), король Франции, 16 сентября; Маргарет эмир (admiralis), Иордан Пинский (del Pin) и другие начальники города приняли его с почестями и отдали ему для помещения дворец Танкреда, короля Сицилии**.

______________________

* Это были вассалы Ричарда, которые вели флот из Англии в Марсель, куда король отправился через Францию.
** Незадолго до появления крестоносцев умер король Сицилии Вильгельм II, последний потомок Гвискара, женатый на сестре Ричарда I, Иоанне; его единственная дочь Констанция была замужем за императором Генрихом VI, сыном Фридриха Барбароссы, которому она и передала свои права на Сицилию и Неаполь; но побочный сын Вильгельма II, Танкред, провозгласил себя королем и начал междоусобную войну. Танкред сначала боялся крестоносцев, ибо Ричард должен был мстить за свою сестру Иоанну, которую он держал в плену, а Филипп был союзником германского императора, мужа ее дочери.

______________________

Когда король Ричард услышал, что его флот прибыл в Мессину (из этого видно, что Ричард один пристал сначала к Южной Италии), он удалился из Салерно 13 сентября и, миновав архиепископские города Амальфи и Концу, прибыл 18 сентября к городу и крепости, называемой Эскала. Вблизи этой крепости находится небольшой остров, на котором, говорят, помещалась школа Лукана, и до сих пор виден там под землей прекрасный покой, где Лукан имел обыкновение заниматься. Следующую ночь король провел в вилле, называемой Лацерарт, что в приорстве Монте-Кассино. 19 сентября король, миновав приорство св. Михаила Иосафатского, прибыл к другому приорству того же ордена, называемому приорством св. Марии, где помещается замок св. Лукеи. 20 сентября король, миновав замок Ламанту, подошел к вилле св. Евфимии. 21 сентября король прибыл в Мелиду, где его с почетом принимали и угощали в аббатстве Св. Троицы. Близ этого аббатства стоит деревянная башня, которую завоевал Роберт Гвискар и овладел после того замком и городом Мелидой. 22 сентября король Англии, выйдя из Мелиды в сопровождении одного только рыцаря, проходил мимо какой-то небольшой виллы и по дороге обратился к одному дому, в котором заметил ястреба; войдя в дом, он взял себе эту птицу; видя, что король не намерен возвращать ее, крестьяне сбежались во множестве и напали на него с камнями и дубинами в руках. Когда же один из них обнажил свой нож против короля, Ричард ударил его мечом плашмя, но меч сломался; тогда он, отбившись от других камнями и едва успев ускользнуть из их рук, прибыл в приорство Лабайнарию и, не останавливаясь там, переправился через большую реку Фар-Мескинский (le Far Meschines, Мессинский пролив, который автор называет рекою). Близ каменной башни, поставленной в Сицилии у самого входа в Фар, король провел ночь в палатке. Река же Фар отделяет Калабрию от Сицилии. При входе в Фар, близ Лабайнарии, есть опасное место для моряков, называемое Сциллой, а при выходе другое — Харибда. 23 сентября Ричард, король Англии, прибыл в Мессину, что на о. Сицилия, с многочисленными судами, кораблями и галерами, в такой славе и при таком звуке труб и литавров (buccinum), что жителями овладел страх. Король же Франции со своими людьми, со всеми знатными города Мессины, с духовенством и народом стояли на берегу и изумлялись тому, что видели и слышали о короле Англии и о его могуществе. Когда он пристал, то тотчас же вступил в беседу с королем Франции, и после этого разговора король Франции в тот же день сел на свои корабли с намерением отплыть в Иерусалимскую землю; но едва он вышел из гавани, как поднялся противный ветер, и он с досадой и против воли должен был вернуться в Мессину. Король же Англии поместился в доме Регинальда из Мугека, где ему приготовили жилище, за городом, в виноградниках. 24 и 25 сентября король Англии навещал короля Франции в его помещении и разговаривал с ним о различных предметах. Между тем Ричард, король Англии, отправил послов к Танкреду, королю Сицилии, и успел освободить из-под стражи свою сестру Иоанну, бывшую королеву Сицилии. 28 сентября король Англии вышел навстречу своей сестре Иоанне, которая в тот же день прибыла из Палермо в Мессину на галерах, отправленных Танкредом, королем Сицилии. 29 сентября, то есть в день св. Михаила, король Франции навестил сестру короля Англии в ее доме, увиделся с ней и был тому весьма рад. 30 сентября король Англии переправился через Фар и, овладев укрепленным местом Баниар, 1 октября ввел туда свою сестру Иоанну; оставив ее в Баниаре, он в сопровождении рыцарей и другой многочисленной прислуги возвратился в Мессину. 2 октября король Англии овладел монастырем Гриффоном, местом, укрепленным посреди р. Фар между Мессиной и Калабрией, и сложил там свои съестные припасы, прибывшие к нему из Англии и других его стран; выгнав оттуда монахов и их прислугу, он снабдил прислугу рыцарями и другой стражей. Когда же жители Мессины увидели, что он поместил войско и свою сестру в замке Боар и занял при этом монастырь Гриффон, они начали его подозревать в намерении овладеть всем островом и взволновались. Вследствие того 3 октября произошел раздор между войском короля Англии и жителями Мессины; негодование с обеих сторон возросло до того, что жители заперли городские ворота и сошли со стен в полном вооружении. Войско королевское, заметив то, бросилось с жаром к городским воротам, а государь король на быстром скакуне разъезжал по войску и, желая воздержать его от неистовств, бил палкой всякого, кто попадался под руку, но ничего не мог сделать и наконец вернулся домой; вооружившись, он выехал снова, чтобы прекратить зло, если то будет возможно. Потом, сев в лодку, он отправился во дворец короля Танкреда для совещания с королем Франции о всем случившемся. Между тем вмешательством городских властей ссора прекратилась: обе стороны, положив оружие, разошлись по домам. 4 октября к королю Англии пришли Ричард, архиепископ Мессинский, Вильгельм, архиепископ с Королевской горы, Маргарет эмир, Иордан Пинский и многие другие сторонники короля Сицилии, приведя с собой Филиппа — короля Франции, Регинальда Шартрского, Монассера Лангрского, епископов, Гуго — герцога Бургундии и многих других надежных людей, для заключения мира с королем Англии. Во время их переговоров, когда все было готово для заключения мира, граждане Мессины в огромном числе удалились на горы и замышляли оттуда напасть изменнически на короля Англии; некоторые из них нанесли даже оскорбление Гуго Черному в его помещении, и страшный их крик дошел до слуха короля Англии. Прервав совещание с королем Франции и другими вышеупомянутыми лицами, он приказал немедленно взяться за оружие; а сам с немногими поднялся на крутую гору, которую считали неприступной. Когда он достиг с великим трудом вершины горы, все находившиеся на ней бросились в город, а король преследовал их с мечом в руках. Рыцари и королевские воины схватились жестоко с гражданами у ворот и под стенами и, выдержав удары камней, которыми их осыпали, то врывались в ворота, то отступали; при этом из вассалов короля Англии было убито 5 рыцарей и 20 простых воинов на глазах короля Франции, который не оказал им никакой помощи*, хотя они были товарищами по странствию. Король Франции и его люди вошли даже в город и с полной безопасностью ходили посреди граждан. Между тем войско английского короля после тяжелых усилий взяло такой перевес, что сбило городские ворота, овладело стенами и, вступив в город, расставило вдоль укреплений по стенам знамена короля Англии. Король Франции в высшей степени оскорбился тем и потребовал снять английские знамена и водрузить его собственные. Король Англии не соглашался сначала, но после во исполнение воли французского короля приказал убрать свои знамена и передал город на охранение госпитальеров и тамплиеров, пока не будет исполнено все, чего он требовал от Танкреда, короля Сицилии.

______________________

* Автор оставляет необьясненным такое поведение Филиппа II: Танкрсд успел легко склонить на свою сторону Ричарда потому, что король Франции начал еще прежде замечать в Ричарде намерение отказаться от руки его сестры Алисы.

______________________

8 октября король Франции и король Англии в присутствии графов, баронов, духовенства и народа клялись над мощами святых, что они и их войско во время странствования туда и обратно будут верно охранять друг друга; графы и бароны присягнули также, что они будут твердо и непоколебимо служить. Потом короли, сообразно с волей и желанием всего войска пилигримов (peregrinorum), постановили, чтобы все пилигримы, которые могут умереть на дороге во время своего странствования, могут распорядиться вполне всем, что относится до оружия, лошадей и одежды, которыми пользуются, также и половиной всего состояния, взятого для путевых издержек, но с тем, чтобы ничего не отсылать на родину; подобно тому и клерики при капеллах могут устраивать как угодно вещи, касающиеся капеллы, и все свои книги. Другая же половина должна быть передана в руки Вальтера, архиепископа Руанского,

Манассера Лангрского, магистров воинства Тампля и Госпиталя, Гуго, герцога Бургундии, Радульфа Куси, Дрогона Мефо, Роберта Саблейля, Андрея Шавоннь и Гильберта Васкуиля; эту часть они будут употреблять на пользу Иерусалимской страны, когда сочтут то необходимым. Все это короли подтвердили сами лично и обязались соблюдать то на всем пути, как по эту, так и по ту сторону моря, в отношении всех пилигриммов обоего королевства, как тек, которые придут, так и тех, которые уже пришли. Архиепископы и епископы обещали также соблюдать то во всей истине. Магиcтры Тампля и Госпиталя согласились за свой орден; графы и бароны клялись лично. Сверх того было запрещено играть в какую бы то ни было игру, исключая рыцарей и духовенства, но с тем, чтобы они в течение одного дня или ночи не проигрывали более 20 солидов. Если же рыцари или бароны превысили в проигрыше 20 солидов в течение одного дня или ночи, то они должны внести 100 солидов вышеупомянутым архиепископам, епископам, графам и баронам, которым вверено хранение вышеупомянутых денег для увеличения той казны. Но короли могут играть на сколько им угодно (pro beneplacito suo). В доме королей простые воины могут играть с их дозволения до 20 солидов. И у архиепископов, епископов, графов и баронов их простые воины, получив от них дозволение, могут играть не свыше 20 солидов. Если же простые воины, матросы и другие служители будут пойманы за игрой без позволения, то первые водятся нагими три дня по лагерю и бичуются, если не захотят откупиться от такого вышеупомянутой пеней; то же и в отношении служителей. Моряки же, по их обычаю наказывать, опускаются рано утром в море ежедневно в течение трех дней, если не захотят откупиться от такого испытания вышеупомянутой пеней. Если какой-нибудь пилигрим во время странствования у другого на пути сделает ссуду, то обязуется возвратить. Но относительно того, что было им занято до начала странствования, не отвечает во время похода. Если какой-нибудь матрос или простой воин, или другой кто-либо, исключая духовных и рыцарей, тайно убежит от своего господина, то никто не должен его принимать без согласия на то прежнего господина. Если же кто примет такого без согласия на то прежнего господина, то будет наказан по определению вышеупомянутых лиц. И если кто покусится безрассудно нарушить эти постановления столь торжественно утвержденные, то да будет такому ведомо, что его отлучат архиепископы и епископы всего воинства; и нарушители сообразно их состоянию будут подвергнуты наказанию по определению вышеупомянутых лиц. Сверх того короли постановили, что никакой купец, чем бы он ни торговал, не может скупать в лагере ни хлеб, ни муку для перепродажи, если не будет то доставлено ему посторонним. Из этой муки следует напечь хлебов; зерном же не везти, если не сделан хлеб или если зерно не взято для перевоза. Вообще запрещено покупать тесто; также запрещено все покупать в городе или на 1500 шагов от города. Если же кто купит зерном и испечет хлеб, то может приобретать барыша на одну долю унции. Другие же купцы, чем бы ни торговали, могут наживать на десять денариев один денарий. Запрещено скупать битую и живую скотину для перепродажи; должно бить в лагере. Никто не может увеличивать цены на вино после первого ее объявления. Никто не может печь хлеба больше, чем на один денарий. Относительно английской монеты определено, чтобы при всякой продаже один денарий принимался за 4 денария анжуйской монеты. Да будет ведомо, что все вышесказанное было постановлено по определению и волей королей Франции, Англии и Сицилии.

На третий день после взятия Мессины городские власти и правители страны вручили королю Англии заложников в ручательство сохранения мира и обещали сдать ему город, если Танкред, король Сицилии и их господин, не выполнит в скорости всех сделанных ему требований. Ричард же требовал от Танкреда уступки горы св. Ангела со всем графством и другими принадлежностями в пользу сестры своей Иоанны, так как Вильгельм (II), бывший король Сицилии, и ее муж, дал ей то во вдовье владение (indodarium); также золотой престол, который в обычае у королей той страны; а для себя просил золотую столовую доску длиной 12 футов и шириной 1 1/2 фута и большую шелковую палатку, в которой могут помещаться 12 рыцарей; также два золотых треножника для поддержки той доски, 24 золотых кубка и столько же серебряных тарелок; 60 тысяч мер хлеба, столько же жита и вина и сто вооруженных галер со всеми принадлежностями и со съестными припасами на два года. Все это требовал король Англии для самого себя, как наследник короля Генриха (II, Плантагенета); Вильгельм, король Сицилии, умирая, завещал ему все вышеупомянутые предметы. На это Танкред, король Сицилии, отвечал следующим образом: «Я дал Иоанне, вашей сестре, перед ее отъездом землю в вознаграждение за вдовий удел, а относительно ваших требований исполню все, что следует по обычаю этой страны». Вследствие того, по совету с лучшими людьми, король Сицилии представил королю Англии 20 тысяч унций золота на требование вдовы, его сестры: другие же 20 тысяч унций — на остальные требования, которые предъявлял Ричард на основании завещания покойного Вильгельма, короля Сицилии, и в приданое за дочерью Танкреда, которая выйдет за Артура, герцога Бретани, племянника Ричарда.

Затем автор приводит, по своему обычаю, несколько подлинных документов: два мирных договора между Ричардом и Танкредом и письмо Ричарда к Папе Клименту с извещением о заключенном мире.

Но прежде, нежели был заключен и утвержден мир между королями Англии и Сицилии, Маргарет эмир и Иордан Пинский, друзья короля Танкреда, которым он вверил охранение Мессины, скрылись ночью, увезя с собой семейства и все имущество в золоте и серебре; но дома, галеры и другие их владения конфисковал король Англии. После того король Англии велел прорыть широкий и глубокий канал посередине того острова, который находился на р. Фар (в Мессинском проливе) и на котором лежал монастырь Гриффон, где охранялись деньги и съестные припасы короля. Канал проходил в длину всего острова — от одного берега до другого; а конец его упирался в Харибду (следует за тем повторение о Сцилле и Харибде того, что уже выше объяснил автор). Пока медлили заключением мира, король Англии укрепил себе место на вершине горы за стенами города Мессины, и этот замок назвали Матегриффон. Обитатели же Гриффона до прихода Ричарда были сильнее всех прочих жителей страны и ненавидели тех, которые приходили из-за гор; так что ни за что стали убивать их, и некому было им помочь. Но когда прибыл король Англии, злоба их укротилась, сила убавилась и они сделались самыми презренными людьми в стране. Рассчитывая, что они могут оскорблять Ричарда, как в прежнее время грабили других, они попали в яму, которую вырыли сами, и разбежались по стране. Английский же народ (Gens autem anglicana) пользовался большим уважением в королевстве Сицилия (по этому случаю автор приводит рассказ об одном старинном пророчестве, предсказывавшем о том, что англичане со временем овладеют королевством Сицилия).

Потом король Англии из любви к Богу и для спасения души своей и своих родственников объявил вечный мир (in perpetuum vrec) по всей своей земле, по эту и по ту сторону моря, постановив, что всякий спасшийся от кораблекрушения сохраняет в целости свое имущество; если же кто умрет на корабле, то сыновья, дочери, братья и сестры получают наследство, доказав, что они ближайшие наследники; но если умерший не имеет ни сыновей, ни дочерей, ни братьев, ни сестер, то король получает все движимое имущество (catallum, от capitale — капитал). Это постановление о вреке (мире) и утверждение грамоты сделал Ричард, король Англии, во второй год своего правления, в октябре, в Мессине (следует список лиц, скрепивших грамоту). В том же году более 100 тясяч язычников (то есть мусульман), служивших в королевстве Сицилия королю Вильгельму, после его смерти отказались служить королю Танкреду как потому, что Генрих (VI), король Германии, домогался Сицилии, так и потому что Ричард, король Англии, напав на остров, овладел большей его частью. Они удалились в горы с женами, детьми и скотом и теснили христиан, причиняя им великий вред. Но, услышав о мире и согласии между королем Англии и королем Танкредом, они возвратились на службу последнего и, дав ему заложников, разошлись по домам. Обрабатывая землю, как они то делали при короле Вильгельме, язычники оставались на службе у Танкреда.

Следует большое отступление: автор, отложив в сторону сицилийские дела, обращается к рассказу об осаде Птолемаиды христианами, поджидавшими Ричарда и Филиппа II, и отметив несколько других отрывочных событий, как, например, смерть Папы Климента, неудовольствие в Англии против папского лагеря, теснившего народ и т.п., переходит снова к повествованию о Ричарде, в Сицилию.

В том же году (то есть в конце 1190 г.) Ричард, король Англии, по вдохновению свыше, припомнив всю греховность своей жизни, с уничижением сердца созвал в капеллу Регинальда всех архиепископов и епископов, находившихся с ним под Мессиной, и, выйдя к ним нагишом, не устыдился у ног их исповедать Богу в их присутствии всю греховность своей жизни. Отец милосердный Господь, не желающий смерти грешника, но да исправится и живет, воззрел на него оком сострадания, дал ему кающееся сердце и призвал к покаянию; Ричард же воспринял наказание от рук епископов и с того часа сделался богобоязненным, избегал зла и творил добро. О счастлив тот, кто падает с тем, чтобы подняться выше! О счастлив тот, кто после раскаяния не впал в грех!

Следует новое и большое отступление по поводу беседы Ричарда со старцем Иоахимом из Калабрии о том месте Апокалипсиса, где говорится о семи царях, из которых пятеро пало, а двое остались, именно Саладин и Антихрист; после того автор приводит свои собственные соображения об Антихристе, сообщает длинный список князей, стоявших под Птолемаидой, и затем внезапно возвращается к Ричарду, в Мессину, начиная хронику 1191 г.

В феврале (1191 г.) в день Сретения Господня, в субботу, после стола Ричард, король Англии, и многие из его дома вместе с приближенным короля Франции сошлись, по обычаю, за стенами города Мессины, чтобы заняться народными (popularibus, по другим спискам pluribus) играми. На обратной дороге, идя по городу, они встретили какого-то крестьянина, ведшего из деревни осла, навьюченного камышом, который называется также тростью (саnnа). Король Англии и другие бывшие с ним взяли каждый себе по трости и начали друг на друга нападать. Случилось, что король Англии и Вильгельм из Бара, лучший из рыцарей короля Франции, напали друг на друга и сшиблись тростями, причем ударом Вильгельма было разорвано верхнее одеяние (сарра) Ричарда. Рассерженный король напал на него, так что и он, и лошадь его заметались; пока король старался сбросить его на землю, у него самого перевернулось седло, и он спрыгнул с лошади. Ему подвели другого, более сильного коня, и он снова старался напасть и сбросить Вильгельма, но не мог. Вильгельм припал на шею лошади, и король разразился в угрозах. Тогда Роберт Бретейл, сын Роберта, графа Лейстерского, которого накануне король подпоясал графским мечом отца, наложил руку на Вильгельма, чтобы помочь своему сюзерену; король ему закричал: «Пособи мне и бей его!» Долго еще Вильгельм и король состязались делом и словом. Наконец, король сказал ему: «Убирайся отсюда и берегись, чтобы не попасться мне: я буду вечным врагом и тебя, и всех твоих». Сказав это, он удалился. Вильгельм же, скорбя и сожалея о негодовании короля, обратился к Филиппу, своему государю, прося у него помощи и совета относительно случившегося на улице. На следующий день король Франции пришел от имени Вильгельма к королю Англии и униженно просил мира и прощения, но король не хотел его слушать. После него пришли к королю Англии архиепископ Канторберийский, герцог Бургундии, граф Неверский и многие другие из князей Франции и, пав к его ногам, униженно молили о прощении Вильгельма, но король не хотел слушать их. На третий день Вильгельм удалился из Мессины; его государь, король Франции, не хотел держать его у себя долее против воли короля Англии. Гораздо позже, когда наступило время отъезда, к Ричарду явились король Франции и все архиепископы, епископы, графы, бароны и вожди армии; припав к его ногам, они просили простить Вильгельма, указывая на важность потери столь отличного рыцаря. С большим трудом, но они успели склонить Ричарда дать разрешение Вильгельму возвратиться в мире и обещание не делать зла ни ему, ни его людям, пока они находятся на службе Господней.

После того король Англии дал много кораблей королю Франции и его людям и столь щедро наделил всех рыцарей и простых воинов целой армии, что многие говорили: еще никто из его предшественников не раздал столько в один год, сколько он в один месяц. И должно полагать, что такой раздачей он заслужил благоволение Громодержца, ибо сказано: «Щедрого дателя любит Бог».

В том же месяце, в феврале, король Англии отправил галеры в Неаполь навстречу матери своей, королеве Элеоноре*, Беренгере, дочери Санхо, короля Наварры, на которой он был намерен жениться, и Филиппу, графу Фландрии, ехавшему вместе с ними. Но мать Ричарда и дочь наваррского короля отправились в Брундизий, где их встретил с почетом Маргарет эмир и другие вассалы короля Танкреда. Граф же Фландрии прибыл в Неаполь и, найдя там галеры Ричарда, отправился в Мессину и отдал себя в распоряжение короля Англии. Но король Франции, оскорбленный тем, устроил так, что граф, оставя Ричарда, перешел к нему.

______________________

* Alienor, Элеонора Пуату была замужем сначала за Людовиком VII, французским королем, а после за Генрихом II, отцом Ричарда; расстроив брак сына с Алисой, сестрой Филиппа II, она привезла теперь ему другую невесту, Беренгеру.

______________________

Следует небольшое отступление по поводу жалоб из Англии на самовластие правителя, оставленного Ричардом на время своего отсутствия:

1 марта (1191 г.) Ричард уехал из Мессины и отправился в Катаны — там покоится святейшее тело блаженной девы Агафий и мученицы — для переговоров с королем Танкредом, который прибыл туда ему навстречу. Когда же король Танкред услышал о прибытии короля Англии, он встретил его и, приняв с должной королю почестью, ввел в город. При посещении ими пещеры блаженной мученицы Агафий, народ и духовенство, хваля и благословляя Господа, соединившего королей союзом, ожидали их у входа в храм. Помолившись на гробе блаженной Агафий, король Англии вместе с Танкредом отправился во дворец и провел там три дня и три ночи. На четвертый день король Сицилии отправил Ричарду большие дары золотом, серебром, конями и шелковыми тканями; но король Англии ничего не принял от него, кроме небольшого перстня, удержанного им в знак дружбы. Король же Англии подарил Танкреду знаменитый меч, который бритты называют Coliburne; это был меч Артура, известного короля Англии. Сверх всего, Танкред дал Ричарду четыре больших корабля, называемых ursers, и 15 галер. Когда же король Англии уходил, Танкред лично провожал его до Таверня, который отстоит на два больших перехода от Катан. На следующий день, когда Ричард хотел отправиться дальше, Танкред передал ему записку (breve), доставленную ему от короля Франции герцогом Бургундским; в этой записке было сказано, что король Англии — изменник и не соблюдает заключенного мира; если Танкред желает вступить в войну с королем Англии или напасть на него ночью, то люди Филиппа помогут ему истребить Ричарда и его войско. На это король Англии отвечал: «Я не изменник, не был им и не буду; мира, который я заключил с вами, не нарушил и не нарушу, пока жив; притом не могу легко поверить, чтобы король Франции мог таким образом писать обо мне, ибо он мой сюзерен (dominus meus) и клялся быть союзником во время этого странствования». Ему отвечал Танкред: «Вручаю вам подлинные письма, которые он мне прислал через герцога Бургундии, и если герцог Бургундии откажется от того, что он доставил мне их от своего господина, короля Франции, то я готов доказать, ему то через одного из моих герцогов». Получив из рук короля Танкреда эти письма, Ричард возвратился в Мессину. В этот же день и король Франции прибыл в Тавернь, говорил с Танкредом и, проведя там ночь, на следующий день вернулся в Мессину. Король же Англии раздраженный против него, сумрачно смотрел на него, что не обещало мирного расположения, и старался отыскать предлог, чтобы отделиться от короля Франции. На его вопрос, что́ все это значит, Ричард передал ему через Филиппа, графа Фландрии, все, что он слышал от Танкреда, и в доказательство показал ему те письма. Король Франции, видя то и чувствуя себя несправедливым, замолчал, ибо не мог возражать. Но, вернувшись к себе, он объявил: «Теперь я вполне убежден, что король Англии ищет предлога делать мне зло, и все это выдумка и ложь, я думаю, что он решился на такую выдумку, чтобы отказаться от моей сестры Алисы (Alesia), с которой он клятвенно обручился; но пусть он знает, что если это случится и он женится на другой, то я буду врагом его и всех его людей до конца жизни». Услышав то, король Англии отвечал, что он никогда не женится на его сестре, ибо его отец (Генрих II) знал ее и имел от нее сына, чему он приводил многих свидетелей, готовых подтвердить то всяческим образом. Когда и король Франции удостоверился в том, вследствии многих показаний, то он по совету графа Фландрии и других своих вассалов согласился покончить дело миролюбиво, чтобы предать забвению все яроисшедшее между ним и королем Англии. Ричард освобождался от всех клятв, обязательств и договоров, заключенных по поводу обручения с Алисой и за то обещал королю Франции уплачивать в течение 5 лет ежегодно по 2 тысячи марок стерлингами (strilm-gorum), и тут же на месте заплатил первые 2 тысячи. После возвращениядомой король Англии отпустил на свободу Алису и выдал Жизор и прочее, уступленное в качестве приданого. На этих условиях король Франции дал согласие Ричарду жениться на ком угодно; сверх того, Филипп предоставил и подтвердил хартией, чтобы герцогство Бретань на вечные времена считалось вассальным владением герцога Нормандии и чтобы герцог Бретани был вассалом (homo) герцога Нормандии и относился к нему как ligius (зависимый) к своему сюзерену, а герцог Нормандии дает присягу Франции и за Бретань, и за Нормандию.

Таким образом, в тот день оба короля сделались друзьями и утвердили все свои договоры клятвой и приложением печатей. Того же месяца, марта, 30-го числа, в субботу*, Филипп, король Франции, отплыл из Мессинской гавани со всем своим флотом и 22 апреля, в субботу на святой неделе, прибыл с войском к осажденной Птолемаиде (Ассоп). Король же Англии и его войско остались, после отбытия Филиппа в Мессине. В тот же день, когда король Франции удалился из Мессины, прибыла туда королева Элеонора, мать Ричарда, и привезла с собой Беренгеру, дочь Санхо, короля Наварры, на которой король Англии имел намерение жениться. 4 апреля Элеонора возвратилась в Англию через Рим по делу Готфрида, избранного в архиепископы Йорка. Король просил через нее первосвятителя и униженно умолял, чтобы он утвердил избрание Готфрида и посвятил его сам или через другого. После удаления Элеоноры дочь короля Наваррского осталась у Ричарда вместе с его сестрой Иоанной, королевой Сицилии.

______________________

* Если в 1091 г. Пасха была 16 апреля, то 30 марта приходилось в четверг, а не в субботу.

______________________

Так как 11 апреля умер Папа Климент и был избран Целестин III, то автор по этому случаю делает отступление и рассказывает подробно как избрание нового Папы, так и коронование им Генриха VI императорской короной, а затем снова обращается к Ричарду.

Между тем король Ричард срыл в апреле и разрушил свою крепость Матегриффон, еще до своего отъезда из Мессины, как то обещал Танкреду. В четверг же он вышел со всем своим войском и флотом из Мессинской гавани на 150 больших кораблях и 53 галерах, хорошо вооруженных; но в субботу, в девятом часу дня, подул страшный восточный ветер и рассеял флот. Король с частью кораблей пристал к о. Крит, а потом к Родосу. Большой же корабль, на котором были королева Сицилии и дочь короля Наваррского, вместе со многими приближенными Ричарда и других два судна подошли к о. Кипр; король ничего не знал, что с ними случилось.

Далее автор рассказывает о завоевании Кипра Ричардом, его прибытии под Птолемаиду, об осаде города, его завоевании, возвращении Ричарда, его плене и освобождении, войне с Филиппом II и смерти, наконец, о начале правления Иоанна Безземельного до 1202 г., на котором останавливается хроника. Для истории Четвертого крестового похода у нашего автора особенно замечателен только один эпизод: проповедь Четвертого крестового похода монахом Фулъко Нёльи в Англии и его свидание с Ричардом незадолго до смерти короля (см. о том ниже).

Annalium Anglicanorum Libri II. 731-1201, Под 1190 и 1191 гг.

Боаэддин
ОСАДА АКРЫ ХРИСТИАНАМИ
1189-1191 гг. (до 1235 г.)

БОАЭДДИН (BOHA-EDDIN, ABOULMAHASSEN IOUSSOUFIBN-SCHEDDAD. 1145-1235). Он родился в Мосуле и, получив воспитание в Багдаде, приобрел себе известность богословскими и юридическими познаниями. После взятия Иерусалима Саладином он посетил этот город, понравился султану и был назначен кади Иерусалима; после смерти Саладина Боаэддин удалился в Алеппо, где и умер. Из его сочинений, дошедших до нас, особенно-замечательна «История жизни Саладина», потому что он был очевидцем описываемых событий. В своем предисловии автор говорит: «Так как я имел преимущество быть свидетелем деяний моего господина султана Саладина, защитника веры, сокрушителя христианского богопочитания, знамени правды и виновника взятия святого города, то я увидел себя принужденным поверить всему, что говорилось о героях древности, отдаленность которых делает их баснословными. Я видел такие подвиги, что свидетелю нельзя не описать их; а потому я решился сообщить краткий рассказ о всем, виденном мной и слышанном от очевидцев. Это только малая часть целого; но и это немногое даст понятие об остальном».

Сочинение Боаэддина было издано в арабском оригинале с латинским переводом Schultens (Vita et res gestae sultani Saladini. Leyde. 1732) в одном томе in-folio; французский же перевод в извлечениях помещен в «Bibliotheque des Croisades, par Michaud» (Par., 1829, т. VI) и был сделан Рено.

Арабский историк, окончив рассказ о взятии Иерусалима Саладином, говорит сначала, как владетель Тира, почти единственного города, оставшегося в руках христиан, отправил в Западную Европу посольство с картиной, на которой представлен был план Иерусалима, посредине которого возвышался храм Гроба Господня, внизу изобразили сам Гроб, а над ним — мусульманский всадник на коне, оскверняющем его нечистотой. Эта картина возилась по всем городам и селениям: ее выставляли на площадях и рынках; народ, возмущаемый таким изображением, устремлялся в Палестину, и вскоре в Тире собралось такое количество пилигримов, что в 1189 г. христиане могли предпринять осаду Акры или Птолемаиды. Но прошло два года, и Саладин так умело распоряжался, что город не сдавался до тех пор, пока в начале 1191 г. не прибыли войска короля Французского Филиппа II Августа и Ричарда Львиное Сердце, английского короля.

В 587 году эгиры (весной 1191 г.) наступила, наконец, благоприятная погода; море сделалось спокойно и войска с обеих сторон (то есть со стороны христиан, осаждавших Акру, и Саладина, нападавшего на них с тыла, пришли в движение. Саладин видел, как его полки друг за другом возвращались с зимних квартир; христиане также получили большую помощь; между прочим к ним явился и король Франции (Филипп II Август), которым они давно уже грозили нам; он приплыл в субботу 23 реби (20 апреля). Это был король высокого достоинства, весьма уважаемый и один из первых властителей франков; после прибытия он взял на себя начальство над войском. Его сопровождало шесть кораблей, наполненных людьми и съестными припасами. С ним же был привезен огромный белый сокол, страшный на вид и редкий в этой породе; я никогда не видал более красивого. Король весьма любил этого сокола и много его ласкал; но однажды эта птица улетела с его руки прямо в город и была доставлена султану; напрасно король предлагал тысячу золотых за выкуп; ему отказали. Это обстоятельство причинило нам большую радость и казалось хорошим предзнаменованием. Несколько времени спустя в христианскую армию прибыл граф Фландрский по имени Филипп, один из могущественнейших государей Запада. С той эпохи нападения начали делаться сильнее. Во вторник, 9 джумади, когда султан находился еще в Карубе и Шафараме на своих зимних квартирах, христиане приблизились к городу. Саладин поспешил со всеми своими силами для отвлечения их сил; после того, отправив свои полки по квартирам, он сам остановился на равнине в той палатке, где читал вечернюю молитву и отдыхал. Я был в эту минуту подле него. Вдруг объявляют ему, что неприятель возобновил приступ; тогда он поворотил свою армию назад и оставил ее под оружием на всю ночь, проводя время вместе с нею. Но нападение не прекратилось, почему Саладин разместил свое войско по-прежнему, на холме Айадия, в виду города. На следующий день он поразил христиан, идя сам во главе храбрых. Неприятель же, видя такое рвение мусульман, побоялся быть окруженным в своих окопах и прекратил нападение на город.

Между тем гарнизон Акры (то есть мусульманский) пришел в плачевное состояние; враг не давал ему покоя и особенно старался о том, чтобы засыпать рвы; с этой целью он бросал туда все, чту ему попадало под руку, даже трупы и всякую падаль; уверяют, что они кидали туда своих больных, прежде, нежели те успевали умирать. Гарнизон, чтобы отражать неприятеля в столь различных случаях нападения, должен был разделиться на несколько отрядов; одни спускались во рвы, где они рубили трупы на куски, другие тащили крючьями обезображенные части и передавали их на руки третьим, которые уже бросали их в море: один отряд стоял при машинах, другой охранял укрепления. Как бы то ни было, гарнизону приходилось выносить всякого рода тяжести. Городские начальники беспрестанно писали нам жалобы на свои бедствия, которым, может быть, не было подобных и которые, казалось, превышали человеческую силу; но они подчинялись своей судьбе в убеждении, что Аллах благосклонен к тем, которые терпят. Война не прекращалась ни днем, ни ночью. Христиане нападали на город, а султан на христиан; насколько христиане старались беспокоить осажденных, настолько и он тревожил их самих. При этом случае Саладин обнаружил необыкновенную твердость. Однажды к нему явился посланный от имени франков для переговоров, но он отвечал, что франки могут говорить сколько им угодно, он же не имеет им ничего сообщить. В таком положении было дело, когда прибыл король Англии (Ричард Львиное Сердце, имя которого никогда не упоминают арабские писатели, называя его или королем Англии, или просто Англичанин).

Этот король был страшной силы, испытанного мужества и неукротимого характера; он составил себе большую славу своими прежними войнами, хотя и был ниже короля Франции и достоинством, и могуществом, но зато он был гораздо богаче и более опытен в воинском деле. Его флот состоял из 25 кораблей, наполненных воинами и съестными припасами. На своем пути он овладел о. Кипр. Он прибыл к Акре в субботу, 13 джумади (8 июня 1191 г.).

Такое новое подкрепление вдохновило врагов великой радостью. Франки предались по этому поводу громким ликованиям и ночью зажгли огни. Последнее было сделано с целью устрашить нас: они хотели большим числом огней дать нам понятие о своей многочисленности. Христиане давно уже ожидали короля Англии; мы знали через перебежчиков, что они отложили окончательный приступ до его прибытия — так высоко ценилось ими его искусство и отвага. Действительно, появление короля Англии произвело большое впечатление на мусульман; ими начали овладевать страх и боязнь. Но султан принял и этот удар с самоотвержением; он благоговейно подчинился воле Аллаха; и чего может бояться тот, кто возлагает на него свои надежды? Не следует ли человеку довольствоваться Аллахом, не обращая внимание на прочее?

Флот англичан встретил на своем пути большой мусульманский корабль со съестными припасами и снадобьями, шедший из Берита в Акру; этот корабль, будучи окружен со всех сторон, оказывал продолжительное сопротивление и успел даже сжечь христианский корабль; но, наконец, не имея возможности ни продолжать борьбу, ни спастись на парусах, так как ветер стих, начальник корабля по имени Якус, человек храбрый и добрый воин, приказал пробить топором отверстие, и все было поглощено морем; от всего экипажа спасся только один человек, которого христиане послали в Акру известить о поражении*. Это известие причинило нам великую печаль; но султан перенес и новое испытание с обыкновенной твердостью и подчинился воле Божьей с уверенностью, что Аллах не оставит тех, которые ему были верными. Счастливым образом в тот же день Аллах и послал нам утешение. Христиане построили машину в четыре этажа, из которых первый был из дерева, второй из свинца, третий из железа и четвертый из меди; машина своей высотой превышала укрепления Акры и была уже пододвинута на расстоянии пяти локтей от стен или около того, если судить по глазомеру. Осажденные пришли в отчаяние и думали уже сдаться, как Аллах попустил эту машину сжечь. При виде того мы предались радости и воздали хвалу Аллаху.

______________________

* Подробности этого морского дела см. ниже, у христианского писателя-очевидца Галфрида Винодела.

______________________

После небольшого отступления наш автор снова возвращается к главному рассказу.

Между тем приступы не прекращались. Всякий раз, когда осажденные подвергались нападению, они давали сигнал, и наши отвечали им; вслед за тем люди садились на лошадей и отвлекали неприятеля. 19 джумади (половина июня) мы ворвались в укрепления христиан, что доставило некоторое спокойствие городу. Произошел жестокий бой, продолжавшийся до полудня, и обе армии отступили только вследствие усталости. В этот день солнце так палило и жар дошел до того, что многие получили головокружение.

Двадцать третьего мы услышали снова сигнал; воины схватились за оружие и бросились на лагерь христиан; франки немедленно возвратились для защиты с громкими криками и захватили несколько мусульман в своих палатках. Именно при этом случае был убит один человек знатного происхождения, пришедший из глубины Мазандерана, что у берегов Каспийского моря, с целью отличиться в священной войне; он прибыл во время самого боя, и спросив позволения у Саладина пойти в дело, славно принял мученическую смерть. Между тем враг, взбешенный тем, что осмелились вторгнуться в его лагерь, запылал негодованием, выступив стремительно, пехота и конница бросились на нас, как один человек. К счастью, мусульмане устояли. День был ужасный; мы дали доказательство неслыханной твердости. Наконец, неприятель, удивленный такой храбростью и остановленный сопротивлением, которое могло привести в трепет, вступил в переговоры. От них явился посол, которого отвели к Малек Аделю (сыну Саладина); при нем было письмо от короля Англии, в котором он просил о свидании с султаном; но Саладин приказал сказать, что короли не вступают так легко в личные разговоры; надобно условиться предварительно; было бы неблаговидно продолжать разрыв и возобновить войну после того, как они виделись бы друг с другом и вместе ели бы и пили. «Если он желает видеться со мной, — присоединил султан, — то прежде всего необходимо заключить мир; а до того времени ничто не мешает тому, чтобы переводчики были нашими посредниками и передали, что мы скажем друг другу. После заключения же мира, если то будет угодно Аллаху, мы очень легко можем переговорить лично». Война продолжалась и в следующие дни. Каждую минуту мы получали от осажденных письма с жалобами на труды и утомление, которое они испытывают со времени прибытия короля Англии. Между тем этот король захворал и был близок к смерти; в то же время ранили и короля Франции; этот случай дал городу возможность отдохнуть.

Следует отступление с целью объяснить другие причины недеятельности христиан, а именно: внутренние их раздоры. Гвидо потерял свою жену, дочь короля Амальрика, благодаря которой он получил иерусалимский престол; вследствие того на этот престол должен был вступить сын Гумфрида, женатый на второй дочери Амальрика; но Конрад Монферратский, правитель Тира, отнял у него жену и сам женился на ней, провозгласив себя в то же время королем Иерусалима; Ричард Львиное Сердце принял сторону Гвидо, а Филипп Август — сторону Конрада; вследствие этого раздора, когда последний удалился в Тир, король Англии обратился снова к Саладину с мирными предложениями, и отправленный им посол был принят Малек Аделем и Афдалом, сыновьями султана.

Сыновья султана отвечали посланному от короля Англии: «Не всякий, кто захочет, может приблизиться к султану; прежде нужно получить его согласие». Саладин согласился и ему представили посла, который, отдав ему поклон короля Англии, сказал: «Мой государь желает иметь свидание с вами, и если вы дадите ему охранную грамоту, то он явится сюда и лично объявит свою волю; но, быть может, вы предпочитаете избрать на равнине место, лежащее между двух армий, где вы имели бы возможность переговорить вместе о своих делах». Султан отвечал: «Если мы свидимся, то он не поймет моего языка, а я не пойму его, а потому лучше прибегнуть к посредству посла». Но посланец настаивал на своем, и было договорено, что свидание произойдет между королем и Малек Аделем: однако посланный более не показывался. Носился слух, что христианские князья отговорили короля Англии пойти на то свидание, под тем предлогом, что это для него унизительно; прибавляли к этому, что король Франции, имевший власть над ним, положительно ему запретил то. Только уже спустя несколько времени после того посланный короля Англии возвратился для опровержения таких слухов; ему было приказано объявить, что король руководился в этом случае собственной волей, а не волей других. «Я управляю, — говорил король, — но не управляюсь. Если же я не явился на свидание, то только по болезни». Потом посланец, имевший собственно целью достать некоторые предметы, в которых нуждался его государь вследствие своей болезни, продолжал следующим образом: «У наших королей есть обычай делать взаимно подарки даже и во время войны; мой государь в состоянии предложить султану дары; позволите ли вы мне представить их и будут ли они вам приятны, если их передаст посланный?» Малек Адель отвечал: «Подарки будут хорошо приняты, если дозволят и нам отдать тем же». Тогда посланный объявил: «Мы привезли с собой соколов и других хищных птиц, пострадавших немало от переезда, и которые теперь погибают от крайности; не дадите ли вы нам куриц и цыплят для кормления их? Как только те выздоровят, мы отблагодарим султана». — «Скажите лучше, — возразил Малек Адель, — что ваш господин болен (то есть Ричард) и имеет надобность в курицах и цыплятах. Впрочем, за этим дело не станет; он получит их сколько угодно; поговорим о другом». — «Чего же вы желаете?» — продолжал посланный. «Ничего, — отвечал Малек Адель, — вы пришли сюда, так вам и говорить о том, чего вы желаете».

Далее автор описывает все вежливости, которые были сделаны взаимно Ричардом и Саладином; Ричард беспрестанно посылал в лагерь мусульман с каким-нибудь подарком или просьбой прислать ему фруктов, снегу и т.п., что было ему доставляемо; но автор подозревает христиан в намерении разведать при этом расположение лагеря и выждать время, потому что приступы продолжались по-прежнему, и 1 июля христиане так стеснили осажденных, что только ночь помешала им овладеть городом, а диверсия, сделанная Саладином, не удалась.

В этот день (1 июля) было страшное дело: султан скакал на коне по рядам войска, подобно львице, потерявшей свое детище, и кричал «Мусульмане, мусульмане!» с глазами, полными слез. Каждый раз, когда его взоры обращались к городу, он живо себе представлял страдание осажденных; он думал о бедствиях, претерпеваемых воинами; при этой мысли в нем вспыхивал жар, и он возобновлял битву. Весь день он провел без пищи и принял только предписанное медиком питье. Я также не мог устоять против такого утомления и, оставив султана, удалился в палатку, на холме Айядия, откуда можно было видеть все. Сражение прекратилось только ночью.

В это время мы получили от осажденных следующее письмо: «Мы дошли до последней крайности, мы не в состоянии больше держаться; завтра, 8 джумади (2 июля), если вы не явитесь к нам на помощь, мы вступим в переговоры для спасения жизни и оставим город; мы позаботимся о сохранении своей головы». Это известие было самое плачевное; мы были глубоко огорчены. В Акре находились в то время отборные воины Палестины, Сирии и Египта и всех стран мусульманских; там служили храбрейшие из эмиров и знаменитейшие герои исламизма. При чтении того письма султан испытал такую печаль, какой ему еще не случалось; боялись даже за его жизнь, и между тем он не переставал славословить Бога и терпеливо переносить все. Ввиду такой опасности он предписал для отвлечения неприятеля от города напасть на его лагерь. С рассветом дня ударили тревогу; вся армия взялась за оружие, конница и пехота, и мусульмане пошли на приступ; но султан имел небольшой успех. Часть христианской пехоты засела в укреплениях, крепких как стена, и невозможно было дойти до нее. Я слышал от одного, которому удалось пробраться в самый лагерь неприятелей, как он видел какого-то христианина, стоявшего на высоте укреплений; подле него стояли люди, подававшие ему стрелы и камни, которыми он отражал мусульман; твердость его была необычайная; пораженный более полусотней стрел и камней, он не попятился ни на шаг; мы избавились от него, обдав его из горшка нефтью, и он сгорел до тла. Другой уверял меня, что видел, как женщина дралась заодно с мужчинами. Бой длился до ночи.

Вслед затем автор говорит о новых переговорах; Саладин согласился сдать город, кроме гарнизона, и возвратить животворящий крест; но христиане требовали всей Палестины, и султан решился на новый приступ.

После неудачных переговоров Саладин вознамерился попытаться еще раз, созвал свой совет, изложил ему плачевное состояние города и предложил возобновить битву. Мнения были различны; но пока они рассуждали, на стенах города появилось знамя франков, и в то же время поднялись страшные крики со стороны христиан. Был полдень (17 июля 1191 г.). Мусульмане остановились пораженными и на несколько времени ими овладел ужас; казалось, они потеряли рассудок; но затем раздались плач и рыдания; сердце каждого разделяло общее горе по мере веры его и набожности; по духу своей религии мусульмане были удручены этой потерей. Я находился в эту минуту подле Саладина; он был поражен, как мать, утратившая свое детище, и горько плакал; я утешал его сообразно обстоятельствам и говорил, что теперь лучше будет думать о спасении Иерусалима и Палестины.

История жизни Саладина.

Галфрид Винодел
МОРСКОЕ ДЕЛО РИЧАРДА I ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ С МУСУЛЬМАНАМИ ПОД АКРОЙ
1191 г. (около 1200 г.)

ГАЛФРИД ВИНОДЕЛ (GALFRIDUS DE VINO SALVO, во франц. форме GAUTHIER VINISAUF. Конец ХИ-начало XIII в.). Сочинение Галфрида об уходе за виноградниками и выделке вина дало ему прозвание Винодела. Он Ричардом Львиное Сердце в Третьем крестовом походе и оставил весьма интересные мемуары под заглавием «Путь Ричарда, короля Англии, в Св. землю, 1170-1194 гг.». В начале этих мемуаров помещен обзор завоеваний Саладина, вызвавших поход в Иерусалим. По живости изложения, уменью наблюдать и превосходно рассказывать труд Галфрида принадлежит к числу самых замечательных памятников эпохи Третьего похода и в то же время служит лучшим изображением рыцарских подвигов Ричарда.

Издания: лучшее у Gale. Histor. Angl. scriptores, 247-429 с; у Bongurs. Gesta Dei per Francos, 1150-1172 с, неполное издание и без имени автора. Переводы: англ. у Bohn. Antiquarian library, t. VI.

Автор, описав отъезд Ричарда Львиное Сердце из Европы в Палестину и его путь по Средиземному морю, рассказывает, как флот английского короля, после овладения Кипром направился к Акре, осажденной крестоносцами, и близ этого города встретил мусульманский корабль (см. описание этого оке самого обстоятельства у арабского писателя Боаэддина).

Король, заметив корабль, приказал Петру из Бара, начальствовавшему одной из галер, отправиться узнать, кто на нем. Петр донес, что ему отвечали, будто бы этот корабль принадлежит королю Франции. Ричард тотчас же подошел к кораблю, но, слыша на нем нефранцузский язык и не замечая знака христиан, был изумлен при ближайшем рассмотрении и величиной, и прочностью постройки судна, на котором возвышались три большие мачты. Бока его были выкрашены зеленым и желтым цветами, и он, по-видимому, был наполнен всякого рода провизией. Кто-то видевший в Берите, как его нагружали, уверял впоследствии, что на нем помещалось всякого рода оружие, тяжестью на 100 верблюдов, а именно: пращи, луки, копья и т.п. Кроме того, на нем находилось бесчисленное количество провизии, множество сосудов с греческим огнем и двести штук самых ядовитых змей, предназначенных на погибель христианам. На корабле присутствовали семь эмиров и до 80 отборных турок. Для лучшего осведомления о нем к нему начали приближаться и другие галеры; им отвечали, что это генуэзцы и идут в Тир; но такие ответы вызывали большие подозрения, и один из наших галерных начальников уверял, что корабль — сарацинский, и вызвался доказать то, хотя бы предприятие стоило ему жизни. Король приказал ему следовать на веслах, и, когда галера подошла близко, экипаж корабля на приветствия английских моряков отвечал залпом стрел. Заметив то, король дал распоряжение напасть на корабль; стрелы полетели с обеих сторон. Так как ветер был ничтожен, то ход корабля уменьшился; но наши галеры хотя и окружили его отовсюду, но не могли ничего сделать: так прочна была его постройка, и так упорно и отчаянно защищались сарацины. Наши, не имея сил одолеть противника, начали ослабевать в нападении. Непобедимый Ричард, которого отвага ничем не могла быть охлаждена, кричал изо всех сил: «Неужели вы дадите кораблю уйти, не коснувшись его? О срам! После стольких побед, вы уступаете теперь трусливо! Нельзя отдыхать в виду неприятеля, посланного вам судьбой. Знайте, что вы будете повешены на крестах или наказаны унизительной смертью, если дадите уйти неприятелю». Англичане, почувствовав по нужде отвагу, приблизились к кораблю и, забросив веревки на руль, пытались задержать ход; другие же при помощи этих веревок успели даже перескочить на борт. Турки, сопротивляясь с упорством, перерубили одним руки, другим ноги и голову и побросали в море. Англичане, пылая местью, пошли с яростью на приступ, сцепились с кораблем и напали на турок, которые продолжали упорную защиту; воодушевленные отчаянием, они всеми силами давали отпор нападающим. Тогда англичане, бросившись на нос корабля, привели турок в беспорядок; но они, соединившись и став тесно друг с другом посередине корабля, решились храбро умереть или отразить неприятеля. Это были все молодые люди, хорошо вооруженные и привыкшие к военному делу. Долго боролись с обеих сторон; падали и христианские, и мусульманские воины. Между тем турки, сражаясь постоянно с отчаянием, принудили англичан отступить и очистить корабль. Тогда последние, возвратившись на свой галеры, оцепили его со всех сторон и искали нового и более удобного места для приступа. Король, видя опасность, которой подвергались его люди, и невозможность покорить турок, сохранив в то же время корабль с оружием и припасами, которыми он был нагружен, приказал своим галерам разбить корабль своими железными шпорами. Галеры, приступив к такому маневру, ударили изо всей силы в бок корабля и пробили его; он пошел немедленно ко дну. Турки, спасаясь от погибели, бросились в волны, но наши одних перебили, других утопили. Король спас 35 человек, между которыми были эмиры и люди, искусные в построении машин; все же остальные погибли; оружие, змеи и весь груз утонул. Сарацины, смотревшие с высоты соседних гор и бывшие свидетелями такого поражения, отправились, исполненные печали, донести о том Саладину.

Описанием этой морской битвы автор заканчивает вторую книгу и переходит к третьей, которая начинается рассказом о прибытии Ричарда в лагерь под Акрой, где стояли уже два года крестоносцы и куда незадолго перед тем явился Филипп II Август.

Itinerarium Richardi Angl. regis in Terram Sanctamaba. 1170-1194.

Бернард Казначей
ВЗЯТИЕ АКРЫ И ВОЙНА РИЧАРДА G САЛАДИНОМ
1191-1192 г. (около 1230 г.)

Когда король Ричард завоевал остров Кипр* и захватил в плен императора (одного из Комнинов, бежавшего из Константинополя от жестокостей Андроника и провозгласившего себя императором на о. Кипр), он повелел тамплиерам охранять этот остров и намеревался отдать им его совершенно; они говорили, что не возьмут острова, но будут его охранять. После того король пошел далее по морю и увез с собой императора, его жену и дочь. Таким образом, он прибыл к городу Акре (8 июня 1191 г.). Король Франции (Филипп II) узнал, что приехал король Англии и что он уже женат; хотя это обстоятельство оскорбляло его, но тем не менее он вышел к нему навстречу и был столь вежлив (be si grant cortoisie), что сошел с коня и, как говорят, взял жену короля Ричарда на руки и перенес ее с лодки на берег. После прибытия и король Ричард, и король Франции ежедневно подступали к Акре. При одном таком штурме французам случилось ворваться силой между двух стен; при этом был убит маршал Франции. Осада продолжалась уже более года, и турки терпели большой недостаток в людях и в съестных припасах; они просили Саладина подумать о их освобождении, ибо не могли долее держаться. Саладин понимал хорошо, что осажденные сильно терпели, и это огорчало его. Он просил обоих королей вступить с ним в перемирие, пока он успеет переговорить с жителями города, и дать ему для того один день. В течение этого перемирия был заключен мир на следующих условиях. Саладин сдает Акру королю Франции и обещает выдать ему святой крест и выпустить на свободу по одному христианину за каждого сарацина в городе, а за эмиров и знатных людей дать приличный выкуп. Для возвращения креста и для уплаты выкупа был назначен день. Когда мир был заключен, христиане вступили в Акру и посадили сарацин в темницу. Король Франции получил замок Акры и поставил там свой гарнизон; король Англии поместился в доме тамплиеров. Так была взята и сдалась Акра, в год от воплощения Господня 1191-й (13 июля).

______________________

* Извлечение из предыдущего у того же автора см. выше.

______________________

Граждане Акры и те, которые имели там собственность до завоевания города сарацинами, отправились по своим домам и хотели удержать их за собой; но наемные всадники, овладев их собственностью, не возвращали ее, ибо они ничего не желали знать и притом завоевали ее у сарацин. Граждане Акры явились к королю Франции и молили о пощаде, прося не дозволять грабить их, ибо они не закладывали и не продавали своей собственности, но сарацины отняли ее у них; так как Господь Бог возвратил эту собственность христианам, то было бы несправедливо лишить их ее, и просили его именем Бога оказать им защиту. Король сказал, что он сделает это охотно. Он пригласил короля Англии и баронов войска. Когда они собрались, король предложил им, сообразно с просьбой граждан Акры, возвратить им их наследие; потом он говорил им, что они пришли в эту страну не для того, чтобы приобретать дома и наследия, но чтобы помочь стране и вручить ее христианам; а так как они завоевали страну, то он держится того мнения, что по справедливости не следует терять наследия тем, которым оно принадлежит: таков был его совет. Все согласились с этим и объявили, что так должно поступить. Таким образом, оба короля и все прочие постановили, что всякий, кто может доказать надлежащим свидетельством свои права на наследство, получит его. Потом было постановлено, что рыцари, овладевшие домами в Акре, будут жить вместе с теми, которым они принадлежат, и занимать часть дома, пока рыцарям будет то угодно.

Когда наступил тот день, в который Саладин должен был выдать святой крест королю и заплатить выкуп за эмиров, находившихся в Акре, султан просил короля Франции назначить ему другой день, так как он не успел еще приготовить всего; король согласился. Когда наступил и этот день, Саладин опять ничего не прислал, и просил новой отсрочки. Король рассердился, видя, что султан обманывает его таким образом; он назначил ему снова День и объявил, что если он не представит всего, что должен представить, то всем сарацинам, находящимся в Акре, будет отрублена голова. Когда наступил назначенный срок, султан опять ничего не сделал. После того король приказал взять сарацин, кроме эмиров, и отвести их в укрепление Акры, где им отрубили головы. Он пощадил эмиров, потому что война не была еще окончена, и с целью обмена, если попадется в плен какой-нибудь барон. Одну половину этих эмиров держал при себе король Франции, а другую — король Англии. Когда Саладин сдал Акру, он удалился в свою страну и, отправив людей к Аскалону, завоеванному им у христиан, приказал срыть этот город из опасения, чтобы христиане не осадили его. Вскоре после того умер Филипп, граф Фландрии, а Филипп, король Франции, тяжко заболел; но едва он начал выздоравливать, как приказал изготовить галеру, сел на нее (3 августа), и жив и здоров прибыл во Францию (27 декабря 1191 г.). Вместо себя он оставил герцога Бургундии вместе со своими людьми и со своей казной; некоторые говорили, что граф Филипп, умирая, призвал короля и предложил ему удалиться, так как поклялись его умертвить. Другие же уверяют, что он возвратился по поводу графства Фландрия, которое уходило из его рук и было дано им в приданое за своей племянницей; король боялся, чтобы граф Геннегау не овладел Фландрией. Мы не будем более говорить о короле Франции, который прибыл жив и здоров и вернулся через Рим, посетив апостола; скажем о том, что случилось с королем Англии и баронами, оставшимися в Акре. Королю Ричарду дали знать, что сарацины очистили Иерусалим и что он может легко овладеть городом, если отправится туда без обоза и не останавливаясь. Он известил о том герцога Бургундии и баронов Франции; они же определили идти к Иерусалиму и оставить в Акре сильный гарнизон. Нагрузив корабли съестными припасами, они отправили их к Яффе (Иоппе); оттуда пошли далее и расположились в пяти милях от Иерусалима, при городе, который называется Бетанополис. Там они устроились в боевом порядке и назначили авангард и арьергард: король Ричард стал в авангарде, а герцог Бургундии в арьергарде.

Когда места были распределены таким образом, каждый удалился в свою квартиру. Но герцог Бургундский много размышлял сам с собой и, размыслив, позвал баронов Франции и сказал им: «Господа, вы знаете, что наш государь, король Франции, возвратился, и что цвет его королевства остался здесь, и что король Англии, по сравнению с нами, имеет мало людей; если мы пойдем на Иерусалим и овладеем городом, то не скажут, что мы его взяли, а скажут, что король Англии взял его; это будет великий стыд для Франции и великий упрек, и скажут, что король Филипп убежал и что король Ричард взял Иерусалим, и это послужит навеки упреком Франции». Многие согласились с ним, к его удовольствию, но нашлись и такие, которые не согласились. Герцог Бургундии приказал французам вооружиться и возвратился в Акру. Некоторые из баронов, любившие короля Англии, дали ему знать, что французы возвратились в Акру. Когда король услышал о том, он вернулся в Яффу, снабдил ее людьми и припасами и прибыл в Акру к герцогу Бургундскому. Вскоре после того герцог умер. Между тем Саладин собрал армию и осадил Яффу. Жители Яффы, видя себя осажденными, послали к королю Ричарду просить о помощи, ибо они не могли устоять против такой большой армии. Когда король Ричард услышал о том, он дал знать баронам Франции, что Яффа осаждена, и спрашивал их, пойдут ли они с ним; они отвечали, что пойдут всюду, где святое христианство нуждается в их помощи. После того они устроили свои полки и отправились на помощь Яффе. Король Ричард сказал баронам Франции, чтобы они шли безопасно сухим путем, а он отправится морем, с целью прибыть скорее к замку, пока они будут идти со своей стороны. Король вооружил галеры и отправился в путь со своими людьми; они плыли днем и ночью и таким образом прибыли к Яффе. Когда они были перед Яффой, замок был уже взят, и сарацины вязали христиан, чтобы увести их в свой лагерь. Когда король Ричард увидел, что замок взят, он сошел на берег, повесил щит на шею и в руки взял датскую секиру; овладев замком, он убил всех сарацин, а остальных преследовал до самого лагеря. Перед лагерем он и его люди остановились на холме. Саладин спрашивал своих воинов, почему они бегут; они отвечали, что король Англии был в Яффе, полонил и убил многих из его людей и овладел замком. Саладин спросил, где же он; они отвечали: «Государь, вот он на холме со своими людьми». — «Как! — воскликнул Саладин, — такой король стоит пешим посреди своих людей! Это неприлично». Тогда Саладин отправил ему коня и поручил вестнику сказать, что такое лицо, как он, не должен оставаться пешим посреди своих людей в столь великой опасности. Вестник исполнил все, что приказал ему его властитель. Он явился к королю и предоставил ему коня от имени Саладина. Король поблагодарил его и потом приказал одному из своих воинов сесть на коня и проехаться перед ним. Всадник дал коню шпоры и хотел его повернуть, но не мог, и конь унес его против воли в лагерь сарацин.

Саладин был весьма пристыжен этим обстоятельством и отправил к нему другого коня. Король Ричард вернулся в Яффу. Саладин не трогался в этот день до следующего утра. Король Ричард за подвиги, которые он совершил там и в других местах, и при замке Даруне, отнятом им от сарацин, наводил страх на всю страну язычников, и иногда случалось, как говорят, когда дети сарацин плакали, матери их говорили:, «Молчи, здесь король Англии», и когда какой-то сарацин ехал на борзом коне, который, увидя свою тень, стал пятиться назад, сарацин, пришпорив его, сказал: «Не думаешь ли ты, что король Ричард спрятался в этом кустарнике?» Когда Саладин узнал, что христиане приближаются к Яффе сухим путем, он снял осаду, выступил им навстречу и нашел их перед замком Арсуром. Там они сошлись и сразились. Христиане понесли большую потерю, нежели сарацины, но во всяком случае они отправились в порядке и прибыли в Яффу, где находился король Ричард. В том деле был убит Яков из Авеня, добрый рыцарь. После того случилось, что караван сарацин шел из Египта, в Дамаск. В караване слышали, что Саладин стоит перед Яффой, и потому сарацины двигались без боязни и расположились в пяти милях от Яффы. Королю Ричарду дали знать, что идет богатый караван и что он, овладев им, приобретет большие богатства. Король вооружил своих людей, захватил караван и привел его в Яффу; после того он собрал баронов армии и сказал им, что намерен идти, взять и укрепить Аскалон и что если этот город будет укреплен, то страна найдет в нем гораздо лучшую защиту. Они отправились туда и взяли Аскалон, поставили в нем хороший гарнизон и овладели двумя ближайшими замками: Газой и Даруном. Король Англии и бароны остались там, потому что эта страна считалась здоровее других. Теперь перестанем говорить о заморской стране (Палестине) и скажем об острове Кипр.

После небольшого отступления, где говорится о столкновениях между греками и тамплиерами, оставленными Ричардом на о. Кипр, автор возвращается снова к Палестине и Ричарду.

В это же время случилось, что к городу Тиру прибыл купеческий корабль из страны ассасинов. Маркиз Тира (Конрад Монферратский, носивший титул короля Иерусалимского) имел надобность в деньгах; он послал на корабль и приказал взять на нем столько имущества, сколько будет угодно. Купцы сошли на берег и жаловались маркизу, что их ограбили; они молили именем Бога возвратить принадлежавшее им. Маркиз отвечал, что он лишил их не всего имущества и удерживает для себя только остальное. Но они говорили, что будут жаловаться своему властителю, если он не хочет их удовлетворить; на это маркиз отвечал, что они могут действительно жаловаться. Купцы возвратились, рассказали своему властителю об убытке и жаловались. Когда государь ассасинов услышал то, он потребовал от маркиза возвратить имущество его людей; маркиз отвечал, что не отдаст. Государь ассасинов потребовал вторично того же, говоря, что в противном случае ему будет худо; маркиз отвечал, что не отдаст. Тогда государь ассасинов повелел двум из своих людей идти в Тир, чтобы умертвить маркиза. Они отправились. Прибыв в Тир, они приняли христианство, и один из них поселился у маркиза, а другой у Балиана Ибелина, женатого на королеве Марии и жившего в Тире. Случилось, что вечером маркиза отправилась в баню; маркиз не хотел есть до ее возвращения; видя, что она остается слишком долго, он почувствовал .голод. Тогда он сел на коня вместе с двумя рыцарями и отправился на квартиру епископа Бове, чтобы поесть с ним. А епископ поел еще до его прибытия. Тогда он вернулся домой. Въехав в узкую улицу, близ менового двора, он увидел, что с одной стороны и с другой показались два человека. При его приближении они выступили к нему навстречу, и один из них подал письмо; маркиз принял, но другой вытащил нож и ударил его так, что он пал мертвым. Так рассказывают туземцы о его смерти (29 апреля 1192 г.). Говорят, что король Англии действовал руками ассасинов и что он послал также во Францию умертвить короля Филиппа (II); быть может, что это несправедливо, но королю Франции донесли, будто король Англии имел такое намерение. Король Филипп был очень испуган и приказал охранять себя; долгое время к нему не допускали никого, кто не был хорошо известен. Во время умерщвления маркиза король Англии находился в Акре. Когда он узнал, что маркиз убит, он поспешно сел на коня и явился в Тир, приведя с собой своего племянника, Генриха Шампанского; именно вследствие того и составилось дурное мнение о его участии в убийстве маркиза: ибо маркиз был убит во вторник, а в следующий четверг Ричард женил Генриха Шампанского на вдове маркиза.

Когда граф Генрих отправился из Шампани, он владел вполне (menant et prenant, то есть правил и взимал подати) графством Шампань; удалившись в Палестину, он вручил графство своей матери и отдал его на ее попечение. Она, при своей жизни, отправляла ему доходы с земли и уплачивала его долги, которые он делал купцам, приходившим из Палестины в Шампань. Таким образом, граф Генрих владел своей землей, пока жил, и многие были весьма изумлены, когда впоследствии его преемники были лишены и земель, и графства. У графини оставались сын и дочь. Дочь была замужем за Балдуином, графом Фландрии, который был позже императором Константинополя. А сын после смерти графа Генриха и графини был пожалован в рыцари королем Филиппом, давшим ему графство. Имя его было Тибо; он был женат на сестре королевы Наваррской, сестре английской королевы, жены короля Ричарда. Король Ричард, женив своего племянника, графа Шампани, заметил, что рыцари и пилигримы начали возвращаться в свои земли и что немногие остаются в Св. земле. Тогда он сказал графу Генриху, что желает заключить перемирие с сарацинами, вернуться в свою страну и собрать деньги и людей, чтобы прийти к нему на помощь и поддержать при окончании срока перемирия. Граф ему отвечал, что ему это приятно, если он того хочет, но просил именем Бога не забыть его, ибо он сам видит, в каком положении находится страна. Так как граф Генрих оставался в Палестине, то ему следовало заключить перемирие; он обратился к Саладину. Саладин знал хорошо, что король Англии и пилигримы возвращаются домой и что только потому граф ищет перемирия. Вследствие того он отвечал графу, что он не даст ему никакого перемирия, если король не прикажет срыть Аскалона, Газы и Даруна, которые были им укреплены. Когда король услышал, что владения его племянника должны потерять такую землю, как Аскалон, он сказать графу Генриху: «Прекрасный племянник (biaus neveu), я не могу долее оставаться в этой стране. Срытие Аскалона не может удержать меня; я срою его, чтобы получить перемирие; но с Божьей помощью, если буду жив и здоров, я приведу с собою столько людей, что возвращу Аскалон и всю страну, и вы будете носить корону в Иерусалиме». Таким образом, перемирие было заключено под условием срытия Газы, Даруна и Аскалона (10 августа 1192 г.).

Когда договор был утвержден, Саладин сжалился над владетелями, которые жили еще в Палестине и которых он лишил наследия. Он дал владетелю Сидона хороший город, в четырех милях от Тира, называемый Серфент. Балиан Ибелин, женатый на королеве Марий, получил замок в пяти милях от Акры и зависящие от него земли; замок назывался Лакимонт. Владетелю Каифы была возвращена Кайфа. Владетель Цезареи получил Цезарею. Владетель Ар-сура возвратил себе Арсур и зависящие от него земли. Графу Генриху Саладин отдал Яффу Впоследствии граф Генрих, имея от своей жены трех дочерей, выдал их за трех сыновей коннетабля Амори (Hemeri), владетеля Кипра. Старший сын должен был жениться на старшей дочери, когда они оба придут в возраст; и старший из сыновей Амори объявит старшей из дочерей Генриха, что если кто-нибудь из них умрет, то тем не менее старший должен жениться на старшей. Он отдал Яффу королю Кипра вместе со своими дочерьми. Более он не мог ничего дать, ибо его жена имела от маркиза дочь, которая впоследствии, как вы узнаете, была королевой. Король Кипра, получив Яффу, снабдил ее рыцарями, вооруженными людьми и припасами, и сделался ее владетелем.

Когда король Англии заключил перемирие с сарацинами, он приказал изготовить корабли, нагрузить галеры съестными припасами и людьми и посадить на них свою жену и жену императора Кипра, который умер у него в плену, вместе с его дочерью и его людьми. После того он сказал магистру тамплиеров: «Магистр, я знаю, что меня не все любят, и если я переплыву море, и узнают, что я нахожусь там, то мне никаким образом не удастся уйти от того, чтобы меня не убили или не взяли в плен. Потому я прошу вас, дайте мне нескольких из ваших военных братии и вооруженных людей, которые сели бы со мной на галеру. Когда мы будем далеко отсюда, они проведут меня, как брата-тамплиера в мою страну». Говоря правду, король действительно нанес обиду нескольким тамплиерам перед Акрой, когда он туда прибыл, атакже и герцогу Австрийскому, о чем я нахожу неприличным говорить в своей книге. Магистр отвечал, что он исполнит его желание охотно, и тайно дал ему рыцарей и вооруженных людей, и они сели на галеру. Король простился с графом Генрихом, тамплиерами и туземцами и взошел на корабль. Вечером он пересел на галеру тамплиеров и простился со своей женой и людьми. Одни пошли в одну сторону, а другие в другую.

L'estoire de la conquest de la Terre d'outre mer-etc., с 181-211 (по изданию Гизо).

Боаэддин
РИЧАРД I ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ ПОД СТЕНАМИ ИЕРУСАЛИМА
1192 г. (до 1235 г.)

После взятия Птолемаиды (Акры), Филипп II Август возвратился домой; Конрад Монферратский ушел к себе в Тир; потому войну с Саладином продолжал один Ричард Львиное Сердце, и эта война уже длилась почти целый год от августа 1191 г., когда христиане двинулись вперед из Птолемаиды, и до конца июня 1192 г., когда Ричард решился подступить в первый раз к самому Иерусалиму, где заперся Саладин. Арабский историк, изложив все эти события, останавливается подробно на этом самом торжественном моменте борьбы Саладина с Ричардом.

Четверг, 19 джумади (конец июня 1192 г.) был страшным днем. Утром султан созвал свой совет; там присутствовал и эмир Госсамэддин Абуль-Гаиджиа, тот самый, который защищал Акру в первый год осады; он был нездоров и его посадили. Тут же находился и эмир Маштуб, выдерживавший конец осады Акры, и который, оставаясь долго в плену, только что успел выкупиться. Султан был вне себя, вследствие неизбежной опасности, которая угрожала всем, и не имея силы говорить, он приказал говорить мне за него. Я начал речь и по внушению Аллаха настаивал на необходимости умереть, если то потребуется для спасения святого города; между прочим я сказал следующее: «Наш пророк Магомет, находясь в подобной же опасности, убеждал своих сподвижников пожертвовать жизнью и биться с врагом до последней минуты; вот пример, которому должно следовать. Отправимся в молельню Алаксы (мечети Омара) и дадим клятву перед Аллахом, что мы скорее погибнем, нежели оставим Иерусалим. Кто знает! Быть может, Аллах, тронутый нашим самоотвержением, избавит нас от угрожающей опасности». Все одобрили эти слова; один султан, оставаясь в раздумье, хранил молчание и казался взволнованным. Видя его в таком настроении, мы также замолчали. Наконец, он заговорил: «Хвала Аллаху, и привет нашему пророку! Вам известно, что в эту минуту вы составляете оплот исламизма и его единственную защиту; вы знаете, что в ваших руках кровь мусульман, их имущество и их семейство; без вас для неприятеля не было бы никакой преграды. Если — чего да избавит Аллах — вы потеряете свое мужество, тогда для нас все кончено; христиане перевернут всю страну и поставят ее вверх дном, как ангел Сигил в день суда закроет книгу человеческих деяний. На вас лежит ответственность; почему я и выбрал вас из всех мусульман, чтобы вы содержались на их счет. Исламизм ждет от вас своего спасения. Вот все, что я хотел вам сказать». Тогда встал Маштуб и говорил: «О наш властитель! Мы твои слуги и рабы. Мы хорошо тебе служили; ты дал нам высокие звания, ты осыпал нас благодеяниями; все, что мы имеем, мы получили от тебя; своего у нас только головы, и они отданы на службу тебе. Именем Аллаха! Никто из нас не поколеблется защищать тебя даже до смерти». Эти слова укрепили Саладина; все эмиры говорили то же самое. Лицо султана прояснилось, сердце его разверзлось, и он приказал дать нам поесть. Таким образом, было решено защищать Иерусалим до конца; но после совета, когда его определения сделались известны, мамелюки султана оказали сильное сопротивление; они собрались с шумом около Гос-самэддина и разразились жалобами. «Это определение безрассудно, — говорили они. — Если мы начнем защищать Иерусалим, то произойдет то же, что было при осаде Акры; так мы совсем уроним исламизм; лучше попытать счастье битвы и дойти до общего дела. Если Аллах нам дарует победу, неприятель погиб, и мы лишим его даже и тех мест, которыми он владеет; если же мы будем побеждены, тогда нам не будет дела до Иерусалима и нас успокоят. Притом разве исламизм был менее славен, когда мы не владели этим городом? Если желают, чтобы мы остались здесь, то пусть с нами останется султан или кто-нибудь из его семейства; иначе курды не захотят повиноваться туркам, а турки курдам, и осажденные разделятся между собой». Это обстоятельстве причинило султану неописуемое горе. Он придавал огромную цену владению святым городом, цену, которой нельзя постигнуть никаким воображением. Поэтому пусть судят о печали, которую он тогда испытал. Одну минуту он имел мысль запереться самому в Иерусалиме; потом, по представлению своих эмиров, он остановился на том, чтобы оставить в городе одного из своих племянников. Между тем им овладела великая печаль; мы заметили это вечером, когда по обычаю собрались у него; он был задумчив и не так весел, как обыкновенно. После вечерней молитвы, когда было очень поздно и все разошлись, он дал мне знак остаться. Мы провели ночь вместе; я считаю эту ночь, проведенную на службе Аллаху, как самую достопамятную. На следующий день утром я говорю ему: «Мне пришла на ум мысль. Когда находишься в затруднении, следует употребить все возможные средства, чтобы выйти из нее; и когда нет средств земных, необходимо прибегнуть к Аллаху, который всегда готов помочь. Сегодня пятница, день благословенный, когда Аллах исполняет просьбы молящихся; мы находимся теперь в месте самом святом на земле (в Иерусалиме), почему бы султану не очиститься? Почему бы ему не сделать в тайне обильной милостыни? Почему бы не обратиться с горячими обетами к Аллаху и не вручить ему ключ от своих дел, сознаваясь в своем бессилии преодолеть настоящую опасность? Я уверен, что Аллах придет к нему на помощь и исполнит его молитву». Султан, оказалось, имел твердую веру и полное упование. Когда настал час молитвы, мы отправились вместе в мечеть Алакса, где он совершил молитву, распростершись на земле и заливаясь слезами. День закончен был милостыней. Вдруг вечером, когда мы снова собрались у султана, с передовых постов явилась записка, извещавшая, что христианская армия отступает. На следующий день мы узнали, что в ту минуту, когда нужно было решить дело, вожди христианской армии разделились. Французы требовали идти вперед и начать приступ, говоря, что они для того и пришли сюда, и не хотят возвращаться, не посетив святого города; король Англии отвечал, что все источники в окрестностях города отравлены, что почва Иерусалима крепка и камениста и, образуя одну сплошную скалу, не дозволит копать колодцев. Напрасно французы замечали, что за водой можно ходить к ручью Тэку, на одну парасангу (персидская мера пути) от Иерусалима, и что можно разделить армию на две части: одна будет в деле, а другая пойдет за водой. Король возразил, что это неудобно, ибо во время разделения армии Саладин нападет с одной стороны, а осажденные с другой, и они все погибнут. Тогда франки определили отдать это дело на решение посредников; 300 из предводителей армии выбрали 12 человек, которые опять, в свою очередь, назначили трех посредников. Все эти прения происходили на лошадях и в открытом поле, ибо франки иначе не совещались. Посредники выразили мнение о необходимости отступить; противники смолкли, и христианская армия потянулась к Яффе. Отступление началось утром 21 джумади (начало июля) и произвело всеобщую радость между мусульманами.

История жизни Саладина.

Августин Тьерри
ИСТОРИЧЕСКИЙ РАССКАЗ О ПЛЕНЕ РИЧАРДА ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ
1192-1194 гг. (в 1825 г.)

В последнее время своего пребывания в Палестине Ричард узнал о том, что его брат Иоанн, граф Мортен (Безземельный), пользуясь его отсутствием, изгнал поставленного им в Англии наместника Вильгельма Лоншана (Longchamb), а французский король Филипп II Август объявил данную им присягу не враждовать против Англии недействительной. Такие известия из Европы заставили Ричарда, несмотря на клятву не оставлять Св. земли, пока он не съест последнего коня, заключить с Саладином перемирие на 3 года, 3 месяца и 3 дня и поспешить на родину для усмирения брата и противодействия козням соседа своего, Филиппа II.

Достигнув (1192 г.) морем острова Сицилии, Ричард подумал о том, что было бы опасно для него пристать к одному из портов Южной Галлии, потому что большая часть баронов в Провансе находились в родстве с Конрадом, маркизом Монферратским, убитым в Тире, как подозревали, по приказанию Ричарда (см. выше), и также потому что, Раймунд, граф Тулузский, верховный владетель всех приморских стран на западе от устьев Роны, был его личным врагом еще по прежним отношениям, когда Ричард до Крестового похода находился в Аквитании. Опасаясь с их стороны какой-нибудь засады, он вместо того, чтобы переплыть Средиземное море, вошел в Адриатику и, чтобы не быть узнанным, отпустил большую часть своей свиты. На его корабль напали пираты; но он успел, после довольно горячего с ними дела, вступить в переговоры, пересел на один из их кораблей и уже на нем пристал к одной небольшой гавани на Истринском берегу. Ричард высадился с нормандским бароном Балдуином Бэтюнским, двумя своими капелланами, Филиппом и Ансельмом, несколькими тамплиерами и с небольшим числом прислуги. Надобно было получить охранную грамоту на проезд от владетеля страны, имевшего пребывание в Горице и бывшего, к несчастью, в близкой связи с фамилией маркиза Монферратского. Король послал к нему одного из своих людей с просьбой о пропуске и приказал предложить графу Горица перстень, украшенный большим рубином, купленным в Палестине у пизанских купцов. Этот в то время, знаменитый рубин был узнан графом. «Кто послал тебя просить у меня проезда?» — спросил он у королевского слуги. «Странники, возвращающиеся из Иерусалима». — «Как их зовут?» — «Один называется Балдуин Бэтюнский, а другой, предлагающий вам этот перстень, — Гуго, купец». Граф внимательно рассматривал этот перстень и некоторое время хранил молчание, но потом вдруг возразил: «Ты говоришь неправду: его зовут не Гуго, а королем Ричардом. Но так как он, не зная меня, хотел почтить своим подарком, то я не хочу его удерживать; отсылаю обратно его перстень и даю полную свободу на проезд».

Удивленный этим для него совершенно неожиданным обстоятельством, Ричард тотчас же отправился в путь: ему в этом нисколько не препятствовали. Но граф Горица послал предуведомить своего брата, владетеля близлежащего города, что король Английский находится в их стране и должен проезжать через его землю. У этого брата состоял на службе нормандский рыцарь по имени Рожер, родом из Аржантона; ему было поручено каждый день посещать все гостиницы, в которых останавливались пилигримы, и присматриваться, не узнает ли он короля английского по речи или по какому-либо другому признаку. Рожеру, если он успеет захватить Ричарда, было обещано полгорода. Нормандский рыцарь производил свои поиски в течение нескольких дней, ходил из дома в дом и кончил тем, что нашел короля. Ричард пытался сначала скрыть свое имя, но доведенный до крайности вопросами норманна, был вынужден сознаться. Тогда Рожер заплакал, заклиная короля бежать, не теряя ни минуты, и предложил ему лучшую свою лошадь; потом он возвратился к своему сюзерену, сказал ему, что слух о прибытии короля был ложен, что он нашел вовсе не его, а отыскал только одного из своих соотечественников, Балдуина Бэтюнского, возвращавшегося из Палестины. Барон, озлобленный тем, что лишился добычи, приказал схватить Балдуина и запереть его в темницу.

В это время король Ричард бежал через немецкие земли в сопровождении Вильгельма Этангского, своего задушевного друга, и одного только слуги, умевшего говорить по-немецки, потому ли, что он был природный англосакс, или же оттого, что его невысокое положение в свете внушило ему желание выучиться англосакскому языку, тогда весьма схожему с саксонским наречием Германии и еще не имевшему ни французских слов, ни выражений, ни оборотов. Они путешествовали три дня и три ночи без пищи, почти сами не зная, куда едут, и прибыли в страну, называвшуюся на немецком языке Эстеррейх (Австрия), то есть восточное государство. Это наименование было последним остатком воспоминаний о древней империи франков, в которой эта страна составляла некогда Восточную Марку. Эстеррейх, или Австрия, как называли ее французы и норманны, зависела от Германской империи и находилась под управлением владетеля, носившего титул герцога (Herezog); по несчастью, этот герцог именем Леопольд был тот самый, которого Ричард смертельно обидел в Палестине, приказав сорвать его знамя. Его резиденция была в Вене, на Дунае, куда прибыли король и его два спутника, изнуренные усталостью и голодом.

Слуга, говоривший по-англосакски, отправился в городскую меняльную для промена византийских золотых на местную монету. Он хвастался перед купцами своим золотом и своей особой, принимая на себя важный вид и манеры придворного человека. Граждане, в которых он возбудил подозрение, отвели его к своему судье, чтобы узнать, кто он такой. Он назвался слугой богатого купца, который должен был прибыть в Вену через три дня, и по этому показанию был освобожден. Когда он возвратился в квартиру, занимаемую королем, то расскаг зал ему свое приключение и советовал как можно скорее ехать; но Ричард, желавший отдохнуть, остался еще на несколько дней. В течение этого промежутка времени слух о его высадке распространился по Австрии, и герцог Леопольд, хотевший отомстить Ричарду за обиду и вместе с тем обогатиться выкупом за подобного пленника, разослал во все стороны лазутчиков и вооруженных людей, чтобы его отыскивать. Они объехали всю страну и не могли ничего открыть; но однажды, когда слуга, бывший уже раз в подозрении, пришел на городской рынок и закупал там припасы, заметили у него за поясом богато вышитые перчатки, употреблявшиеся при дворе знатными особами того времени. Его взяли снова и, чтобы заставить сознаться, подвергли пытке; он рассказал все и назвал гостиницу, в которой жил король Ричард. Этот дом был тотчас окружен вооруженными людьми герцога Австрийского; они застали короля врасплох и принудили его сдаться. Герцог обошелся с ним почтительно, но приказал запереть его в тюрьму и сторожить избранным воинам днем и ночью с обнаженными мечами.

Как только распространился слух о взятии короля Английского, император, или кесарь всей Германии (Генрих VI), потребовал от герцога Австрийского, своего вассала, выдачи ему пленника под тем предлогом, что одному только императору дозволительно содержать у себя в тюрьме короля. Герцог Леопольд сделал вид, что охотно признал справедливость этого странного рассуждения, но при этом выговорил долю из выкупа. Английский король был тогда перевезен из Вены на берега Рейна, в одну из императорских крепостей, и император отправил к французскому королю радостное послание, доставившее последнему более удовольствия — говорит один историк тогдашнего времени, — нежели подарок из чистого золота и драгоценных камней. Филипп II тотчас же написал императору поздравление и приглашал его стеречь своего пленника с наивозможным старанием, потому что, писал он: «Свет никогда не будет иметь покоя, если подобному крамольнику удастся убежать». Вследствие этого он предлагал заплатить сумму, равную, или даже большую, против того выкупа, который бы дал король Английский, если только император согласится отдать ему Ричарда под присмотр.

Император подвергнул по обыкновению это предложение рассмотрению сейма, или общего собрания владетелей и епископов Германии. Он изложил им основания просьбы французского короля и оправдывал заточение Ричарда в темницу мнимым содействием его в убийстве маркиза Монферратского, обидой, нанесенной знамени герцога Австрийского, и заключением с сарацинами перемирия на три года. За такие преступления следовало, по его мнению, объявить английского короля врагом империи. Собрание решило, что Ричард подлежит имперскому суду по взводимым на него обвинениям, но отказало в выдаче его королю Французскому. Последний, не выждав произнесения над пленником приговора, отправил к нему нарочного и приказал сказать, что он не признает его более своим вассалом, вызывает его и объявляет ему непримиримую войну. В то же время он велел сообщить графу Мортену те же самые предложения, какие некогда делал Ричарду для восстановления его против отца. Он обещал обеспечить за графом Иоанном владение Нормандией, Анжу и Аквитанией и помочь ему завладеть королевской властью в Англии. Взамен всего этого он требовал только, чтобы Иоанн был верным его союзником и женился на сестре его Алисе. Не заключая с королем Филиппом положительного союза, Иоанн начал интриговать во всех странах, подвластных брату, и под предлогом, что Ричард умер, или должен считаться умершим, потребовал присяги в верности от должностных лиц и правителей замков и городов.

Король Английский узнал об этих происках через норманнских аббатов, получивших позволение навещать его в темнице, и в особенности через своего бывшего канцлера Вильгельма Лоншана, личного врага графа Моргена. Ричард принял его как друга, пострадавшего на его службе, и употреблял его для разных переговоров. День, назначенный для суда, настал; король явился как обвиненный перед германским сеймом, собранным в Вормсе (1193 г.). Ему достаточно было только обещать за свой выкуп 100 тысяч серебряных марок и признать себя вассалом императора, чтобы оправдаться от всех обвинений. Это признание себя вассалом, бывшее не более как формальностью, имело в глазах императора значение по поводу его притязаний на всеобщее владычество римских цезарей, в отношении которых он считал себя наследником. Феодальное подчинение Английского королевства Германской империи не могло быть продолжительным, но, тем не менее признание и объявление этого подданства были совершены со всем блеском и торжественностью по обычаям того века. «Король Ричард, — говорит один современник, — отказался от королевства и отдал его императору, как всеобщему верховному владетелю, сюзерену, возложив на него, в знак передачи свою шапку; император же тотчас возвратил ему королевство в ленное владение под условием уплаты ежегодной дани в 5 тысяч фунтов стерлингов и утвердил его инвеституру пожалованием двойного золотого креста». После этой церемонии император, епископы и германские владетели обещали, поклявшись спасением своих душ, возвратить королю Английскому свободу тотчас же после уплаты им 100 тысяч серебряных марок. С этого дня заточение Ричарда сделалось уже не так стеснительным.

В течение этого времени граф Мортен, продолжая свои интриги, уговаривал английских правителей, архиепископа Руанского и норманнских баронов, присягнуть ему в верности и признать его королем. Большая часть из них отказалась, и граф, чувствуя себя слишком слабым на то, чтобы принудить их исполнить свое желание, отправился во Францию и заключил формальный договор с королем Филиппом. Он объявил себя вассалом этого короля за Англию и за все другие владения своего брата, поклялся жениться на его сестре и уступить ему значительную часть Нормандии, Тур, Лош, Амбуаз и Монтришар тотчас после того, как по его содействию он сделается королем Англии. Наконец, он подписал еще следующее условие: «И если мой брат Ричард будет предлагать мне мир, то я не приму без согласия моего французского союзника даже в таком случае, когда мой союзник заключил бы отдельный мир с означенным моим братом Ричардом».

После утверждения этого договора король Филипп перешел с многочисленной армией норманнскую границу, а граф Иоанн приказал раздавать деньги между остававшимися еще свободными валлийскими племенами, чтобы побудить их к нашествию и оказать тем помощь его приверженцам в Англии. Этот угнетаемый завоевателями народ с радостью посвятил свою национальную ненависть на службу одной из двух партий, разъединявших норманнов; но неспособный к большим предприятиям вне малой страны, где он так упорно защищал свою независимость, он не принес пользы противникам короля Ричарда; притом же последние действовали в Англии малоуспешно. Это обстоятельство побудило графа Иоанна остаться при короле Французском и обратить все свои замыслы на Нормандию. Освобожденная таким образом от бедствий войны Англия, тем не менее, страдала, потому что она была подвергнута огромным налогам на выкуп короля. Королевские сборщики проходили страну по всем направлениям и брали дань со всех сословий общества: с духовных и светских, саксов и норманнов. Все собираемые по частям в провинциях деньги были отсылаемы в Лондон. Рассчитывали, что сумма сбора должна равняться назначенному выкупу; но оказался страшный недочет, происшедший от плутней сборщиков. Так как первый сбор был найден недостаточным, то исполнители королевской власти предприняли вторичный, употребляя, говорят историки, благовидный предлог королевского выкупа для прикрытия своего постыдного воровства.

Прошло уже почти два года с тех пор, как Ричард находился в заключении; он отправлял оттуда посланного за посланным в Англию и в свои континентальные провинции, прося своих уполномоченных приверженцев поспешить выкупом для его освобождения. Он горько жаловался, что друзья его забыли и не хотят сделать для него того, что он сам сделал бы для каждого из них. Он выразил эти жалобы в песне, сочиненной на южнороманском языке, который он предпочитал менее выработанному наречию Нормандии, Анжу и Франции:

Много у меня друзей, но скудно они платят. Стыдно им, что за недостатком выкупа я уже две зимы нахожусь в плену.

Пусть знают мои английские, норманнские, пуатвинские и гасконские люди и бароны, что из-за денег я не оставил бы ни одного из своих бедных товарищей в темнице: говорю это не в упрек им; но я все еще в плену!..*

Raynouard. Choix des poesies des Troubadours, t. IV, p. 183.

______________________

* Pro n'ay d'amis, mas paure son li don; Ancta lur es si per ma rezenson Soi sai dos yvers pres.

______________________

Пока во всей Англии производился вторичный сбор на выкуп короля Ричарда, в Лондон прибыли посланные императора для получения в виде задатка в счет всей суммы денег, уже собранных. Они проверяли количество их весом и мерой и приложили свои печати к мешкам, которые английские моряки перевезли до самых императорских владений на счет и страх короля Английского. Деньги были благополучно доставлены к германскому кесарю, препроводившему из них третью часть герцогу Австрийскому за поимку короля; вслед затем для решения участи этого пленника был собран новый сейм, назначивший сроком его освобождения третью неделю после праздника Рождества Христова, с условием, что он оставит известное число заложников для обеспечения верной уплаты следовавшей еще с него суммы. Король Ричард согласился на все, и довольный его податливостью император хотел вознаградить его подарком. Он пожаловал ему формальную грамоту на ленное владение землями, принадлежавшими ему самому только номинально, именно он дал ему часть Бургундии и области Лионскую, Вьенскую и Провансальскую. «Надо знать, — говорит современник, — что эти земли, пожалованные императором королю, заключали в себе пять архиепископств и тридцать три епископства; но нужно также заметить, что означенный император не имел там никогда никакой власти и что жители никогда не хотели признавать ни одного из назначенных им владетелей».

Когда французский король и его союзник граф Иоанн узнали о решении, принятом императорским сеймом, то начали опасаться, что им не достанет времени для приведения в исполнение своих замыслов до освобождения короля. Вследствие этого они отправили с наивозможной поспешностью к императору послов, предлагая ему 70 тысяч серебряных марок, если он согласится продолжить заточение Ричарда еще на один год, или, если ему будет приятнее, тысячу серебряных ливров за каждый месяц содержания его в плену, или же еще 150 тысяч марок за выдачу пленника под присмотр короля Французского и графа Мортена. Прельщенный такими блестящими предложениями, император хотел изменить своему слову, но члены сейма, давшие клятву верно исполнить свое обещание, воспротивились и, пользуясь своей властью, освободили узника в конце января 1194 г. Ричард не мог ехать ни во Францию, ни в Нормандию, занятую тогда французами, всего безопаснее было для него сесть на корабль в одном из германских портов и направиться прямо в Англию; но тогда продолжалось бурное время года; ему пришлось прождать более месяца в Антверпене, а в течение этого промежутка император снова подвергся искушениям своей жадности: надежда удвоить барыши пересилила в нем боязнь навлечь на себя неудовольствие владетелей, менее его сильных, которых он в качестве верховного властителя имел тысячу средств заставить молчать. Поэтому он решился вторично захватить отпущенного им на свободу пленника; но тайна этой замышляемой измены была недостаточно охранена, и один из заложников, оставленных в руках императора, нашел средство предуведомить короля. Ричард тотчас же сел на судно норманнского купца по имени Алэн Траншмер и ускользнул таким образом от рук тех, которые были посланы с целью схватить его, счастливо высадился в английской гавани Сандвич (1194 г.).

Hist, de la conq. de l'Angl. par les Normands. Par., 1856, т. IV, с. 42-54.

Жозеф Рено
О САЛАДИНЕ И ЕГО СМЕРТИ
1158-1193 гг.

После возвращения Ричарда, английского короля, из Палестины на родину Саладин, не имея более причины опасаться христиан, отправился провести некоторое время в Дамаске. Он очень любил этот город и надеялся восстановить там свое здоровье, потрясенное боевыми трудами последних лет. Он хотел побыть немного в Дамаске и отправиться далее в Египет, где он не был целых 10 лет. Он выехал из Иерусалима, посетил на дороге Наплузу, Тивериаду и другие завоеванные им местности. После прибытия Саладина в Берит к нему явился на поклон Боэмунд, князь Антиохии. Султана тронуло особенно то, что Боэмунд посетил его по собственному побуждению, без всякого недоверия, без стражи, не требуя охранной грамоты. Чтобы выразить свое удовольствие, султан сделал ему отличный прием и подарил несколько деревень, соседних с его княжеством; прибывшие с ним владетели получили также от султана подарки. Наконец он приехал в Дамаск и был встречен знаками всеобщего восторга. Жители при виде его выразили величайшую радость, и поэты написали по этому случаю множество стихов. Саладин немедленно занялся благосостоянием жителей и искоренил различные злоупотребления. Боаэддин намекает на то, говоря, что «...султан раскинул крыло своего правосудия, и тучи щедрот распространили на всех благодетельный дождь».

Между тем Саладин отправился со своим братом Малек Аделем на охоту. Его отсутствие продолжалось 15 дней; здоровье, по-видимому, восстановилось совершенно и он начал считать себя вне опасности, как вдруг снова заболел и умер. Боаэддин, историк-очевидец, вошел по этому поводу в слишком большие подробности, и мы ограничимся одним извлечением, которое сделал оттуда Абульфеда (арабский историк начала XIV в.).

«В пятницу, 15 сафара (21 февраля 1193г., или 589 г. эгиры), когда прибыли мусульманские пилигримы из Мекки, Саладин вместе со всем народом вышел к ним навстречу и простудился. По возвращении во дворец он почувствовал чрезвычайную слабость; им овладела желчная лихорадка, и с того времени болезнь получила опасный характер; на четвертый день больному пустили кровь; в девятый он почувствовал озноб во всем теле и впал в бред; в двенадцатый день, когда наступили последние минуты, был позван из мечети имам, чтобы присутствовать при его смерти; над ним прочли обычные молитвы, и он исповедал веру; наконец, на следующий день утром Саладин умер, в среду, 27 сафара (5 марта 1193 г.). Тело его было омыто катибом, или проповедником мечети. В тот же день приступили к погребению, и он был похоронен с обычными молитвами, на том же месте, где умер. Материя, послужившая для погребения, была приобретена на законные деньги. Его старший сын Малек Афдал сделал прием и выслушал сожаления; после он велел построить мавзолей подле главной мечети, на месте дома, принадлежавшего одному человеку, пользовавшемуся хорошей репутацией, и три года спустя, по его приказанию, тело отца было перенесено туда, и он сам шел пешком во главе процессии. Процессия прошла под воротами дворца и направилась к главной мечети. Тело было поставлено перед кафедрой; когда прочли молитвы, его опустили в землю. Сит Альмам, сестра Саладина, раздала при этом случае обильную милостыню бедным».

Боаэддин, бывший в городе в минуту смерти Саладина, говорит, что печаль по нему была всеобщая.

«Этот день, — по его словам, — был самый ужасный, какой когда-либо постигал исламизм. Дворец в Дамаске, город, вся вселенная были удручены горем, которое знает только один Аллах. Я и многие другие охотно отдали бы всю жизнь для спасения султана. Все сердца погрузились в печаль, глаза вымокли от слез, и отчаяние было столь повсеместно, что никому не пришло в голову ограбить город». Он прибавляет далее, что при первом известии о болезни султана рынки и общественные места опустели, и каждый старался спрятать свое богатство и имущество. На Востоке нет ничего прочного; все зависит от личного характера властителя, и если властитель умирает, то с ним умирает и все остальное.

Жизнь и личность Саладина послужили предметом для многих писателей. Но между всеми арабскими историками подробнее всех о том говорит Боаэддин, хотя он не беспристрастен и везде видит только одну сторону. Мы приведем здесь только те черты из современных свидетельств, которые дополняют известный образ Саладина, каким он является в своей политической жизни.

Саладин родился в Текрите на Тигре и умер 57 лунных лет (55 солнечных), после правления 24 лет в Египте и 19 в Сирии. Арабские писатели изображают его весьма щедрым, причем он лишал себя даже необходимого. Боаэддин утверждает, что его казначей был вынужден в конце втайне от султана откладывать деньги на непредвиденный случай. Когда он умер, в его сокровищнице нашли одну золотую и 47 серебряных монет (что едва составляет 50 франков нынешней монеты). «Вот, — заключает Боаэддин, — это все, что ему осталось от доходов, получаемых в Египте, Аравии, Сирии и части Месопотамии. У такого властителя это обстоятельство могло служить только доказательством его чрезмерной щедрости, потому что кроме того у него не осталось никакого имущества и никакой собственности».

Особенно когда Саладин овладевал новой провинций, он обнаруживал крайнюю расточительность, чтобы расположить в свою пользу большинство. Когда он вступил в Дамаск после смерти Нуреддина, он не взял ничего из его сокровищ для себя и разделил все между эмирами. Абульфараж* в своей «Сирийской хронике» приводит одну черту, которая весьма хорошо говорит о различии характера Саладина и Нуреддина. Саладин, говорит он, поручил эмиру Ибн Мокаддаму, одному из тех, которые помогли ему овладеть Дамаском, разделить между прочими эмирами и важнейшими из жителей города сокровища, накопленные Нуреддином: эмир опустил руку и начал с себя, но не смел захватить много. Саладин, удивленный тем, спросил его о причине, и тот отвечал ему, смеясь, что когда-то Нуреддин при разделе изюма, видя, как он много захватывает в руку, заметил, что таким образом не хватит на всех. Тогда Саладин возразил, что скупость придумана для купцов, а не для властителей, и что эмир может брать своей рукой, а если не хватит одной руки, то пусть берет двумя.

______________________

* Абульфараж (1226-1286 гг.) — сириец, якобитский епископ в Алеппо, написал на арабском и сирийском языках всемирную историю от сотворения мира до 1284 г.; она издана в 1863 г. с латинским переводом в Оксфорде; издателем ее был известный ученый Роско (Roscoe; 1833-1915 гг.).

______________________

Саладин, по словам Абульфеды, имел кроткие нравы; он терпеливо выносил противоречие и оказывал снисходительность к тем, которые ему служили. Если что-нибудь его оскорбляло, он не показывал вида. Случилось в то время, когда он сидел, один из мамелюков бросил грубо своей обувью в голову товарища, и башмак упал возле султана, но он отвернулся, как бы не замечая того. В разговоре Саладин был осторожен; его пример внушал то же самое другим, и никто не осмеливался в его присутствии марать честь другого. Боаэддин приводит следующий пример долготерпеливости Саладина. Когда во время своей последней болезни султан спросил теплой воды, ему принесли кипятка; он повторил свою просьбу, и ему подали совсем холодную воду. Саладин, не изменяя своего состояния духа, сказал только одно: «Благословенно имя Аллаха! Не могу ли я получить такую воду, какой я спрашивал?» Боаэддин, бывший вместе с кади Фаделем свидетелем этого обстоятельства, говорит, что они не могли без слез на глазах заметить, что всякий обыкновенный человек в подобном случае вылил бы воду на голову бестолкового слуги.

Боаэддин, описывая далее обходительность султана, замечает, что он был чрезвычайно приветлив, встречал с добрым выражением лица и весьма хорошо принимал своих гостей. Он никого не отпускал, не пригласив к обеду; послов мусульманских и христианских угощал совершенно одинаково. Боаэддин присоединяет, что султан особенно любил разговоры со старейшинами отшельников, учеными правоведами и другими достойными людьми. «Он настаивал на том, — продолжает историк, — чтобы мы хорошо обращались с лицами подобного рода. Если представлялось такое лицо, султан принимал его благосклонно, осыпал ласками и не дозволял ему отправиться без знаков его внимания. Он был хороший собеседник, самого приятного характера и даже шутливого. Он знал отлично историю арабов — их приключения, их родословные, и родословные лошадей: имел сведения обо всем, что существует на земле редкого и любопытного; потому беседа с ним была весьма назидательна. Когда кто-нибудь из нас заболевал, он справлялся о его здоровье, о том, как его лечат, что он ест и пьет и как идут его дела. Он не мог смотреть на сироту без сострадания; если сирота имел каких-нибудь родственников, он поручал им ребенка и давал средства к его содержанию и образованию. Если ему попадался навстречу старец, обремененный летами, он плакал от умиления и оказывал ему свою щедрость. Так действовал Саладин, пока Аллах не призвал его на лоно своего милосердия».

Саладин не был равнодушен к семейным радостям: он любил окружать себя семьею и детьми, принимая участие в играх последних. Боаэддин приводит следующий случай: «После заключения мира (то есть с Ричардом), незадолго до смерти, Саладин призвал к себе в Дамаск свою семью и самых младших детей. Одного из них звали Эмиром; он любил его больше всех других, и играть с ним было для него величайшим удовольствием. Христианские послы, явившиеся к нему для свидания, застали его среди подобных занятий. При виде их ребенок, удивленный тем, что эти люди были с бритым подбородком, имели короткие волоса на голове и одевались странно, испугался и заплакал. Султан извинился перед послами, и аудиенция была отложена до следующего дня...»

Саладин был искренно привязан к своей религии и воспитывал в тех же правилах своих детей. Боаэддин сохранил нам наставление, которое султан давал перед смертью своему сыну Дагеру, отправляя его для управления в Алеппо: «О сын мой! Я советую тебе сохранять страх Господень, как источник всего доброго. Питай отвращение к крови; бойся проливать ее и пятнать себя ею; пролитая кровь никогда не засыпает. Заботься о благе подданных и знакомься с их положением. Ты для них одинаково мой служитель и служитель Аллаха. Делай довольными эмиров, вельмож и знатных. Только своим уменьем я достиг настоящей степени могущества. Не питай вражды к кому бы то ни было, ибо мы все смертны. Внимательно исполняй свои обязанности в отношении других; только удовлетворяя их, ты получишь прощение у Аллаха, а в своих отношениях к нему помни, что покаяние может все загладить, ибо Аллах всеблагий и милосердный...»

Саладин, по словам того же Боаэддина, весьма любил правосудие, и не только других принуждал заниматься им, но и сам занимался лично всякий раз, когда то позволяли ему дела. Он заседал в суде два раза в неделю, в понедельник и четверг, окруженный своими кади и законоведами. Для знатного и бедного — для каждого дверь была отперта. И так он поступал в своей столице, равно и в путешествии, принимая подаваемые жалобы и никому не отказывая в просьбе. Если дело требовало продолжительного исследования, он тщательно изучал его, или днем, или ночью, и произносил свой приговор по внушению Аллаха.

Никто не обращался к его правосудию втуне: он был одинаков для членов своей семьи и для всех своих подданных. Армянский купец потребовал его самого в суд и притом несправедливо; он не только не отказался защищать себя, но после суда еще наградил купца за хорошее мнение о нем и о его судьях. Его слава в этом отношении была так распространена, что его тревожили жалобами и просьбами во всякий час дня. Однажды, после долгих занятий общественными делами, он удалился из толпы, чтобы отдохнуть, как вдруг является мамелюк с требованием выслушать его. Саладин просил прийти на следующий день. «Мое дело не терпит отлагательства», — отвечал мамелюк и бросил ему свою просьбу почти в лицо. Султан, не оскорбляясь, поднял прошение и, найдя его справедливым, дал удовлетворение мамелюку. Другой раз, когда он рассуждал со своими вождями, женщина подала ему записку; он приказал ей подождать. «К чему же, — закричала она, — ты считаешься нашим властителем, если не хочешь быть нашим судьей?» — «Она права», — отвечал султан. Оставив немедленно собрание, он вышел к ней и исполнил все, что она требовала.

Мы не достигли бы конца, если бы захотели привести все, что говорят арабские писатели, и особенно Боаэддин, о правосудии Саладина и его благочестии. Боаэддин старался выставить все доблести своего героя и с намерением умалчивал о пороках, которые пятнали его. Потому, следуя показаниям только этого историка, мы составили бы себе весьма неполное понятие о характере и политике Саладина. Всякий раз, когда султаном овладевало честолюбие, он отлагал в сторону всякую правду и умеренность; история его войн представляет тому много доказательств, но вот еще один случай, тем более поразительный, что он относится к последнему году жизни Саладина и не оправдывается даже каким-нибудь жалким предлогом; мы заимствуем его у Ибн-Алатира. «После заключения мира, когда король Англии (Ричард) отправился в свою страну, и мусульмане могли предаться покою, Саладин призвал к себе в Дамаск брата Малек Аделя и сына Малек Афдала, и сказал им:

«Вот мы и освободились от франков; с этой стороны нет более никакой опасности. Куда устремить теперь наши силы?» Малек Адель предложил идти на покорение Келата в Великой Армении, владение которой было ему давно обещано, если страна будет завоевана. Малек Афдал, напротив, предлагал напасть на провинции Малой Азии, находившиеся тогда во власти детей Килидж Арслана, прежнего султана Икония. «Эта страна, — говорил он, — более важная, чем Келат, более населенная, более богатая и более легкая для завоевания; кроме того, там лежит дорога, по которой идут христиане, когда они отправляются сухим путем: овладев этой страной, мы загородим проход». — «Какое малодушие, какая близорукость! — прервал султан. — Я беру на себя одного завоевание Малой Азии: а ты, брат, взяв часть армии и одного из моих сыновей, пойдешь покорять Келат. Когда я кончу свое дело, отправлюсь к вам, и мы вместе вторгнемся в Адербеджан по ту сторону Тигра и разрушим древнюю монархию персидских султанов». Нельзя предвидеть, чем кончились бы предприятия Саладина: приготовления были уже сделаны, назначено место для сбора, и в эту самую минуту умирает султан...»

В течение своего правления Саладин встретил только одно упорное сопротивление со стороны христиан, и именно западных. Потому он и считал своими врагами только франков; он называл их врагами Аллаха, и войну с ними — священной войной. По словам Боаэддина, говорить об этой войне составляло для него особенное удовольствие. Он охотно покидал семью, детей, дом, чтобы в целости отдаться этой войне. «Лучшее средство понравиться ему, — говорит Боаэддин, — было говорить так же, как он. Вследствие того и я решился поднести ему небольшое сочинение, где говорилось об обязанностях священной войны; я собрал там все стихи Алкорана, которые имеют отношение к этому предмету и все устные предания Магомета, где заключаются намеки на то же. Султан часто читал мой труд и, умирая, передал его своему старшему сыну.

Вот еще один случай, — продолжает Боаэддин, — в котором я был лично заинтересован и который дает высокое понятие о религиозной ревности Саладина. В конце 584 года эгиры (то есть 1188 г., вскоре после взятия Иерусалима), когда мы овладели Каукабом и Саладин распустил свою армию, ему вздумалось посетить Аскалон и приморские места с целью заняться их укреплением. Я сопровождал его на этом пути; дело было зимой; море, страшно волновалось, и, как говорится в Алкоране, «волны поднимались горой». Я в первый раз тогда увидел море, вид его произвел на меня глубокое впечатление; я рассуждал с собой, что, если мне предложат целый мир, то и тогда я не соглашусь сделать даже одной мили по этой стихии; я был готов считать глупцами тех, которые за презренный кусок золота или серебра бесстрашно пускаются в море; одним словом, я склонялся в пользу мнения тех, которые думают, что человека можно объявить умалишенным уже за одно то, что он вверяет себя морю, и не принимать более его свидетельства в суде. Но когда я находился погруженным в такие мысли, султан обернулся ко мне и сказал: «Я хочу тебе сообщить то, что у меня лежит на душе. Если Аллах предаст в мои руки остальные христианские города, я разделю свое государство между детьми, дам им наставления, прощусь с ними и пущусь в это море для покорения островов и западных стран: я не положу оружия, пока останется хоть один неверный на земле, если только не буду остановлен смертью». Эти слова поразили меня до того, что я, забыв мысли, занимавшие меня, сказал султану: «Поистине, нет на земле отваги, душевной славы и ревности к божественной религии, которые могли бы равняться с подобными же качествами султана. Доказательством храбрости его служит то, что его не останавливает нисколько вид этого грозного моря; по отношению же религиозной ревности, султан, не довольствуясь изгнанием христиан из какой-нибудь части земли, как Палестина, стремится очистить от них всю землю». Но, почувствовав снова страх, который мне сначала внушило море, я присоединил: «План султана превосходен; но лучше было бы отправить одни войска, а самому оставаться здесь, чтобы не подвергнуть жизнь опасности; ибо он защита исламизма и его единственная опора». На это султан возразил: «Но я тебя делаю судьею; скажи, какая смерть считается более славной?» Я отвечал, что без сомнения та, которой подвергаются ради Аллаха. «Итак, — прибавил султан, — я был прав, ища себе подобной смерти». Смотрите, как тверда его воля, как чиста его душа. О Аллах, тебе известно, как он был ревностен для защиты религии; ты знаешь, с какой готовностью он жертвовал собой для тебя! И все это он делал в надежде заслужить твое милосердие: будь к нему милосерд!»

Итак, Саладин стремился ни к чему другому, как к покорению Франции, Италии и всего христианского мира. Пусть не думают, что слова, приведенные Боаэддином, были простой угрозой; мы находим те же идеи в ответе Саладина на одно письмо к нему от императора Фридриха Барбароссы (см. о том выше). Все окружавшие Саладина и пользовавшиеся его доверием были заняты той же мыслью. Каждый раз, когда Боаэддин говорил о каком-нибудь городе и стране христианской, он всегда заключал словами: «Да попустит нас Аллах скорее овладеть тем!» В этом отношении не было исключения даже для Константинополя, несмотря на то, что император Исаак Ангел был союзником Саладина...

Особенно замечательно при этом то обстоятельство, что ненависть Саладина к христианам продолжалась только до тех пор, пока они составляли независимую от него нацию. Но победив однажды христиан, он смотрел на них другими глазами. С коптами-христианами в Египте он обращался весьма благосклонно. Еще до Саладина египетские христиане занимали все места по части финансов, раздела земель и т.п.; монастыри были многочисленны и богато наделены; фатимидские калифы не только терпели их, но и оказывали им большое покровительство. Им можно было доверять тем более, что все они были якобиты, то есть секты Евтихия, и непримиримые враги константинопольских греков и западных христиан. Потому в прежнее время они содействовали утверждению мусульман в Египте. Только мелькиты (то есть империалисты, так называли византийских греков), как приверженцы учения византийских императоров, составляли исключение. Саладин, достигнув власти, из угождения Нуреддину возобновил древние указы против христиан; он приказал им носить особую одежду и пояс; запретил ездить на лошадях и мулах; одни ослы были им разрешены; они не допускались ни к какой общественной должности, не могли громко молиться в церквах и употреблять колокола, ни совершать на улицах процессии в Вербное воскресенье; стены церквей оставались закиданными грязью; кресты сбивались с куполов; самих христиан всячески преследовали, что заставило многих отказаться от религии. Но после смерти Нуреддина Саладин, оставшись полновластным господином, прекратил преследования и возвратил всем свободу. Он не только дал христианам право занимать места, но даже его эмиры, братья, племянники, дети брали христиан на службу и делали их своими управителями, секретарями и поверенными. Такое обращение расположило к нему весьма египетских христиан; и это обстоятельство в соединении с другими чертами его великодушия по отношению к враждебным ему христианам, распространило славу султана на Востоке и Западе. Этим объясняются те великолепные и даже преувеличенные похвалы, которыми осыпают Саладина христианские писатели, и особенно итальянцы; эти похвалы доходят до того, что, может быть, трудно будет найти что-нибудь подобное у самих мусульманских авторов. Вот каким образом выражается о Саладине один христианский писатель, копт, в своей арабской «Истории Александрийских патриархов» (см. о нем выше):

«Саладин при всех своих договорах с франками оставался верным данному слову. Если сдавался город, он давал жителям свободный выход вместе с женами, детьми и имуществом. Относительно пленных мусульман Саладин предлагал христианам выкуп, превышающий их стоимость; если франки отказывались, он обыкновенно говорил: «Я оставляю вам ваших пленных, но обращайтесь с ними столь же хорошо, как я со своими». Вследствие того многие христиане отсылали ему добровольно мусульманских пленных, и султан щедро вознаграждал их за то. Часто случалось, что осажденные неприятели после взятия города выходили из него в полном вооружении, в панцире, набедреннике и шлеме, одним словом, как бы они шли на битву. Видя их, султан сначала улыбался и потом плакал; он не только не делал им зла, но даже давал конвои для их охранения. Так действовал Саладин по отношению к своим врагам, сообразуясь с предписаниями Пятикнижия: «Если, когда ты сидишь, осел твоего неприятеля пройдет с проклажей, свалившейся на одну сторону, то встань и поправь поклажу на середину»; или со словами Евангелия: «Любите врагов ваших; творите добро ненавидящим вас; благословляйте клянущих вас и молитесь за оскорбляющих вас»; одним словом, он приноровлялся ко многим другим местам подобного же содержания, которые мы опускаем для краткости. Таким образом, Саладин в своих действиях следовал этим обоим законам (то есть Ветхому и Новому Заветам), не зная их, и только по одному Божественному внушению. А потому он и умер спокойно на своем ложе и имел достохвальный конец, как сам, так и все его потомство»...

Но Эмадеддин, секретарь Саладина, восклицает: «С Саладином вымерли великие люди; вместе с ним перевелись и люди достойные; добрые дела уменьшились, злые увеличились, жизнь сделалась труднее; земля покрылась мраком; наш век должен был оплакивать своего феникса, и исламизм лишился последней опоры».

Biblioth. des Croisades, par Michaud, t. IV, с 360-376.

← Второй крестовый поход

Четвёртый крестовый поход →

Впервые опубликовано: История средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых: [1-3] / [соч.] М. Стасюлевича. — СПб. Тип. Иосафата Огризко. 1863-1865. — 3 т.

Михаил Матвеевич Стасюлевич (1826—1911) — русский историк и публицист, редактор журнала «Вестник Европы». Действительный статский советник.

История средних веков в её писателях и исследованиях новейших учёных под редакцией М.М. Стасюлевича

Том III. Эпоха крестовых походовКрестовые походы. 1096-1291 г.

Третий крестовый поход

На главную

Произведения М.М. Стасюлевича

СОДЕРЖАНИЕ

Взятие Иерусалима Саладаиом. 1187-1204 гг.

Гергард Страсбургский. Земля и люди на Востоке перед началом Третьего крестового похода. 1175 г.

Яков Витрийский. Состояние общества в Палестине перед завоеванием Иерусалима Саладином. 1187 г. (около 1220 г.)

Бернард Казначей. Тивериадская битва и взятие Иерусалима Саладином. 1187 г. (около 1230 г.)

Жозеф Рено. О взятии Иерусалима Саладином (по произведениям мусульманских писателей). 1187 г.

Ордонансы Филиппа II Августа о Крестовом походе и Саладяновой десятине. 1188 г.

Из переписки Фридриха I Барбароссы и Саладина 1188 г.

Арнольд Любекский. Крестовый поход Фридриха I Барбароссы. 1189-1190 гг. (в 1212 г.)

Рожер Говеден. Ричард Львиное Сердце на о. Сицилия и его договор с Филиппом II Августом. 1190 г. (в 1202 г.)

Боаэддин. Осада Акры христианами. 1189-1191 гг. (до 1235 г.)

Галфрид Винодел. Морское дело Ричарда I Львиное Сердце с мусульманами под Акров. 1191 г. (около 1200 г.)

Бернард Казначей. Взятие Акры и война Ричарда с Саладином. 1191-1192 г. (около 1230 г.)

Берддин. Ричард I Львиное Сердце под стенами Иерусалима. 1192 г. (до 1235 г.)

Августин Тъерри. Исторический рассказ о плене Ричарда Львиное Сердце. 1192-1194 гг. (в 1825 г.)

Жозеф Рено. О Саладине и его смерти. 1158-1193 гг.

Взятие Иерусалима Саладином1187-1204 гг.

Гергард Страсбургский ЗЕМЛЯ И ЛЮДИ НА ВОСТОКЕ ПЕРЕД НАЧАЛОМ ТРЕТЬЕГО КРЕСТОВОГО ПОХОДА 1175 г. (Из записок путешественника XII в.)

Яков Витрийский СОСТОЯНИЕ ОБЩЕСТВА В ПАЛЕСТИНЕ ПЕРЕД ЗАВОЕВАНИЕМ ИЕРУСАЛИМА САЛАДИНОМ 1187 г. (около 1220 г.)

ТРИ КНИГИ Восточной истории 622-1219 гг.

Пролог

Первая книга

Бернард Казначей ТИВЕРИАДСКАЯ БИТВА И ВЗЯТИЕ ИЕРУСАЛИМА САЛАДИНОМ 1187 г. (около 1230 г.)

Жозеф Рено О ВЗЯТИИ ИЕРУСАЛИМА САЛАДИНОМ (по произведениям мусульманских писателей). 1187 г.

ОРДОНАНСЫ ФИЛИППА II АВГУСТА О КРЕСТОВОМ ПОХОДЕ И САЛАДИНОВОЙ ДЕСЯТИНЕ 1188 г.

Ордонанс о долгах крестоносцев

Ордонанс о Саладиновой десятине

ИЗ ПЕРЕПИСКИ ФРИДРИХА I БАРБАРОССЫ И САЛАДИНА 1188 г.

I

II

Арнольд Любекский КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ФРИДРИХА I БАРБАРОССЫ 1189-1190 гг. (в 1212 г.)

Рожер Говеден РИЧАРД ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ НА о. СИЦИЛИЯ И ЕГО ДОГОВОР С ФИЛИППОМ II АВГУСТОМ 1190 г. (в 1202 г.)

Боаэддин ОСАДА АКРЫ ХРИСТИАНАМИ 1189-1191 гг. (до 1235 г.)

Галфрид Винодел МОРСКОЕ ДЕЛО РИЧАРДА I ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ С МУСУЛЬМАНАМИ ПОД АКРОЙ 1191 г. (около 1200 г.)

Бернард Казначей ВЗЯТИЕ АКРЫ И ВОЙНА РИЧАРДА G САЛАДИНОМ 1191-1192 г. (около 1230 г.)

Боаэддин РИЧАРД I ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ ПОД СТЕНАМИ ИЕРУСАЛИМА 1192 г. (до 1235 г.)

Августин Тьерри ИСТОРИЧЕСКИЙ РАССКАЗ О ПЛЕНЕ РИЧАРДА ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ 1192-1194 гг. (в 1825 г.)

Жозеф Рено О САЛАДИНЕ И ЕГО СМЕРТИ 1158-1193 гг.

На главную

Произведения М.М. Стасюлевича

История средних веков в её писателях и исследованиях новейших учёных
под редакцией М.М. Стасюлевича

Том III. Эпоха крестовых походов
Крестовые походы. 1096-1291 г.

Взятие Иерусалима Саладином
1187-1204 гг.

Гергард Страсбургский
ЗЕМЛЯ И ЛЮДИ НА ВОСТОКЕ ПЕРЕД НАЧАЛОМ ТРЕТЬЕГО КРЕСТОВОГО ПОХОДА
1175 г. (Из записок путешественника XII в.)

Яков Витрийский
СОСТОЯНИЕ ОБЩЕСТВА В ПАЛЕСТИНЕ ПЕРЕД ЗАВОЕВАНИЕМ ИЕРУСАЛИМА САЛАДИНОМ
1187 г. (около 1220 г.)

ТРИ КНИГИ
Восточной истории
622-1219 гг.

Бернард Казначей
ТИВЕРИАДСКАЯ БИТВА И ВЗЯТИЕ ИЕРУСАЛИМА САЛАДИНОМ
1187 г. (около 1230 г.)

Жозеф Рено
О ВЗЯТИИ ИЕРУСАЛИМА САЛАДИНОМ
(по произведениям мусульманских писателей). 1187 г.

ОРДОНАНСЫ ФИЛИППА II АВГУСТА О КРЕСТОВОМ ПОХОДЕ И САЛАДИНОВОЙ ДЕСЯТИНЕ
1188 г.

ИЗ ПЕРЕПИСКИ ФРИДРИХА I БАРБАРОССЫ И САЛАДИНА
1188 г.

Арнольд Любекский
КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ФРИДРИХА I БАРБАРОССЫ
1189-1190 гг. (в 1212 г.)

Рожер Говеден
РИЧАРД ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ НА о. СИЦИЛИЯ И ЕГО ДОГОВОР С ФИЛИППОМ II АВГУСТОМ
1190 г. (в 1202 г.)

Боаэддин
ОСАДА АКРЫ ХРИСТИАНАМИ
1189-1191 гг. (до 1235 г.)

Галфрид Винодел
МОРСКОЕ ДЕЛО РИЧАРДА I ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ С МУСУЛЬМАНАМИ ПОД АКРОЙ
1191 г. (около 1200 г.)

Бернард Казначей
ВЗЯТИЕ АКРЫ И ВОЙНА РИЧАРДА G САЛАДИНОМ
1191-1192 г. (около 1230 г.)

Боаэддин
РИЧАРД I ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ ПОД СТЕНАМИ ИЕРУСАЛИМА
1192 г. (до 1235 г.)

Августин Тьерри
ИСТОРИЧЕСКИЙ РАССКАЗ О ПЛЕНЕ РИЧАРДА ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ
1192-1194 гг. (в 1825 г.)

Жозеф Рено
О САЛАДИНЕ И ЕГО СМЕРТИ
1158-1193 гг.