СОДЕРЖАНИЕ

Взятие Константинополя латинами. 1204 г.

Яков Витрийский. Общественная жизнь Парижа в начале XIII в. и проповедь Фулько Нёльи. 1200 г. (около 1220 г.)

Рожер Говеден. Фулько Нёльи и Ричард Львиное Сердце. 1098 г. (в 1202 г.)

Послание Папы Иннокентия III о Крестовом походе. 1198 г.

Губбон. Византия перед завоеванием ее крестоносцами (в 1781 г.)

Никита Хониат. Осада и взятие Константинополя латинами. 1204 г. (в 1218 г.)

Никита Хониат. Монументальная Византия перед взятием ее крестоносцами. 1204 г. (в 1218 г.)

Жофруа Виллардуэн. О завоевании Константинополя. 1198-1204 гг. (около 1210 г.). Извлечение

Взятие Константинополя латинами
1204 г.

Яков Витрийский
ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ ПАРИЖА В НАЧАЛЕ XIII в. И ПРОПОВЕДЬ ФУЛЬКО НЁЛЬИ
1200 г. (около 1220 г.)

Вторая книга*

В первых пяти главах этой книги автор представляет общую картину нравственного падения как светского, так и в особенности церковного общества Западной Европы к началу XIII в., и затем подробно останавливается на распущенности нравов и безобразии жизни парижан той эпохи, среди которых суждено было явиться суровому проповеднику Четвертого крестового похода Фулько Нёльи.

______________________

* См. содержание первой книги этого же автора и извлечение из нее выше.

______________________

VI. В те худые и мрачные дни, в то время, полное опасности (так автор говорит о последних годах XII и о начале XIII в.), город Париж, поглощенный, как и все прочие города, всякого рода преступлениями и запятнанный бесчисленными пороками, блуждал во мраке, «изменой десницы Всевышнего, которая обращает степи в места удовольствий и пустыню в сад Господа».

Париж был городом верным и славным, городом великого короля и походил на рай наслаждений и вертоград утех, полный всякого рода деревьями, распространяя по всему миру благоухание, «откуда хозяин, как из своего сокровища, выносит новое и старое» (Матф., XIII, 52). Этот город был, как фонтан в саду и как «источники живой воды, орошающие земную поверхность, где родится хлеб, который, ей свойствен и который составляет утеху царей и распространяет на всю церковь Божию лучи слаще самого лучшего меду». А ныне Париж в своем духовенстве развращен более, нежели в остальном народе: как паршивая коза или больная овца, он портит своим пагубным примером многочисленных путешественников, которые стекаются в него со всех сторон; «он пожирает своих собственных жителей» и влечет их за собой на дно пропасти. Обыкновенный блуд в Париже не считается грехом; падшие женщины, бегая по всем улицам и площадям, завлекали почти силой в свои дома разврата тех клериков, которые проходили перед ними. Если случалось, что клерики отказывались входить туда, то они кричали вслед за ними, называя их содомитянами. Этот постыдный и омерзительный порок, подобный неизлечимой заразе и смертоносному яду, действительно господствовал в городе с такой силой, что мужчины считали особенной честью публично содержать одну или нескольких наложниц. В одном и том же доме школа была наверху, а под ней места разврата. В верхнем этаже магистры давали уроки; в нижнем этаже падшие женщины постыдно торговали собой. В одном месте распутницы ссорились между собой или со своими любовниками; в другом клерики диспутировали и громко кричали в жарком споре. Чем кто более был легкомыслен и постыдно расточителен, тем более его восхваляли, и все отзывались о нем как о честном и великодушном человеке. Если кто-нибудь желал, по наставлению апостола (Поел, к Титу, II, 12), жить среди них «целомудренно, праведно и благочестиво», то такого называли жалким скопцом и суеверным ханжей. Почти все парижские схолары (студенты), как местные, так и иностранные, занимались исключительно только тем, чтобы учиться и исследовать что-нибудь новое. Одни занимались единственно для того, чтобы знать, но это одно любопытство; другие, чтобы прославиться, но это тщеславие; наконец, иные учились, чтобы приобретать впоследствии выгоду, но это корыстолюбие и симония. Весьма немногие из них занимались, чтобы получать назидание или назидать других. Они вызывали один другого и спорили между собой не только по поводу различия мнений или для диспута, но даже различие стран возбуждало у них несогласия, ненависть, сильные ссоры, и они бесстыдно преследовали друг друга всякого рода бранью и оскорблениями. Англичан они называли пьяницами и шутами; детей Франции — гордыми, изнеженными и изукрашенными как женщины; они говорили, что немцы на своих праздниках ведут себя неприлично и по-скотски; нормандцев называли тщеславными самохвалами; жителей Пуату — вероломными и льстецами; бургундцев — грубыми и глупыми; бретонцев — легкомысленными и непостоянными, и часто упрекали их за умерщвление Артура (убитого своим братом Иоанном Безземельным, королем Англии). Уроженцев Ломбардии называли скупыми, злыми и неспособными к войне; римлян — мятежными, насильственными и злословными; сицилийцев — жестокими тиранами; жителей Брабанта — кровожадными, поджигателями, разбойниками и хищниками; жителей Фландрии — легкомысленными, расточительными, прожорливыми, мягкими, как масло, и трусливыми. Вследствие подобных оскорблений часто переходили от слов к побоям.

Я не буду говорить о тех учителях логики, перед глазами которых летали беспрестанно «египетские мухи», то есть всякого рода софистические утонченности; никто не мог понимать их высокопарных речей, в которых, как говорит Исайя, не было никакой мудрости. Что касается до докторов богословия, «восседавших на Моисеевом седалище» (Матф., XXIII, 2), то они были напыщены наукой, но их жизнь никого не назидала. Проповедуя и не действуя, они сделались подобны «меди звучащей, или цимбалу звенящему» (I Поел. Коринф., XIII, 1), или каналу, выложенному камнем, который остается всегда сухим, вместо того, чтобы вести воду в сады ароматов. Они не только ненавидели друг друга, но старались угодливостью привлекать к себе учеников от других, искали славы для себя, но не заботились о душевном благе. Прислушиваясь к известным словам апостола: «Если кто епископства желает, доброго дела желает», они множили свои пребенды и домогались мест; но они желали не доброго дела, а отличия, и заботились особенно о том, чтобы «иметь первые места на пиршествах и в синагогах, и чтобы им кланялись в народных сборищах» (Матф., XXIII, 6-7). Между тем как апостол Иаков (III, I) сказал: «Братия мои, немногие делайтесь учителями», они, напротив, так старались о том, чтобы сделаться учителями, что не могли достать учеников иначе, как просьбами и пожертвованиями. Но более безопасно учиться, нежели учить, и скромный слушатель дороже тщеславного и ограниченного учителя. Господь сохранил между ними небольшое число людей честных и богобоязненных, «которые не стояли на пути грешников», не сидели вместе с другими на отравленном седалище.

VII. «Как лилия среди терния» и как роза между крапивой, «как ангел города Пергама, где сатана имеет свой трон, как древо, которое приносит фимиам и летом распространяет благоухание, как сосуд массивного золота, украшенный всякого рода драгоценными камнями, как олива, приносящая плод, и как кипарис, высящийся до облаков», как небесная труба и арфист Господа, был в то время кантором города Парижа Петр магистр, муж сильный словом и делом, «очищавший одинаково золото и серебро», с весом в речах и подтверждавший важность своего учения правильностью своих нравов. Он начал действовать и учить, как светоч, пылающий и блестящий, как «город, воссевший на горе», как «золотой подсвечник в храме Господнем».

Некто священник Фулько (Нёльи), желая напоить себя в этом чистейшем источнике, смиренно вступил в его школу с табличками и стилем, и часто размышляя о его нравственных и общедоступных словах, собираемых им тщательно из уст своего учителя, он при своих умственных способностях прочно отпечатлевал все в своей памяти. В дни же праздников, возвратившись в свою церковь, он делился со своей паствой тем, что ревностно собирал в течение недели. И так как «он был верен в малом, то Господь поставил его над многим». Действительно, призванный сначала соседними священниками, он проповедовал просто и общедоступно (то есть на народном языке) перед простыми мирянами и излагал слышанное им, как пастырь «который собирает дикие смоквы»; его досточтимый и премудрый учитель, заметив ревность и горячность своего ученика, бедного и непросвещенного священника, воспринявшего благодатно его веру и его благочестие, заставил его проповедовать в своем присутствии и перед многочисленными и весьма образованными схоларами города Парижа в церкви св. Северина. Но Господь дал своему новому сподвижнику столько благодати и силы, что его учитель и все слушавшие, будучи поражены изумлением, утверждали, что Св. Дух говорит в нем и его устами; вследствие того все другие, будучи поражены таким изумлением, как доктора, так и схолары, стекались слушать его простую и новую речь. Один привлекал другого, «как петля идет за петлей», и каждый говорил: «Придите и послушайте священника Фулько, это новый Павел». А сам Фулько, укрепленный Господом и снабженный дарами Духа Святого, как Самсон, вооруженный ослиной челюстью, начал «бороться со зверями в Эфесе» и с помощью Божьей мужественно ниспровергать чудовищные пороки. Однажды, когда многочисленная толпа клериков и народа собралась перед ним на широкой площади города Парижа, называемой обыкновенно Шампо, Фулько начал сеять поле Господне, отверз уста, и «Господь исполнил их», как сказано о том в Писании: «Кто щедро даст, сам разживется, и кто упивает добром, сам упьется». Таким образом, Господь открыл ему разум, дабы он уразумел Писание, и дал его речам такую благодать, что многие люди, тронутые и проникнутые уничижением, снимали с себя одежду, разували ноги и, держа в руках розги или ремни, распростирались у его ног, исповедали всенародно свои грехи и предавали вполне себя и свое имущество на его волю и его распоряжение. Он же, принося благодарение Господу, «который может из камней произвесть чад Аврааму», принимал их, обнимая в мире, и говорил воинам, чтобы они никого ни обижали, но «довольствовались своим жалованьем», а ростовщикам и хищникам приказывал возвратить, по возможности, все отнятое ими. Падшие женщины рвали на себе волосы и отрекались от своей мерзости. Другие грешники, отвергнув сатану и его прелести и проливая слезы, являлись к нему с мольбой о прощении. И слово Господне, подобное свету, не только внушало им уничижение, но даже более. Господь через его посредство возвращал здоровье многим больным, угнетенным всякого рода недугами, как то утверждается теми, которые видели все это собственными глазами. Но Фулько воспринял благодать Божию не тщетно и старался с ревностью умножить вверенный ему талант, «лая как пес и ходя вокруг города». Мало того, он прошел «с быстротой и деятельностью своего духа» все королевство Франции и большую часть империи, опрокинул сильным дуновением корабли Тарса, «настаивая вовремя и не вовремя» и «забывая заднее и простираясь вперед, не удерживая свой меч от пролития крови», но нося его всегда при бедре, переходя от ворот к воротам, проникая через поля, не делая ни для кого исключения; он бился во имя Господа «с оружием правды в правой и левой руке», и так как живая собака лучше мертвого льва, то он не переставал беспрерывным лаем отгонять волков от овчарни, насыщал невежд словом науки, подкреплял угнетенных словом утешения, поддерживал и назидал тех, которые сомневались, словом увещания, тех, которые противились, — словом укоризны, тех, которые заблуждались, — словом строгости, ленивых — словом убеждения, тех, которые начали совращаться, — словом предупреждения. И так как он был сам проникнут живым жаром, то он воспламенял все народы своими немногоречивыми и простыми речами, и не только низшие классы, но даже королей и князей, и никто не смел и не мог ему сопротивляться. Около него собирались толпами из стран отдаленных, чтобы послушать и увидеть чудеса, совершаемые Господом его руками. На носилках приносили больных, ставили их по дорогам и на площадях, где он должен был проходить, чтобы он мог на пути коснуться их своей одеждой и исцелить от недугов. Иногда он сам дотрагивался до них; другой раз, не имея возможности подойти по причине стечения народа, он давал им свое благословение или поил святой водой, которую имел в своих руках. И вера, и благочестие как больных, так и тех, которые их приносили, была такова, что не только заслугами служителя Божия, но также по пламенности духа и по великой вере, не допускающей никакого сомнения, большая часть больных оказались достойными исцеления. Те, которые могли оторвать и сохранить самую малейшую часть его одежды, считали себя счастливыми. А потому, так как многие желали иметь куски его одежды, и народ рвал ее беспрестанно, то Фулько был принужден иметь всегда при себе новый подрясник. Обыкновенно толпа сдавливала его невыносимым образом, и он бил палкой тех, которые приставали к нему более других; чтобы не быть задушенным желавшими его коснуться, он таким образом отгонял их. Хотя ему случалось иногда ранить тех, кого он бил, но они не оскорблялись и не роптали, и даже в избытке своего благочестия и при твердости своей веры целовали собственную кровь, как освященную Божьим человеком.

Однажды, когда кто-то сильно разорвал ему подрясник, он объявил толпе, говоря: «Берегитесь рвать мою одежду, ибо она не благословлена; но вот я благословляю подрясник этого человека». При этом он сделал крестное знамение, и народ в ту же минуту разорвал тот подрясник на тысячи кусков, и каждый сохранил для себя частицу, как священный останок.

Фулько был молотом и для людей корыстных и поражал не только ростовщиков, но и всех тех, которые накопляли богатства по скупости, особенно в те времена, когда поднималась цена на съестные припасы. Он сам часто восклицал: «Корми всякого, кто умирает с голоду; ты сам умрешь, если его не накормишь». Однажды, когда он объявил в своей проповеди, что «люди, проклятые народом и скрывающие свой хлеб», намерены продать его по низкой цене до начала предстоящей жатвы и что в скором времени будет конец дороговизне съестных припасов, все, поверив его словам, как бы в нем говорил сам Господь, поспешили выставить на продажу спрятанный ими хлеб, и таким образом, сообразно его предсказанию, цена на съестные припасы действительно упала. Но он, видя коварных людей и снедаемый горестью, с такой силой вооружился против упорных грешников и против тех, которые медлили обратиться к Господу, что часто проклинал их или показывал вид, что проклинает. Все, опасаясь его проклятий, как грома и молнии, повиновались его приказаниям, и сами же утверждали, что каждый, кого он проклял, доставался в руки дьявола, и что другие падали внезапно на землю, покрытые пеной, как то бывает в падучей болезни.

Утомленный строгостью своего покаяния, нося на себе всегда жесткую власяницу и часто, как говорят, панцирь, будучи сдавливаем толпой, которая теснила его безмерно, Фулько нередко впадал в гнев. Но едва только раздавались его проклятия на тех, которые теснили его и которые мешали ему говорить, ведя разговор сами, как все падали на землю, и внезапно воцарялось глубокое молчание. Бесстыдных священников и их наложниц, которых он называл кобылицами дьявола, он преследовал жестокими укоризнами и такими проклятиями, что они покрывались великим стыдом; указывая пальцем на всех тех, которые вели себя таким образом, он кричал вслед за ними, так что почти все женщины этого рода оставили своих священников.

Одна женщина из благородной фамилии, жившая в деревне, которой она владела, несколько раз предупреждала священника, чтобы он оставил свою наложницу; он отказался, и она ему объявила: «Я не имею никакой власти над вами, но все те жители деревни, которые не считаются клериками, подчинены моему суду». Тогда Фулько приказал представить ему наложницу того священника, обстриг ей волоса и сказал: «Так как ты не хочешь оставить священника, то я желаю поставить тебя священницей».

Один епископ приказал другому священнику оставить или свою служанку, или свой приход, и он, плачась и жалобясь, объявил, что желает лучше отказаться от своей церкви, нежели отпустить наложницу. Таким образом, он оставил церковь, и тогда та женщина, видя, что ее священник остается бедным, ибо он не имел более доходов, пренебрегла им и бросила его, и несчастный потерял все — и свою церковь, и свою наложницу.

Куда бы ни являлся тот поборник Бога, повсюду падшие женщины оставляли дома разврата и обращались к нему. По большей части он выдавал их замуж; других же заключал в монастырь, чтобы там они могли вести правильную жизнь. При этом случае был основан, сначала вне города Парижа и недалеко от него, монастырь св. Антония Цистерцианского ордена, в котором принимали женщин подобного рода. В других местах и других городах, где этот святой человек благословлял источники и колодези, больные стекались толпами, и там были построены часовни и даже госпитали. Господь исполнял его слова таким авторитетом и такой благодатью, что магистры и схолары города Парижа, принося с собой на его проповеди таблички и тетради, записывали за ним с его слов все сказанное им; но эти слова не имели уже столько сил в устах другого и не были столь плодотворны при своем повторении. Молва о его проповеди разнеслась по всей христианской земле, и слава его святости распространилась повсюду.

Сверх того, его ученики, отправляемые им на проповедь, как апостолы Христа, были принимаемы всеми с великим почетом и уважением. Но один из них, считавшийся первым, самый красноречивый и самый деятельный, по имени магистр Петр Руссийский, «сделал пятно на его славе». Действительно, он, который вступил на путь усовершенствования, который проповедовал бедность, начал сам копить богатства и извлекать доходы от проповедей, а потом сделался каноником и канцлером церкви в Шартре; таким образом, тот, кто был должен пролить свет из дыму, выпустил дым из света. И вследствие того он не только сделал презренным свое учение, но и нанес большой вред другим ученикам Фулько.

Между тем как этот святой человек привлекал к Богу ежедневно души многих, он, возложив на свои плечи знамение креста, вознамерился словами и примером приглашать, побуждать и склонять князей, рыцарей и людей всех сословий к тому, чтобы поспешить помочь Святой земле. Сам же он начал собирать деньги милостыней верующих с намерением раздать их бедным крестоносцам как рыцарям, так и всем другим. И хотя он делал такой сбор не в видах корыстолюбия или по какому-нибудь другому худому побуждению, но по неисповедимой воле Божьей, с этой минуты его влияние и его проповедь начали много терять в глазах людей; и по мере того, как увеличивалось количество денег, страх и уважение, внушаемые им, уменьшались. Несколько времени спустя (в 1201 г.) он впал в тяжелую лихорадку, умер в деревне, называемой Нёльи, и был погребен в приходской церкви, которой он сам управлял. Множество народа стекалось к его гробнице из стран соседних и из стран отдаленных; перестройка этой церкви, начатая им самим, была совершенно окончена из пожертвований пилигримов, приходивших со всех сторон. Еще в начале своего служения Фулько сломал старую церковь против воли всех мирян и обещал своим прихожанам отстроить ее заново, более роскошно и притом без всякого обременения для них.

В последних трех главах второй книги (VIII-X) автор говорит о других проповедниках, которые являлись в то время и из которых иные были истинными служителями религии, а многие обманывали народ (см. продолжение, ниже).

Historia orientalis. Libri III. 622-1219. Кн. II.

Рожер Говеден
ФУЛЬКО НЁЛЬИ И РИЧАРД ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ
1098 г. (в 1202 г.)

РОЖЕР ГОВЕДЕН (ROGERUS DE HOVEDEN. 1-я половина XII в. — 1202). Рожер родился в местечке Говеден (ныне Howden), в Йоркском графстве. Сначала он был капелланом при дворе Генриха II Плантагенета и одним из самых близких лиц к нему, но после смерти короля в 1189 г. Рожер удалился от дел и, заняв кафедру богословия в Оксфордском университете, взял на себя труд продолжать «Церковную историю» Бэды Преподобного, потому его «Английские анналы в двух книгах» и начинаются с 731 г., когда умер Бэда. Но до 1192 г. «Анналы» Рожера служат копией или переделкой других хроник; впрочем, и эта часть труда замечательна из-за страсти автора вносить все исторические документы в текст, так что его «Анналы» являются вместе превосходным архивом, сохранившим для нас переписку и грамоты многих государственных лиц того времени. «Анналы» Рожера служат главнейшим источником для истории Англии.

Издания: самое полное и единственное сделал Savlle в своем сборнике «Rerum anglicarum scriptores post Bedam praecipui» (Lond., 1596, с 230-471). Переводы: англ. Rilly. Antiquarian Library by Bonn. (Lond., 1849, в 2 ч., т. 20 и 23). Исследования: Lappen-berg. Geschichte von England (I, c. LXI и III, 871 c).

В том же году (то есть когда был избран Иннокентий III, который писал о необходимости нового крестового похода, то есть в 1098 г.*, жил в Галлии священник по имени Фулько, которого Бог превознес перед очами царей и дал ему власть исцелять слепых, хромых и других угнетенных недугами и изгонять злых духов; он успел обратить к Богу даже развратных женщин, свергнувших с себя, по его настоянию, иго бесстыдства, и уговорил ростовщиков обратить внимание на небесное сокровище, которого ни ржавчина, ни тля не истребляют, ни воры не крадут, и то, что пожирала корысть, разделить между бедными. Он же предсказал королям Франции и Англии, что один из них и вскоре погибнет лютой смертью, если они не прекратят вражды. И так как в то время жатва была обильна, а жнецов мало, то Господь дал ему в помощники для проповеди слова Божия двух мудрых мужей, магистра Петра из ..., владыку Роберта из ..., владыку Евстафия, аббата Флэ и многих других, которые ходили повсюду, проповедуя и скрепляя речь свою чудесами. Между тем Фулько явился однажды к Ричарду, королю Англии, и сказал ему: «Говорю тебе, король, именем всемогущего Бога, выдай как можно скорее замуж трех твоих злейших дочерей, да не постигнет тебя что-нибудь еще худшее. Наложи палец на уста твои; кто говорит правду, будет обвинитель; никто не родится без греха, но блажен, кто мало греховен; а в другом месте сказано: никто без греха не живет». Говорят, король отвечал ему: «Притворщик, солгал ты на свою голову, ибо у меня нет ни одной дочери». Фулько сказал тогда королю: «Нисколько не лгу, ибо ты имеешь действительно трех дочерей: одну зовут Гордостью, другую — Корыстью, а третью — Безнравственностью». Услышав это, король подозвал к себе графов и баронов, которые находились при этом, и обратился к ним со следующими словами: «Послушайте, как разглагольствует этот притворщик, утверждая, что я имею трех злейших дочерей, а именно, Гордость, Корысть и Безнравственность; он дает мне совет выдать их замуж, и я отдаю мою Гордость за гордых храмовников, мою Корысть за корыстных монахов ордена цистерцианцев, и мою Безнравственность за прелатов церковных». О, как недостойно свои пороки прикрывать насмешкой! После того Фулько, оставив короля, начал ходить из города в город, проповедуя слово Божие. Проповедуя таким образом слово Божие, он пришел в город Лизьё (Lexovium , ныне Lisieux, в Нормандии, близ Кана); но клерики этого города, которых упрекал этот муж, исполненный Св. Духа и добрых дел, в зазорной жизни, наложили на него руку и, заковав, бросили в темницу. Но ни оковы, ни заключения не могли его удержать: получив свободу, он прибыл в Кан (Cadomum, ныне Caen) и, проповедуя слово Господне, творил чудеса в присутствии народа. Начальники же замка, думая угодить королю (Ричарду), наложили на него руки и, заковав, бросили в темницу; но, расторгнув оковы и выйдя из темницы, он удалился невредимым и пошел далее с радостью, ибо считал себя удостоенным пострадать за имя Христово. Оставляя замок Кана, он отряс прах от ног своих, свидетельствуя тем против своих притеснителей**.

Annalium Anglicanorum Libri II. 731-1201 гг. Под 1198 г.

______________________

* Предыдущее у этого автора см. выше.
** См. конец этой хроники, откуда заимствовано извлечение, выше.

______________________

ПОСЛАНИЕ ПАПЫ ИННОКЕНТИЯ III О КРЕСТОВОМ ПОХОДЕ
1198 г.

ИННОКЕНТИЙ III (INNOCENTIUS III. 1160/61-1216). Иннокентий III, в миру — Лотарио ди Сёньи, Папа Римский с 1198 г. После неудачной попытки Ричарда Львиное Сердце и Филиппа II Августа он явился одним из самых ревностных поборников нового Крестового похода и оставил после себя большую переписку по этому предмету с различными лицами. Первое место в переписке занимает его «Предписание похода для освобождения Святой земли»; оно издано вместе с другими его посланиями у Duchesne. Historiae Francorum scriptores etc. (Par., т. V, с. 749 и др.).

Горя пламенным желанием к освобождению Святой земли из рук нечестивых, посоветовавшись с мудрыми людьми, которые хорошо знали обстоятельства времени и места, и с одобрения священной коллегии, мы постановляем, да изготовятся крестоносцы (cruce signati) так, чтобы через год от нынешнего июня к июньским календам следующего года все те, которые предприняли отплыть за море, собрались в королевстве Сицилии, одни, как то следует и подобает, в Брундизии, а другие в Мессине и в других местах, соседних этим обеим гаваням; к тому времени и мы, если Богу угодно, располагаем прибыть туда лично, дабы христианское войско могло нашим советом и помощью спасительно устроиться и идти в поход с Божественным и апостолическим благословением. Пусть позаботятся о приготовлении к тому же самому сроку и те, которые положили отправиться сухим путем. При этом мы предоставляем себе приставить к ним для совета и помощи надлежащего легата с нашей стороны (de nostra latere).

Священники же и прочие клерики, какие случатся в христианском войске, как подчиненные, так и прелаты, пусть тщательно настаивают в своих проповедях и убеждениях, поучая всех словом, равно и делом, чтобы они всегда имели перед глазами Божественный страх и любовь, да не скажут или совершат чего, что оскорбляет величие Божие. И если когда-нибудь впадут в прегрешения, то пусть снова воспрянут в истинном покаянии, с уничижением сердца и плоти сохраняя умеренность в пище и одежде, отложив в сторону всякие распри, дабы, снабженные духовными и физическими средствами, они могли тем безопаснее бороться с врагом веры, не думая много о своем могуществе, но возлагая надежду на силу Божию. Клерикам же дозволяем получать свои доходы в течение трех лет, и если они живут при церквах и будут иметь нужду, то могут отдавать свои доходы в залог.

А чтобы такое наше святое повествование не встретило препятствий и не было замедлено, мы строго предписываем всем прелатам церквей, каждому в своей местности, заботливо убеждать и склонять к исполнению данных перед Богом обетов, как тех, которые решились возложить на себя знамение креста, так и прочих крестоносцев и других, которые впоследствии примут крест; и если то окажется необходимым, пусть побуждают к тому личным отлучением от церкви или наложением запрещения на их земли, исключая, однако, те лица, которым встретится препятствие и которые по усмотрению апостолического престола должны будут на основании уважительных причин изменить или отложить свои обеты.

Ко всему этому, дабы в деле Христовом ничего не было упущено из относящегося к тому, мы желаем и повелеваем, чтобы патриархи, архиепископы, епископы, аббаты и другие, на которых возлагается забота о душах, тщательно обращались с крестным словом к своей пастве, заклиная Отцом, Сыном и Духом Святым, единым, истинным, вечным Богом, королей, герцогов, князей, маркграфов, графов, баронов и прочих вельмож, а также городские коммуны (communiones civitatum), коммуны сельские (comnruniones villarum) и коммуны местечек (oppidorum), чтобы все те, которые сами лично не отправились на помощь Святой земле, поставили соответственное число воинов и взяли на себя необходимые расходы на три года, каждый по мере сил своих, во отпущение своих грехов, как то выражено во вселенском послании и как то мы повторим ниже для большего обеспечения.

Мы желаем, чтобы это отпущение распространялось не только на тех, которые доставляют свои корабли, но и на тех, которые позаботятся выстроить суда для этого предприятия. Тем же, которые откажутся — если только могут найтись столь неблагодарные перед Господом Богом нашим, — мы возвещаем несомненно от лица апостольского престола, пусть они знают, что в последний день суда они с трепетом дадут нам ответ в том; впрочем еще прежде того они должны подумать, с какой совестью и с какой уверенностью они могут положиться на единородного Сына Божия Иисуса Христа, ему же все предано в руки, если они откажутся в этом деле служить тому, кто распят за наши грехи, милостью которого они живут, благодатью которого поддерживаются и чьей кровью искупляются.

А чтобы о нас не подумали, что мы возлагаем на плечи людей громадную и невыносимую тяжесть, сами не желая поднять для того даже нашего пальца и походя на тех, которые говорят, как нужно делать, а сами ничего не делают, мы даем и жертвуем на это дело 30 тысяч фунтов, которые мы могли сберечь от своих крайне умеренных и необходимых расходов, сверх корабля, уступленного нами крестоносцам, из Рима и из соседних мест, ассигнуя при этом 3 тысячи марок серебра, оставшихся у нас от благостыни некоторых верных, с тем, чтобы они были с верностью розданы руками блаженной памяти аббата и иерусалимского патриарха и магистров храма и госпиталя, на пользу и необходимое для той земли.

Желая также, дабы другие прелаты церкви и все клерики приняли участие в том же, мы постановили с одобрения всеобщего собора, чтобы все клерики, как подчиненные, так и прелаты, представляли в течение трех лет для вспомоществования Святой земли двадцатую часть церковных доходов, через посредство лиц, которые будут назначены апостолическим усмотрением. Но из этого исключаются те духовные, которые взяли крест или имеют намерение взять и лично отправятся в поход.

Мы же сами и наши братья, кардиналы святой Римской церкви, будем взносить десятую часть сполна; да будет ведомо, что все обязаны к тому под страхом отлучения, так что всякий, кто с умыслом прибегнет к обману, будет отлучен.

Следуя справедливым предписаниям покойного императора (Фридриха I), мы даем особенные преимущества крестоносцам со времени их отправления в поход; они пользуются освобождением от всех поборов, налогов и других тягостей; их лицо и имущество по принятии креста находятся под покровительством блаженного Петра и нашим собственным и состоят под защитой архиепископов, епископов и всех прелатов церкви; кроме того, назначаются еще особые защитники, так что их имущество сохранится в целости и неприкосновенности до тех пор, пока не получится верное известие о их смерти или возвращении, и если кто-нибудь замыслит против них злое, то будет остановлен церковным судом.

Если заимодавцы задержат кого-нибудь из крестоносцев, принуждая внести клятвенно утвержденные проценты, то мы предписываем с такой же строгостью заставлять их отказаться от данной им клятвы и от требования процентов. Если же кто-нибудь из заимодавцев будет вынуждать силой проценты, то мы повелеваем требовать от них возвращения процентов.

Евреев же предписываем принуждать светской властью к возврату процентов, и пока они того не исполнят, всем верным во Христе прекратить с ними всякое сношение под страхом церковного отлучения. Тем же, которые не могут в настоящее время уплатить долгов евреям, князья дают надлежащую отсрочку, дабы их не беспокоили процентами по принятии пути до тех пор, пока не придет положительное известие о их смерти или возвращении. Да будет известно прелатам церкви, что они будут строго наказаны, если окажут невнимание в суде крестоносцам и их семействам. Так как корсары и пираты (cursarii et piratae) весьма много препятствуют помогать Святой земле, полоня и грабя идущих и возвращающихся оттуда, то мы налагаем узы отлучения в особенности на их пособников и укрывателей, и угрожаем анафемой всякому, кто заведомо вступит с ними в торговые сделки, а правителям городов и местечек вменяем в обязанность воздерживать и препятствовать такому нечестию, ибо не останавливать злых людей есть то же самое, что и покровительствовать им: действия тайной шайки обременяют совесть того, кто не противится ее явным преступлениям; мы желаем и повелеваем, чтобы прелаты употребили всю церковную строгость против таких лиц и их владений.

Кроме того, мы отлучаем и подвергаем анафеме тех лживых и нечестивых христиан, которые доставляют сарацинам против самого Христа и христианского народа оружие, железой корабельное дерево, а также и суда или корабли, или служат кормчими на разбойнических судах сарацин, управляют их военными машинами или дают им какой-нибудь совет или помощь в ущерб Святой земле; имущество таких конфискуется и сами они превращаются в рабов. Предписываем повторять такие приговоры во всех приморских городах по воскресным и праздничным дням, и недра церкви не разверзнутся перед ними, если они не предадут в пользу Святой земли как своего беззаконного стяжания, так и самих себя, чтобы быть наказанными тем же, в чем прегрешили. Если же кому нечем будет заплатить пени, то наказать его так, чтобы это наказание отняло у других смелость к чему-нибудь подобному.

Сверх того запрещаем всем христианам под страхом анафемы ходить в земли сарацин, живущих на Востоке, или плавать на своих кораблях в течение четырех лет, чтобы через то оставалось большее число кораблей для желающих отправляться на помощь Святой земле и чтобы лишить сарацин тех значительных выгод, которые они получают обыкновенно от торговли.

Хотя на различных соборах вообще запрещали турниры (torneamenta) под страхом разных наказаний, но так как в нынешнее время они служат большим препятствием крестоносному делу, то мы запрещаем их строжайше на три года под страхом отлучения.

Так как для исполнения такого предприятия в особенности необходимо, чтобы князья и христианские народы соблюдали мир, то мы по настоянию святого Вселенского собора постановили, чтобы, по крайней мере, в течение четырех лет сохранился всеобщий мир на всей земле христианской и чтобы прелаты церквей склоняли поссорившихся к полному миру или к ненарушимому сохранению перемирия; те же, которые воспротивятся, будут отлучены лично и на их владения наложится строжайшее запрещение, если только обида не будет так велика, что нельзя было бы радоваться миру. Если они не уважут церковного наказания, то им придется бояться, чтобы церковная власть не призвала против них светской власти, как против нарушителей крестоносного дела.

Мы же, вспомоществуемые милосердием всемогущего Бога й авторитетом блаженных апостолов Петра и Павла, властью, которую нам, хотя и недостойно, даровал Бог вязать и решить, всем, кто возьмет на себя труд лично или издержками, даруем полное отпущение их грехов, в которых они исповедались с сокрушенным сердцем, и в воздаяние праведных обещаем вечное спасение как тем, которые приняли не личное участие, но на свой счет и соответственно своему имуществу и званию поставили надлежащих воинов, так и тем, которые, хотя на чужой счет, отправились в поход лично. Мы желаем и соглашаемся, чтобы это отпущение, сообразно помощи и благочестию каждого, распространилось на всех, которые окажут помощь Святой земле из своего достояния или дадут помощь и совет тем, которые благочестиво отправятся на этот подвиг; да послужит оно к их спасению. Аминь.

Expeditions pro recuperanda terra sancta ordinatio.

Гиббон
ВИЗАНТИЯ ПЕРЕД ЗАВОЕВАНИЕМ ЕЕ КРЕСТОНОСЦАМИ
(в 1781 г.)

Сто лет, от 1080 до 1180 г, а именно в правление Алексея I Камнина и двух его преемников, Иоанна (1118-1143 гг.) и Мануила (1143-1180 гг.), были лучшей эпохой византийской истории: императоры удачного отражали внешних врагов, держали в страхе самих крестоносцев и смиряли внутренние крамолы. Но весь этот успех основывался на личностях правителей, и достаточно было первых пяти лет после смерти Мануила, чтобы язвы византийского общества, прикрываемые внешним блеском, обнаружились вполне и сделали понятными легкость завоевания империи какой-нибудь горсткой латинов.

Личные выгоды и противоположные страсти смущали иногда братскую взаимную привязанность двух сыновей императора Алексея Великого (Иоанна и Исаака). Честолюбие вынудило Исаака Севастократора бежать и возмутиться; непоколебимость и милости Иоанна Красивого привели его к подчинению. Заблуждения Исаака, отца императоров Трапезунда, были неглубоки и непродолжительны; но Иоанн, старший из его сыновей, навсегда отрекся от религии. Будучи оскорблен действительно или воображаемо императором, своим дядей, он оставил лагерь римлян и перебежал к туркам. В вознаграждение за свое богоотступничество, он получил руку султана, титул келеби, или благородного, и обширные владения; потому в XV в. Магомет II хвалился тем, что он происходит из фамилии Комнинов.

Андроник, младший брат Иоанна, сын Исаака и внук Алексея Комнина, представляет собой один из великолепных характеров очерчиваемого нами века, и его похождения могли бы служить предметом весьма оригинального романа. Он заставил полюбить себя трех женщин королевского происхождения, и, действительно, художник, который захотел бы изобразить идеал силы и красоты, мог бы избрать его образцом для себя: он не имел тех приятностей, которые сообщает светскость; но они заменялись в нем мужественностью, высоким ростом, мускулами атлета и воинственным видом. Кусок хлеба и стакан воды составляли часто его ужин, и если ему случалось есть кабана или козу, то они были убиты им самим на охоте и изготовлены его собственными руками. Его увлекательное красноречие умело применяться ко всем обстоятельствам и положениям жизни; он подражал св. Павлу, но только не своим поведением; и, если дело шло о том, чтобы причинить зло, он был смел в составлении планов и отважно приводил их в исполнение. После смерти императора Иоанна он удалился во главе римской армии; проходя по Малой Азии, он блуждал случайно или с намерением в горах, хотя и был в то время еще очень молод; турецкие охотники окружили его, и он оставался некоторое время, добровольно или против воли, во власти их князя. Его доблести и его пороки снискали ему благорасположение его двоюродного брата: он разделял опасности и удовольствия императора Мануила (преемника Иоанна); и между тем как этот последний находился в предосудительных связях с Феодорой, он успел обольстить Евдоксию, сестру этой княжны. Евдоксия, пренебрегая приличиями своего пола и своего звания, с гордостью называла себя наложницей Андроника, и как дворец, так и лагерь были свидетелями ее поведения. Она последовала за ним в Киликию, которая была первым театром его воинской доблести и его неблагоразумия. Он сильно торопился с осадой Мопсуесты: проводил дни в отважных приступах, а ночью предавался музыке и танцам; труппа греческих комедиантов составляла ту часть его свиты, которой он в особенности дорожил. Будучи однажды окружен неприятельским гарнизоном, сделавшим неожиданно вылазку, он своим непобедимым копьем пробился сквозь густые ряды армянских полков. После возвращения Андроника в императорский лагерь, находившийся в Македонии, Мануил принял его при всех весьма дружественно, но наедине дал ему выговор и, чтобы вознаградить или утешить несчастного полководца, дал ему княжества: Нес, Банизебу и Касторию. Евдоксия сопровождала его повсюду: братья последней, придя в ярость и желая истребить свое кровное бесчестье, напали внезапно на его ставку; Евдоксия советовала ему переодеться в женское платье и спасаться бегством, но отважный Андроник не хотел последовать подобному совету и расчистил себе дорогу посреди своих многочисленных убийц. При этом же случае он обнаружил в первый раз свою неблагодарность и вероломство; вступив в преступные сношения с королем Венгрии и императором Германии, он подошел однажды к ставке императора с мечом в руках и в подозрительное время: выдав сначала себя за латинского воина, он сознался, что хотел отомстить одному смертельному врагу и имел неловкость отозваться с похвалой о быстроте своего коня, с помощью которого, говорил он, можно спастись во всех обстоятельствах жизни. Мануил скрыл свои подозрения; но после окончания похода он приказал схватить Андроника и заключил его в одной из башен константинопольского дворца.

Это заключение продолжалось более 12 лет: не имея сил переносить тишины и лишения удовольствий, он был беспрестанно занят мыслью о бегстве. Однажды он заметил в углу своей темницы обломанные кирпичи; ему удалось расширить проход и открыть сзади темное и забытое убежище. Захватив с собой остаток пищи, Андроник влез туда, заложил проход кирпичами и тщательно уничтожил все следы своего крова. Стражи, делавшие обход в обычный час, были поражены тишиной его темницы, распространили слух, что Андроник спасся, но неизвестно каким образом. В ту же минуту дворцовые и городские ворота были заперты; провинции получили строгое приказание захватить беглеца, а жена его, подозреваемая в содействии к бегству, была заключена в той же самой башне. Ночью она думала, что видит перед собой привидение, но вскоре узнала своего мужа; они делились пищей, и плодом их тайных свиданий, ослаблявших муки их плена, было рождение сына. Бдительность тюремщиков, приставленных к его жене, мало-помалу теряла свою силу, и Андроник успел бежать, но его открыли и привели в Константинополь, обремененного двойной цепью. При всей строгости нового заключения он вторично успел уйти из темницы. Молодой человек, прислуживавший ему, напоил стражу и при помощи воска снял форму с ключей: друзья Андроника прислали ему на дне бочонка поддельные ключи со связкой веревок. Пленник воспользовался всем этим с отвагой и с большим благоразумием; он открыл двери, сошел с башни, укрывался целый день в кустах, а ночью спустился со стен дворцового сада. Его ожидала лодка; он зашел в свой дом, обнял детей, сбил с себя оковы и, сев на бегуна, пустился к берегам Дуная. Когда он прибыл в Анхиалу, город Фракии, один из его неустрашимых приверженцев дал ему лошадей и денег; он переправился через реку, поспешно проехал по степям Молдавии и через Карпатские горы и уже находился близ Галича, города Красной Руси, как внезапно был остановлен шайкой валахов, которые решились препроводить его в Константинополь. Присутствие духа вывело его и из этой новой опасности. Под предлогом естественной нужды он сошел ночью с лошади, и ему позволили отойти в сторону от отряда. Воткнув в землю палку, на которую он будто бы опирался, он повесил на нее свою шляпу и часть своей одежды, бросился в лес, и валахи, обманутые чучелом, дали ему время добраться до Галича. Там его приняли весьма хорошо и препроводили в Киев, местопребывание великого князя: ловкий грек успел скоро снискать расположение и доверие Ярослава: он умел подделываться под нравы всех стран, и туземцы восхваляли его неустрашимость и силу, которую он обнаруживал на охоте за оленями и медведями. Мануил просил русского князя присоединить свои силы к силам империи, чтобы сделать вторжение в Венгрию. Во время этих важных переговоров Андроник оказал услуги императору: он обещал особым договором сохранить ему верность до смерти, и император, со своей стороны, объявил полное забвение прошедшего. Вслед затем он отправился во главе русской конницы от Днепра к берегам Дуг ная. Несмотря на свои неудовольствия, Мануил всегда любил воинственный и свободный характер Андроника, и со времени нападения на Землин, где последний отличился, император простил его торжественным образом.

После возвращения Андроника в отечество его честолюбие возгорелось снова, сначала по поводу своего собственного несчастья и наконец в виду несчастья своей страны. Дочь Мануила была слишком слабым препятствием для честолюбивых видов князей дома Комнинов, которые считали себя более достойными престола: она должна была выйти за короля Венгрии, и этот брак был противен надеждам и предрассудкам князей и знатных. Но когда потребовали присяги на верность будущему преемнику, Андроник один поддержал честь римского имени; он не хотел давать незаконной присяги и громко протестовал против усыновления иностранца. Его патриотизм оскорбил императора; но он согласовался с чувствованиями народа, и потому монарх, удаляя его от себя, оказал ему свою немилость почетным образом, ибо вторично поручил ему начальство на границе Киликии, с безотчетным распоряжением доходами острова Кипра. Армяне снова испытали на себе его отвагу. Его небрежность на этот раз не сделалась для него плачевной. Ему удалось обезоружить и опасно ранить одного мятежника, который расстроил все его планы. Вскоре он сделал и другое завоевание, более легкое и более приятное: он обольстил прекрасную Филиппу, сестру императрицы Марии и дочь Раймунда Пуату, латинского князя, правившего Антиохией. Из угождения ей, бросив свой пост, он провел все лето за пиршествами и турнирами: Филиппа, увлеченная любовью, пожертвовала для него своей честью, своим именем и выгодным браком. Гнев Мануила, раздраженного таким семейным бесчестием, прервал наслаждения Андроника: он бросил несчастную принцессу в слезах и раскаянии и, сопровождаемый толпой искателей приключений, отправился пилигримом в Иерусалим. Его рождение, его великая военная слава, ревность, которую он обнаруживал в отношении религии, заставили стараться привлечь его под знамена креста; он очаровал короля и духовенство и получил на берегу Финикии владение Верит. В соседстве с ним жила молодая и прекрасная королева, происходившая из одного с ним народа и одной фамилии, правнучка императора Алексея и вдова Балдуина III, короля Иерусалимского. Она навестила своего родственника и почувствовала к нему любовь. Эта королева называлась Феодора; она была третьей жертвой его обольщений, и ее стыд был еще более оглашен и представлял более соблазна, нежели первых двух. Император, постоянно питавший месть, настоятельно побуждал своих подданных и союзников, которых имел на границе Киликии, схватить Андроника и выколоть ему глаза. Палестина не представляла ему более безопасности; но Феодора предупредила его и сопровождала в бегстве. Королева Иерусалимская являлась на всем Востоке наложницей Андроника, и двое побочных детей свидетельствовали о ее слабости. Андроник убежал сначала в Дамаск, и при всем своем уважении к религии греков он нисколько не усомнился в чести мусульман, живя с великим Нуреддином и с Саладином, служившим у него. В качестве друга Нуреддина, он ходил в Багдад и к различным дворам Персии; сделав далекий обход вокруг берегов Каспийского моря и через горы Грузии, он утвердил свое местопребывание в Малой Азии, у турок — наследственных врагов соотечественников Андроника. Андроник, его наложница и толпа изгнанников, следовавшая за ним, нашли себе радушный прием во владениях султана Колонии (Цезареи); чтобы доказать ему свою признательность, он делал неоднократные набеги на римскую провинцию Трапезунда; при каждом набеге он приводил с собой большое число пленных христиан со значительной добычей. Рассказывая свои похождения, Андроник любил сравнивать себя с Давидом, который своим продолжительным изгнанием успел уйти из сетей злобы. Но царь-пророк, прибавлял он, ограничивался только тем, что прятался на границе Иудеи, убивал какого-нибудь амалекита и, несмотря на свое печальное положение, грозил корыстному Набалу; его же набеги были обширнее и делали известным его имя и его религию по всему Востоку. По определению церкви Андроник был отлучен от общения с верующими; впрочем, такое отлучение доказывает, что Андроник не отказывался никогда от христианства.

Он успел спастись от всех тайных и явных преследований императора; но плен его наложницы поймал наконец его в сети. Правитель Трапезунда захватил Феодору, иерусалимская королева и ее двое детей были отправлены в Иерусалим, и с того времени странствующая жизнь Андроника сделалась мучительной для него. Он начал умолять о прощении и получил его: ему даже позволили прийти и броситься к ногам своего государя, который удовольствовался покорностью столь гордого князя. Пав ниц перед Мануилом, он оплакивал свой мятеж со слезами и рыданиями и объявил, что не встанет до тех пор, пока какой-нибудь верноподданный не возьмет его за цепь, надетую на его шее, и не притащит к ступеням трона; такое чрезвычайное выражение раскаяния вызвало всеобщее удивление и сочувствие; церковь и император простили ему его грехи и его преступления; но Мануил, продолжавший питать к нему недоверие, удалил его от двора и сослал в Эное, город Понта, окруженный богатыми виноградниками и лежащий на берегу Черного моря. Смерть Ману-ила и беспорядки по случаю несовершеннолетия его преемника открыли новое поприще для честолюбия Андроника. Император Алексей II (1180-1183 гг.), имевший от роду не то двенадцать, не то четырнадцать лет, не мог обнаружить ни силы, ни мудрости, ни опытности. Императрица Мария, мать его, отдала и себя, и управление своему любимцу по имени Комнину; а сестра молодого императора, называвшаяся также Марией и бывшая замужем за итальянцем, украшенным именем Кесарь, составила заговор и наконец произвела восстание против своей ненавистной мачехи. О провинциях забыли; столица волновалась, и порочность нескольких месяцев ниспровергла труд целого века спокойствия и порядка. Гражданская война возобновилась в стенах Константинополя; обе партий предались кровопролитию на площади дворца, и мятежники, загнанные в церковь св. Софии, выдерживали правильную осаду. Патриарх употребил все, чтобы уврачевать общественное бедствие; самые уважаемые патриоты требовали громко защитника и мстителя своих прав, и все восхваляли таланты и даже добродетели Андроника; в своем изгнании он показывал вид, что помнит те обязанности, которые налагала на него присяга: «Если безопасность и честь императорской фамилии угрожаются кем-нибудь, — говорил он, — то я употреблю в ее пользу все средства, какими могу располагать». Он позаботился о том, чтобы в своей переписке с патриархом и знатными поместить извлечение из псалмов Давида и послание св. Павла, и терпеливо выжидал, когда голос соотечественников призовет его на помощь отчизне. Когда он отправлялся из Эное в Константинополь, его свита, сначала ничтожная, обратилась скоро в многочисленную толпу и наконец сделалась целой армией; все верили его слову, как он говорил о своей религии и о своей верности. Андроник сохранил даже чужеземную одежду, которая своей простотой выказывала его величественный рост и говорила всем о его бедности и его изгнании. Все препятствия исчезали перед ним; он прибыл в пролив Фракийского Босфора; император вышел из гавани, чтобы встретить спасителя империи; ничто не могло оказать ему сопротивления. Забыли всех любимцев, возвеличенных милостями императора, и думали только о нем. Первой заботой Андроника было овладеть дворцом, поздравить императора, заключить в темницу императрицу Марию, наказать ее министра и восстановить порядок и общественное спокойствие. После того он отправился на могилу Мануила; было приказано всем держаться в отдалении; но зрители наблюдали за его молитвой и слышали или думали, что слышат следующее: «Я больше не боюсь тебя, мой непримиримый враг, который преследовал меня, как бродягу, по всем странам земли. Эта могила заключает твои останки, и ты не выйдешь отсюда ранее Страшного суда, когда нас всех воззовет труба. Теперь моя очередь, я стопчу своими ногами и твой прах, и твое потомство». Последовавшие затем жестокости заставляют думать, что он действительно мог иметь подобные мысли; но невероятно, чтобы он высказал свои задушевные мысли уже в первые месяцы своего управления; он прикрыл свои намерения личиной лжи, которая могла обмануть одну толпу. Венчание Алексея II произошло с обычной церемонией, и его вероломный опекун, держа в своих руках тело и кровь Христовы, объявил, что он будет жить и умирать за своего возлюбленного питомца. Между тем его многочисленные приверженцы поддерживали ту мысль, что потрясенная империя должна погибнуть под скипетром дитяти, что государство может спасти один какой-нибудь опытный князь, отважный на войне, искусный в науке правления и наученный превратностью судьбы искусству царствовать, и что все граждане должны принудить скромного Андроника возложить на себя бремя короны. Принудили даже молодого императора присоединить свой голос к всеобщему требованию и просить себе соправителя, который вскоре лишит его высокого звания, будет держать в неволе, и который наконец, оправдает справедливое замечание патриарха, что Алексея II можно считать умершим, лишь только он попадет во власть своего опекуна. Алексей умер после того, как мать его была схвачена и казнена. Тиран, очернив честь императрицы Марии и возбудив против нее народные страсти, приказал обвинить ее и судить за преступные сношения с королем Венгрии. Ее сын, молодой человек, исполненный чести и правоты, выразил свое отвращение к такому преступному процессу й трое из судей поставили совесть выше своей безопасности; но Прочие, подчиняясь воле Андроника, без всяких доказательств и не выслушав оправдания обвиненной, осудили вдову Мануила, и сын ее подписал смертный приговор. Мария была задушена, тело ее бросили в море и память ее была оскорблена самым чувствительным образом для женского тщеславия, ибо из ее прекрасного лица сделали самую безобразную карикатуру. После того не замедлили умертвить ее сына: его задавили тетивой лука; и Андроник, недоступный чувству сожаления и угрызениям совести, взглянув на труп этого невинного юноши, грубо толкнул его ногой: «Твой отец, — воскликнул он, — был негодяй, твоя мать распутница и ты сам глупец».

Скипетр Византии был наградой преступлениям Андроника; он правил около трех с половиной лет в качестве опекуна и верховного главы империи. Его управление представляло странную смесь добродетели и порока. Когда он следовал своим страстям, он был бичом своего народа и, возвращаясь к рассудку, он делался его отцом. Он выказал себя справедливым и строгим в делах честного правосудия; уничтожил постыдную и плачевную продажность; умея различать людей, он делал хороший выбор и был довольно тверд, чтобы наказывать виновных, а потому вскоре на всех местах явились достойные люди. До него обыкновенно грабили тех несчастных, которые претерпевали кораблекрушение, и он уничтожил этот бесчеловечный обычай; провинции, столь долгое время угнетаемые и пренебреженные, ожили среди изобилия, и между тем как очевидцы его ежедневных жестокостей проклинали его, миллионы людей, живших вдали от Византии, прославляли счастливое благоденствие его правления. Марий и Тиберий подтвердили собой ту древнюю поговорку, что человек, переходя из изгнания к власти, делается кровожадным. Жизнь Андроника подтвердила справедливость того в третий раз. Он припоминал в своем изгнании всех своих врагов и соперников, которые говорили о нем худо, которые порицали его в несчастье или которые противились его счастью, и надежда на месть была тогда единственным его утешением. Избавившись от императора и его матери, он считал себя обязанным истребить всех, которые ненавидели его или могли его наказать; и ряд душегубств уничтожил в нем всякое сострадание. Чтобы изобразить его кровожадность, нет надобности рассказывает о всех жертвах, погибших от яда или меча, в море или в огне; достаточно указать на то, что неделя, в которую он не пролил крови, называлась временем счастливых дней в летописях его жизни. Он старался слагать на законы или на судей часть своих преступлений; но личина спала, и его подданные не могли не узнать наконец виновника своих бедствий. Благороднейшие из греков и в особенности те, которые по своему происхождению или по родству могли предъявить притязание на наследие Комнинов, спасались из логовища этого чудовища: одни бежали в Никею или в Прузию, в Сицилию или на остров Кипр; так как их бегство считалось уже Преступлением, то они присоединяли к нему восстания и принимали на себя титул императора. Андроник спасался всякий раз от кинжала и меча своих жесточайших врагов; он покорил и наказал города Никею и Прузию; сицилийцы ограничились разорением Фессалоники; и если мятежники, удалившиеся на остров Кипр, были вне преследований императора, то с другой стороны, такая отдаленность острова была выгодна и для самого Андроника. Его свергнул с престола ничтожный соперник и безоружный народ. Андроник произнес смертный приговор против Исаака Ангела, который происходил по женской линии от Алексея Великого. Исаак решил защищать свою свободу и свою жизнь: умертвив палача, исполнявшего предписания тирана, он убежал в церковь св. Софии. Чернь, любопытная и опечаленная, наполнила мало-помалу храм. Но толпа очень скоро переходит от плача к брани и от брани к угрозам. Начали раздаваться голоса: «Чего мы боимся? Чего мы подчиняемся тирану? Нас целые миллионы, а он один: наше рабство основано на нашем терпении». С рассветом дня восстание в городе сделалось всеобщим: овладели темницами; самые спокойные или самые раболепные граждане обнаружили готовность защищать свою страну; и Исаак, по числу второй (1185-1195 гг.), был возведен прямо из храма на престол. Андроник, считавший себя в безопасности, находился в то время на восхитительных островах Пропонтиды. Он вступил в малоприличный брак с Алисой, или Агнесой, дочерью Людовика VII, короля Франции, и вдовой несчастного Алексея; его общество, более соответственное его темпераменту, нежели возрасту, составляли молодая жена и одна из самых любимых наложниц. При первом известии о революции он отправился в Константинополь, торопясь наказать виновных смертью; но он был поражен молчанием дворца, шумом города и обнаружил беспокойство, когда заметил, что все его оставляли. Он обнародовал всеобщую амнистию в пользу своих подданных: его подданные смеялись над таким заявлением и говорили, что они не намерены прощать его; он предложил передать корону своему сыну Мануилу; но добродетели сына не могли искупить преступлений отца. Он мог еще спастись морем, но слух о революции распространился по всему берегу; с той минуты, как перестали бояться тирана, никто не оказывал более ему повиновения. Вооруженное судно овладело императорской галерой; и Андроник в оковах и с длинной цепью на шее был привлечен к ногам Исаака Ангела. Его красноречие и слезы сопровождавших его женщин не остановили казни, и вместо того, чтобы осудить Андроника законным порядком на смерть, новый император предоставил его ярости многочисленной толпы граждан, которые по его кровожадности лишились отца, мужа или друга. Они вырвали ему зубы и волоса, выкололи глаза и отрубили кисти рук; чтобы смерть была мучительнее для него, они позаботились оставлять промежутки между различными пытками. Потом посадили его на верблюда и, не опасаясь, чтобы кто-нибудь решился его освободить, возили его с торжеством по всем улицам столицы, и самая последняя чернь с радостью попирала ногами величие этого властителя. Осыпав Андроника бесчисленными ударами и поруганиями, они повесили его за ноги между двух колонн, наверху которых были помещены волк и свинья; и все те, которые могли достать его тело, позволяли себе подвергать его самой скотской и утонченной жестокости. Два итальянца, которым он внушил сожаление или которые были увлечены яростью, вонзили ему два меча и освободили его таким образом от страданий жизни. Во время столь продолжительной и мучительной агонии, он произнес только следующие слова: «Господи, сжалься надо мной; зачем ты хочешь разбить в куски уже и без того разломанный сосуд?!»

The history of the decline and fall of the roman empire. Базель. 1787.

Никита Хониат
ОСАДА И ВЗЯТИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ ЛАТИНАМИ
1204 г. (в 1218 г.)

В шестом отделе своего труда* автор излагает в трех книгах историю правления Алексея III Комнина (1195-1203 гг.), свергнувшего своего брата Исаака Ангела; первые две книги и семь глав третьей книги посвящены описанию внутренних смут и внешних войн узурпатора до 1203 г., когда крестоносцы Четвертого похода, соединясь с венецианцами, нанесли последний удар Византии.

______________________

* См. предыдущее выше.

______________________

8. До сих пор (то есть до вторжения латин) речь моя текла свободно и шла торной дорогой. Теперь же не знаю, что и сказать: какое может быть расположение духа у того, кто должен вспомнить об общественных бедствиях, которыми была удручена царица городов в правление этих земных ангелов (автор намекает на фамилию правившей тогда династии Ангелов)? Я желал бы описать по достоинству то тяжкое и плачевное зло; но это невозможно, и потому я должен сократить историю, чтобы сделать ее полезнее для потомства вследствие сжатого изложения горестных событий, которое ослабит печаль.

Оставаясь верным обещанию говорить коротко, автор в конце этой главы в нескольких словах упоминает о том, как Алексей III ослепил брата Исаака, но оставил его вместе с сыном Алексеем, еще юношей, на свободе, как Исаак нашел средство послать письмо в Италию к дочери Ирине, бывшей за королем Германским Филиппом I, сыном Фридриха Барбароссы, с жалобой на узурпатора; как молодой Алексей бежал в Италию к своей сестре; как вообще Ангелы дурным управлением восстановили против себя всех, и особенно венецианских купцов, которые были особенно оскорблены, видя, что Ангелы оказывают более покровительства пизанцам.

9. Венецианцы (Beneticoi), имея в виду древние договоры с греками, оскорблялись тем, что их значение перешло на пизанцев и, отдаляясь от нас, они обнаруживали при каждом случае враждебное расположение, особенно когда Алексей (III) по корыстолюбию не хотел уплатить им 200 мин золота, недостававших в займе 15 центенариев того же металла, которые обязался уплатить император Мануил. Еще более желал нам зла венецианский дож (δоυζ) Генрих Дандоло ('Eριχoζ Δανooυλoζ), слепой и удрученный временем; он перед всеми ненавидел и враждовал против греков; был человеком хитрым и чрезвычайно дерзким до того, что называл себя мудрейшим из мудрейших, и славолюбием превосходил других. Он считал жизнь хуже смерти, если ему не удастся отомстить оскорблений, нанесенных греками его согражданам, и пересчитывал в уме все бедствия, испытанные его единоплеменниками в правление Ангелов и при Андронике и Мануиле. Но зная, что всякое предприятие обратится на его же голову, если будет задумано против греков одними венецианцами, Дандоло начал помышлять о приобретении союзников и об устранении козней вместе с такими людьми, которые пылают непримиримой ненавистью к грекам и завидуют их благоденствию. В это время (1203 г.) сама судьба послала ему нескольких знатных владетелей, желавших посетить Палестину, и с ними-то он вступил в союз против греков. Это были: Бонифаций — маркграф Монферратский, Балдуин — граф Фландрский, Генрих — граф Сен-Поль, Людовик — граф Блоа (оχoμηζ Δoλoιχoζ) — и многие другие отважные воители, ростом равнявшиеся почти со своими копьями. В течение трех лет в Венеции строились ПО перевозных судов, 60 больших кораблей, 70 плоскодонных; из них один корабль за чрезмерную величину был назван «Космосом» (Вселенная). Когда наступило время, на корабли были посажены 1000 всадников панцирных, 30 тысяч со щитами, умевших владеть всякого рода оружием, и множество стрелков.

В то время, как флот был готов к отплытию, над Византией скопились, как говорится, туча над тучей и волна над волной. Алексей, сын Исаака Ангела, снабженный письмами от Папы Древнего Рима и от немецкого короля Филиппа (I), желавших воспользоваться тем разбойническим набегом для возвращения юноше отеческого престола, явился на тот флот и был принят, ибо не только его именем прикрывалось злодеяние, направленное против греков, но сверх того он мог удовлетворять их корыстолюбие деньгами. Будучи юн не столько годами, сколько умом, Алексей, попав в руки хитрых и коварных людей, обязался и подтвердил клятвенно, что он довершит все, что они не могли бы закончить: он обещал им бездну денег и 50 кораблей для войны вместе с греками против сарацин; но что всего хуже и безумнее, он принял латинскую веру, признал выдуманные преимущества пап и обещал изменить древние постановления греков.

По прибытии флота к Иадаре (Зара) венецианский дож Дандоло приказал осадить этот город за нарушение им, как он говорил, какого-то старинного договора. Между тем греческий император Алексей, уже давно получив известие о движении латин, не делал никаких приготовлений, что собственно составляло и его личную обязанность, и общую обязанность всех; крайняя распущенность в делах государственных нисколько не лучше полного безумия. Евнухи же, бывшие охранителями лесистых гор, которые сберегались для императорской охоты, как священные рощи или Божий рай, не давали рубить деревьев и грозили тяжким наказанием тому, кто осмелился бы на то с целью строить корабли. Кроме того, главный начальник флота Михаил Стрифн, женатый на сестре императрицы, имел обычай превращать в золото не только рули и якоря, но даже паруса и весла, и лишил греческий флот больших кораблей. Император же не только не наказывал таких бесчестных людей, совершивших гнуснейшие преступления, но даже был к ним благосклоннее, нежели ко всем другим. Сидя спокойно дома, он занимался только тем, что срезывал горы, засыпал долины и выравнивал площади; осмеивал за столом предприятие латинского флота и считал басней те опасности, о которых иные говорили и поставляли на вид. Но когда до него дошли несомненные известия о том, что латины, принудив Иадару к сдаче, пристали к Эпи-дамну, а жители этого города провозгласили императором Алексея (сына Исаака Ангела), тогда и у императора, как у рыбака в пословице, «палка родила ум» (πληγειζ): он приказал поправить 20 судов, сгнивших и проточенных червями, и, обойдя городские стены, дал повеление срыть близлежавшие дома по другую сторону черты. Между тем латинский флот, отплыв из Эпидамна к Корцире, направился оттуда к Константинополю. Западные люди давно уже знали, что Греческая империя есть не что иное, как больная голова с перепоя и опьянелая (χραιπαλην χαι), а Византия представляет собой Сибарис, прославленный своей роскошью. Совершив удивительно счастливое плавание при тихом и попутном ветре, они подошли к городу, когда никто о том и не знал. Сначала они остановились у Халкедона и оттуда поплыли частью на веслах, а частью на паруса, к лежавшей на востоке Пере (против Византии, с другой стороны Золотого Рога), где, бросив якорь, оставались на кораблях в расстоянии полета стрелы от берега. Легкие же корабли пристали к Скутари. Греки начали бросать с возвышений берега стрелы, которые, не достигая большей частью кораблей, падали в море. Другой отряд расположился у Даматрии с целью удерживать конницу; но и это имело не более успеха: не подходя близко к неприятелю, греки обратили тыл, и одни были убиты, другие едва избежали смерти; особенно вожди, как люди более трусливые. И к чему им было бороться с такими людьми, которых они называли ангелами, хищниками и медными статуями? Они умирали от одного их взгляда.

10. Спустя несколько дней латины, видя, что никто не сопротивляется им с сухого пути, пододвинулись ближе к берегу. Конница отступила далее от моря, а корабли направились в залив. После того одни с суши, другие с моря начали осаждать ту башню, к которой была прикреплена тяжеловесная железная цепь, служившая для поднятия в случае направления неприятельского флота. При этом одни из наших после кратковременного сопротивления бежали, другие были убиты или попали в плен; иные по цепи, как по веревке, спустились на наши корабли; многие же, не успев ухватиться за нее, были низвергнуты в море. Разорвав цепь, неприятельский флот весь двинулся вперед: наши корабли были частью захвачены, а другие, пригнанные к берегу и оставленные своими людьми, были разрушены. Бедствия являлись в столь разнообразных формах, что едва ли чей ум мог бы постигнуть их вполне. Все это происходило в июле, 6711 г. (то есть от сотворения мира; 1203 г. от Р. X.).

В конце этой главы описаны отдельные стычки в течение первых дней осады; общий приступ латип 17 июля с суши и с моря, когда город был спасен одной храбростью пизанцев и поплатился незначительным пожаром в одной части между Влахерной и монастырем Эвергета; то, как бежал малодушный Алексей в Дебельту на корабле с 10 центенариями золота (10 тысяч золотых) и другими драгоценностями, предоставив семейство и город на произвол неприятеля; глава, тем не менее, заканчивается панегириком Алексею III за добрые качества его души.

Первые три главы следующего, седьмого, отдела в одной книге, посвященного кратковременному правлению Исаака Ангела, излагают, каким образом после бегства Алексея III греки избрали ослепленного им Исаака; как Исаак вступил в переговоры с латинами и как вожди крестоносцев вошли в Византию вместе с его сыном Алексеем, принудив отца подписать договор, заключенный ими с последним; затем следует рассказ о Неистовствах, произведенных латинами в Византии, о грабежах их и новом пожаре; к этому добавилось несогласие отца с сыном; их произвол и насилия вызвали народное восстание патриотов, во главе которого стал Дука Алексей по прозванию Мурзуфл (то есть: сращенные брови).

4. Было уже 25 января, VII индикта 6712 г. (1204 г.). В главном храме собралось множество народа; сенат, собор святителей и высшего духовенства явились туда же и были вынуждены совещаться об избрании нового императора. Когда от нас требовали высказать свое мнение, мы не хотели согласиться на то, чтобы по свержении императоров можно было избрать другого, имея уверенность, что кто бы ни был избран, он не будет лучше сверженных, как потому, что латинские вожди станут всеми силами защищать Алексея, так и по другим причинам. Но чернь, неблагоразумная, изменчивая и прислушивающаяся к голосу одной страсти, не соглашалась долее переносить господство Ангелов и не хотела разойтись без того, чтобы не был избран новый император. Зная по опыту необузданность толпы, помышляя о своей судьбе и проливая слезы, мы не сопротивлялись более и легко предугадывали будущее. Между тем мятежники начали сами приискивать императора и назначали то одного, то другого из знатнейших фамилий; но, не остановившись ни на ком, они с оружием в руках приступили к городскому начальству и к людям нашего сана и, хватая их за руки, принуждали принять корону. О горе, горе! Что могло быть хуже и ужаснее подобного несчастья? Что могло быть безумнее и смешнее сумасбродств такого собрания? В оправдание выбора приводилось следующее рассуждение: «У тебя есть во что облечься: так будь нашим главой!»

В пятой и последней главе седьмого отдела автор рассказывает, каким образом избрали наконец в императоры ничтожного характером юношу Николая Канаба; как император Алексей решился впустить в город латинские войска, но Мурзуфл захватил Алексея и в темнице задушил, а Николая посадил под стражу и сам себя провозгласил императором.

В первых двух главах и в начале третьей восьмого отдела, посвященного двухмесячному правлению Мурзуфла, автор излагает, какие меры были приняты новым императором к защите города, как он напрасно пытался вступить в переговоры с латинами, и как латины после отчаянного приступа успели овладеть частью укреплений; вследствие того Мурзуфл бежал из города; Феодор Дука и Феодор Ласкарис вступили было в спор за обладание «сокрушавшимся кораблем», и Ласкарис был предпочтен, но, видя равнодушие народа к защите города, и он бежал. После того Византия осталась совершенно беспомощной.

3. После того (то есть как бежал Феодор Ласкарис) неприятель сверх всякого ожидания увидел, что никто не выступает против него с оружием в руках и никто не сопротивляется; напротив, все остается открытым настежь, переулки и перекрестки не защищены, нигде ни малейшей опасности и полная свобода неприятелю. Жители города, передавая себя в руки судьбы, вышли навстречу латинам с крестами и святыми изображениями Христа, как то делается в торжественных и праздничных случаях; но и это зрелище не смягчило души латин, не умилило их и не укротило их мрачного и яростного духа: они не пощадили не только частное имущество, но, обнажив мечи, ограбили святыни Господни, и звуком труб возбуждали коней к нападению. Не знаю, с чего начать и чем за кончить описание всего того, что совершили эти нечестивые люди! О ужас! Святые образа бесстыдно потоптаны! О горе! Мощи святых мучеников заброшены в места всякой мерзости! Но, что страшно промолвить и что можно было видеть глазами: божественное тело и кровь Христовы были разлиты и разбросаны по земле. Некоторые из них разбивали драгоценные чаши; их украшения прятали за пазуху, а из них пили, как из бокалов. О, предтечи Антихриста и предвестники его нечестивых дел, в ожидании которых мы находимся! В те дни, как в древности, Христос был снова раздет и осмеян, и о ризах его метали жребий; недоставало только того, чтобы они пронзили его бок копьем и пролили потоки святой крови. О разграблении главного храма нельзя и слушать равнодушно. Святые налои, затканные драгоценностями и необыкновенной красоты, приводившей в изумление, были разрублены на куски и разделены между воинами, вместе с другими великолепными вещами. Когда им было нужно вывезти из храма священные сосуды, предметы необыкновенного искусства и чрезвычайной редкости, серебро и золото, которым были обложены кафедры, амвоны и врата, они ввели в притворы храмов мулов и лошадей с седлами: животные, пугаясь блестящего пола, не хотели войти, но они били их и таким образом оскверняли их калом и кровью священный пол храма.

4. Какая-то женщина, преисполненная греха, рабыня фурий, прислужница дьявола, исчадие ядоносных чар, ругаясь над Христом и восседая на патриаршем троне, пела неприличные песни и, ломаясь, скакала вокруг. После этого нельзя и говорить, что чего-нибудь не делалось или что-нибудь было хуже другого: величайшие преступления были совершены всеми и с одинаковой ревностью. Разве могли пощадить жен, дочерей и дев, посвященных Богу, те, которые не щадили самого Бога? Было весьма трудно смягчить мольбами и умилостивить варваров, раздраженных и исполненных желчи до того, что ничто не могло противостоять их ярости; если кто и делал такую попытку, то его считали безумным и смеялись над ним. Кто сколько-нибудь им противоречил или отказывал в требованиях, тому угрожал нож; и не было никого, кто не испытал в этот день плача. На перекрестках, в переулках, храмах — повсюду жалобы, плач, рыдания, стоны, крики мужчин, вой женщин, грабежи, прелюбодейство, плен, разлука друзей. Благородные покрылись бесчестьем, старцы плакали, богатые бродили ограбленными. Все это повторялось на площадях, в закоулках, храмах, подвалах. Не было места, которое оставалось бы нетронутым или могло бы служить убежищем для страдальцев. Бедствия распространялись повсюду. Боже бессмертный, какая была людям печаль, какое отчаяние! Когда случалось, что морские бури, затмение солнца, кровавый лик луны, изменение в течение звезд где-нибудь и когда-нибудь могли предвещать подобное несчастье?

Подобные жалобы автора и восклицания продолжаются до самого конца главы, и в заключение приводится сравнение взятия Константинополя латинами со взятием Иерусалима Саладином, причем мусульмане пристыдили своим человеколюбием западных христиан.

Последние две главы, 5 и 6-я, заключающие восьмой отдел, могут быть названы плачем, написанным в подражание Иеремиаде, на которую автор ссылается нередко.

В девятом и последнем отделе, довершающем труд автора, говорится о событиях, последовавших за взятием Константинополя латинами, до 1206 г. В первой и в начале второй главы этого отдела автор объясняет, почему он не поступил так, как Солон поступил при Писистрате, а именно: не возмущал граждан в последнее время против императоров, подобно тому мудрецу, который сделал воззвание к афинянам, чтобы они свергли тирана; при этом автор Жалуется на то, что «для византийцев всякие убеждения были тщетны, ибо у них уши не имели отверстия к рассудку, и сами они не понимали сладости свободы, как не понимает тот сладости меда, который его не вкушал». Далее, автор выражает свое удивление тому, что взятие Константинополя латинами не было предзнаменовано никакими небесными явлениями, и затем останавливается на рассказе о своей собственной судьбе во время всеобщего разгрома.

2. Скажу несколько слов и о самом себе. Многие из моих друзей в тот печальный и злополучный день укрылись в моем доме, обставленном портиками, оттеняющими его, и потому труднодоступном для неприятеля. А тот прекрасный и обширный дом, который был у меня в Сфоракии, сгорел еще во время второго пожара. Главный храм, соседний с моим домом, мог бы служить лучшим убежищем, но неприятель не оставил ни одного места в покое; не было такой святыни или укрепления, которое было бы в состоянии защитить страдальцев. Куда бы кто ни убежал, его непременно вытаскивали и уводили. Видя такие ужасы, мы начали совещаться, как действовать в подобных обстоятельствах. Был у меня в то время один близкий и домашний человек, родом венецианец, который некогда нашел в моем доме безопасное и готовое убежище для себя и для своей жены со всем имуществом. Он-то и оказался нам в то время весьма полезным. Вооружившись и одевшись в платье наемника, он не допускал грабителей входить в дом, выдавая себя за их товарища, который уже овладел зданием для себя, и разговаривая с ними на своем отечественном языке. Но так как они начали врываться толпами, особенно франки, которые не походили на других ни характером, ни внешностью, и хвалились тем, что они боятся только одног — чтобы не обрушилось на них небо, то венецианец советовал нам удалиться, из опасения, чтобы варвары нас не заковали в цепи, а женщин не обесчестили. Будучи прежде добрым другом и клиентом, а теперь в такое трудное время сделавшись союзником и защитником, он отвел нас в другое место, где жили знакомые нам венецианцы. Мы вышли в небольшом числе; венецианец тащил нас за руки, как будто своих пленников; лица наши были печальны и одежды плохие.

3. Но когда мы снова пришли в ту часть города, из которой прежде бежали и которая досталась на долю франков, нас оставили все слуги, рассеявшись в разные стороны, и мы должны были посадить себе на плечи детей, которые не могли еще ходить. Грудного младенца пришлось нести на руках и так идти по всему городу. Дней пять спустя по взятии города мы пустились в дорогу в Субботу. По-видимому, это последнее обстоятельство было не случайным, но волей Провидения. Тогда наступала зима, и время родов моей жены было уже близко. По словам Христа, следовало всегда молиться, чтобы наше бегство не начиналось в субботу и не пришлось бы зимой: «Горе в те дни беременным». Так как собрались взглянуть на нас друзья и родственники, то мы шли по закоулкам, подвигаясь кучей, как муравьи; нам попадались навстречу войска, дурно вооруженные; с боку на седлах висели мечи*, а за поясом торчал нож. Одни были отягощены добычей, другие обыскивали проходивших пленных, не скрывается ли у них под рубищем драгоценная одежда и нет ли за пазухой золота или серебра. Иные пристально всматривались в красивых женщин, как бы желая их схватить для себя. Вследствие того, боясь за честь наших женщин, мы поставили их в середине, как в овчарне, а девицам приказали вымазать себе лицо грязью, как они прежде покрывали его румянами, с тем, чтобы замазать яркий цвет щек; красота могла, как огонь ночью заманивает путника, привлечь к себе сначала зрителей, потом возбудить в них страсть и, наконец, понудить к похищению; а латины считали для себя все дозволенным.

______________________

* Из этого можно заключить, что автор принял за войско Партии купцов латинских, которые следовали за главной армией.

______________________

Эта глава заканчивается большим отступлением по поводу рассказа, каким образом, несмотря на те предосторожности, какой-то варвар отнял дочь у одного старика, как наш автор вмешался в это дело и успел убедить похитителя возвратить свою жертву отцу.

4. Когда мы вышли из города, все возблагодарили Бога и с рыданиями оплакивали потерю имущества. Я же, пав ниц, вопрошал стены, к чему они продолжают стоять, почему они также не плачут и не обрушатся в прах! Если те, для кого вы построены, говорил я стенам, погибли от огня и меча, то к чему же вам дольше стоять? Кого после этого придется вам защищать и укрывать? Быть может, вы замышляете в день гнева Господня погубить наших врагов, когда Бог поднимет десницу на притеснивших нас и ногами попрет Запад, как о том пророчествовал Давид? И ты, о царица городов, обширнейший город, город великого царя (то есть Константина), скиния Всевышнего, гордость и хвала служителей его, утеха чужеземцев, повелительница повелительниц городов, песнь песней, почесть почестей и редкое зрелище редкостей, кто разлучит нас с тобой, как милых детей разлучают от их любимой матери? Что с нами будет? Куда обратимся? Чем утешимся, отлученные от твоей груди и исторгнутые из твоей утробы? Когда мы узрим тебя снова не такой, какова ты ныне, обширное пепелище, юдоль плача, попранная войсками, обращенная в ничто и поруганная, но прославленной и невредимой, почитаемой даже теми, которые теперь угнетают и раздражают тебя, кормящей добрых людей и снедающей богатства властителей, как то было в прежние времена?

Автор продолжает в том же духе, впадая все более и более в риторику, до самого конца главы.

5. Изливая таким образом душу свою в печали, мы продолжали идти, плача и орошая землю слезами. Если нам удастся когда-нибудь возвратиться, то это будет делом руки Всевышнего, который укрепляет малодушных, облекает их в одежды спасения и наделяет их туникой ликований. Впереди нас шел вселенской церкви архипастырь; он не имел на себе ни сумы, ни пояса с золотом, без посоха, необутый, в одной тунике, настоящий апостол Евангелия или, скорее, второобраз Христа; но он спускался с нового Сиона, сидя на жалком осленке, а не восходил на него с торжеством. Так мы дошли до Силимбрии, где окончилось наше странствование; наша семья не претерпела насилий благодаря великому милосердию Господа и его вечной и всесовершенной щедрости; никто из нас не попал в оковы, не был связан, не осыпан побоями, как многие из наших, от Которых требовали денег. Один Бог нас питал, который заботится о пище всякого в свое время, кормит и воронят, взывающих к нему, и богато одевает полевую лилию, которая не ткет и не сеет. Но поселяне и чернь наносили нам, византийцам, много оскорблений по дороге, и с иронией называли нашу наготу и нищенский вид равенством (ισoπoλιτειαν); бедствие соседей нисколько не делало их благоразумнее. Многие нечестивцы даже благодарили Бога, что им удалось нажиться общественным достоянием, проданным за ничтожную цену. Им еще не пришлось видеть в своих домах прожорливых латин; они еще не испытали их ярости и того презрения, которое латины питают к грекам. Таково было наше положение и всех тех, которые были с нами одинакового состояния и образованности. Между тем низкая чернь и уличная сволочь обогащалась через разграбление святыни, которую распродавали латины. Враги же предались пиршествам и увеселениям, имея при этом в виду особенно осмеять и надругаться над греческими обычаями; так, они ходили по улицам, надев на себя, без всякой нужды, широкие одежды, а шей лошадей украсили полотняным головным убором; белые ленты, которые развешивались по плечам, они привязывали к мордам животных, и с таким убранством разъезжали по городу. Другие носили перья (δoναχαζ, палочки для письма), чернильницы (δoχεια μελανoζ) и держали в руках тетради, как бы желая осмеять наших писателей. Большинство же забавлялось тем, что сажало на лошадей задом наперед обесчещенных ими женщин, завязав им волоса в узел и откинув их назад; кроме того, они украшали лошадей женскими головными уборами и локонами, и целые дни бражничали и пили, угощаясь лакомствами и дорогими явствами: другие же объедались отечественными блюдами, как-то: лопатки бычачины, отваренные в горшке, гороховая каша с свиным салом, приправленная чесноком, и соус, приготовленный из различных острых соков. После раздела добычи они не делали никакой разницы между святыней и обыкновенными предметами, но обращали все для своего употребления, без всякого уважения к Божеству и религии, так что пользовались образами Спасителя и святых как стульями и скамьями.

6. Когда они начали разделять по жребию провинции и города, то при этом обнаружили бессмыслие, чтобы не сказать глупость, людей надутых изумительным чванством. Смотря на себя как на царей царствующих и как бы держа в своей деснице вселенную, латины разослали по греческим провинциям людей для того, чтобы разделить их по жребию на основании годовых доходов. В этот дележ вошли даже владения других народов: так в число жребиев была включена Александрия, знаменитый город, лежащий на Ниле; Ливия, простирающаяся до Нумидии и Кадикса; далее парфяне, персы, земля восточных иберов, Ассирия, Гиркания и другие восточные страны, орошаемые великими реками. Не были забыты и страны, лежащие на севере: они были разделены также по жребию. Один выхвалял свои города, их доходы и луга для прокормления лошадей; другой говорил о процветании всякими благами доставшейся ему доли; иные спорили за раздел городов; иные же менялись городами и переделывали границы. Многие весьма желали отправиться для завоевания Икония, Городские же ворота и часть цепи, охранявшей гавань, они послали со многими кораблями в Сирию к своим землякам, извещая вместе с тем о взятии города. Но когда настало время избрания императора, все собрались для совещаний в храм св. апостолов. Сначала, вследствие какого-то отечественного обычая, они приказали поставить в ряд четыре чаши, по числу четырех кандидатов; одна из чаш содержала в себе бескровную жертву, другие же были оставлены пустыми. Эти чаши были вручены стольким же священникам с тем, чтобы каждый при имени того или другого князя взял чашу в руки и подал ее кандидату. Императорская власть должна была достаться тому, кто получит чашу с телом и кровью Господней. Но после, когда венецианскому дожу Дандоло показалось более удобным назначить императора посредством избрания, то из франков и лангобардов (то есть французов и итальянцев) взяли пятерых знатных и столько же из венецианцев, и по большинству голосов выбор пал на Балдуина, графа Фландрии. Но для всех было очевидно, что Дандоло действовал так в этом случае с хитрым намерением и с большим искусством. Будучи, как слепец, исключен из числа кандидатов, он желал, по крайней мере, чтобы власть досталась тому, кто более податливого характера и с меньшим честолюбием; при этом он обратил внимание также и на то обстоятельство, чтобы собственное государство избранного было как можно более отдалено от пределов Венеции, так, чтобы в случае ссоры он не мог подвинуть вдруг войско из своих земель или вообще удобно теснить нападениями и оскорблять венецианцев. Он знал, что такую опасность представляет маркграф Бонифаций, родом из Лангобардии (Ломбардии, Lampardian), страны приморской, откуда легко попасть и в греческие провинции, и еще легче причинить зло венецианам. Руководясь такими расчетами, без сомнения, нелепыми, этот Дандоло, хотя и слепой, но провидящий многое и во мраке глазами ума, отвергнул маркграфа Бонифация и предпочел ему с согласия франков и венецианцев Балдуина, уроженца отдаленной Галлии; а известно, что пределы Галлии и Венеции отстают друг от друга так же, как пределы Венеции от греческих провинций. К этому присоединилось и то, что Балдуин был привязан к нему всем сердцем, чтил его как отца и не был столь опытен, как маркграф. Балдуин не имел еще 33 лет от роду; впрочем, он был человек благочестивый и скромный, и во все время отсутствия своей жены не поднимал даже глаз на женщин; любил предаваться хвалениям Богу; помогал угнетенным нуждой; противоречивших ему выслушивал беспристрастно, а что главное — два раза в неделю приказывал объявлять, чтобы никто не смел проводить ночь в его дворце, кто покушался на честь чужой жены.

Последние главы (7-17-я) этого отдела, завершающего собой весь труд, содержат историю кратковременного правления первого латинского императора Балдуина I, внутренние раздоры при нем и внешние войны с болгарами; в войне с этим народом Балдуин попал в плен; автор рассказывает его погибель (1205 г.) и оканчивает свой труд вступлением на императорский престол его брата, Генриха I (1206 г.).

'Iστoρια. — Кн. III шестого отдела и следующие до конца.

Никита Хониат
МОНУМЕНТАЛЬНАЯ ВИЗАНТИЯ ПЕРЕД ВЗЯТИЕМ ЕЕ КРЕСТОНОСЦАМИ
1204 г. (в 1218 г.)

НИКИТА ХОНИАТ (NICHTAZ CWNEIATOZ. Середина XII в.) — 1213. Он родился в городе Хоне, или Колоссеях, во Фригии. Получив воспитание в Константинополе, Никита занимал впоследствии различные высокие должности и достиг наконец звания логофета (канцлера). В эпоху взятия Константинополя латинами Никита находился на месте действия, был очевидцем катастрофы и сам едва успел спасти свою жизнь благодаря счастливому случаю. Потеряв во время эмиграции жену, он вступил снова в брак и удалился на жительство в Никею, где и провел остаток жизни, посвященный им на описание плачевных событий, которые ему пришлось пережить. Никита оставил после себя большую хронику, 'Iσ τoρια, в девяти отделах, разделенных на 20 книг, она охватывает собой 88 лет византийской истории, от смерти Алексея I Комнина в 1118 г. и до смерти Балдуина I, латинского императора, в1206 г. Сверх того Никита написал, как бы в дополнение той хроники, особый трактат Пερι Koνσταντινoυπoλε ωζ, с обстоятельным описанием памятников древнего искусства, которыми были украшены площади Византии до завоевания ее латинами и которые погибли от варварства победителей в 1204 г.

Издание: лучшее помещено в «Corpus scriptorum historiae Byzantinae» (Боннское издание Нибура. 1828-1855 г., в 48 т.), и составляет XXI том этого собрания с греческим текстом и латинским переводом. Описание же памятников Византии под заглавием «Narratio de statuis antiquis» издано Вилькеном (Лейпциг, 1830). Переводы: «Хроника» имеет старинный французский перевод Cousin (Par., 1685); а описание статуй переведено на немецкий Вилькеном в его «Geschichte d. Kreuzzuge. V.» (Leipz., 1829); и франц. у Buchon. Collect, des chroniques nationales franc. (Par., 1824-1829, в 47 т.) первая серия, т. III. Исследования: Dronke. De Niceta Acominato et Zonara (Кобленц, 1839).

Автор этого небольшого сочинения, которое, вероятно, составляло приложение к его основному историческому труду, в первой главе говорит о предмете, не имевшем отношения к главной теме, а именно: о наружности нового латинского патриарха из венецианцев, Фомы, которого «тело жиром своим превосходило откормленного борова» и т.д. Но со следующей главы, коснувшись вообще жадности латин, он описывает подробно все памятники, которыми была украшена Византия и которые погибли от руки завоевателей.

2. С первого дня, как говорят, латаны, сгорая корыстолюбием, изобрели новый способ грабежа, не испытанный никем из тех, кто до того времени грабил Константинополь. Вскрыв гробницы императоров, помещенные в храме Героев ('Hρψoζ), построенном при главной церкви Учеников Христа, они разграбили там все, что нашли, и набили себе пазуху с неслыханной дерзостью золотыми украшениями, алмазами и чистейшими драгоценными камнями. Приступив к трупу Юстиниана, остававшемуся неприкосновенным в течение нескольких столетий, они хотя и смотрели на него с изумлением, но все же не удержались от того, чтобы не содрать с него украшений. Потому справедливо говорили, что западные люди не щадят ни живых, ни мертвых, и без всякого различия ни для кого не делают исключения. Несколько времени спустя они разобрали завесу главного храма, которая ценилась в несколько тысяч мин чистейшего серебра, потому что была заткана золотом.

3. Но несмотря на такие подвиги, они продолжали нуждаться в деньгах — корыстолюбие варваров ненасытно, — а потому и обратили внимание на медные статуи и бросили их в огонь. Так, Юнона из меди, статуя необыкновенной тяжести, воздвигнутая на Константинопольской площади, была разбита на куски и перелита; четыре быка едва могли перевезти ее голову в главный дворец. Другая статуя, Парис Александр, протягивающий золотое яблоко раздора Венере, была также низвергнута со своего пьедестала.

4. Кто не изумлялся, всматриваясь в изумительную работу барельефов той четырехгранной Пирамиды (μηχανημα), которая была столь высока, что не могла бы спорить только с самыми большими колоннами, рассеянными по городу? Там изображались певчие птицы, приветствующие весну своим звучным пением, труды землепашца, свирель и дойник, блеющие овцы, прыгающие ягнята; потом, море с бесчисленным множеством рыб: одни попались в сеть, другие успели вырваться и нырнуть на дно; в другом месте нагие амуры, стоя группами, по двое, по трое, друг против друга, перекидывались яблоками и хохотали; на самой вершине этой пирамиды, на ее острие, помещалась женская статуя, которая от ветра поворачивалась на все стороны, почему и называлась флюгаркой (ανεμoδoυλιoν, то есть послушная ветру).

Это удивительное произведение искусства было отдано на переливку, равно как и другая статуя Всадника, стоявшая в Тавре на пьедестале, имевшем форму стола. Этот героический памятник колоссальных размеров был принимаем некоторыми за Иисуса, сына Навина, на том основании, что всадник протягивал руку к закату солнца, как сделал то Иисус при Габаоне, желая остановить солнце; но большая часть полагала, что эта статуя изображает Беллерофонта, воспитанного в Пелопоннесе и сидящего на Пегасе; ибо этот конь, сообразно преданию о Пегасе, не имел на себе узды и не чувствовал на себе всадника, так как он несся и при помощи ног, и при помощи крыльев. Было древнее предание, дошедшее до нас и переходившее из уст в уста, а именно, что под левым копытом одной из передних ног этого коня скрыли изображение человека, которого одни принимают за венецианца, другие же за какого-то латина не из союзных грекам или из болгар. Потому нога была прикреплена несколькими гвоздями с тем, чтобы нельзя было похитить того, что находилось под ней. И конь, и всадник были оба разбиты на куски и брошены в огонь; при этом нашли и ту медную фигурку, скрытую в лошадиной ноге и завернутую в шерстяную ткань. Но так как латины мало заботились о том, что изображала надпись под ней, то и бросили ее вместе с прочим в огонь.

5. Эти варвары не пощадили и других статуй в Гипподроме и, враждуя с изящным, истребили множество удивительных произведений; все это было перелито ими в монету, великое обратилось в ничтожное, и то, что было воздвигнуто с огромными расходами, уступило место презренным деньгам. Таким образом погибла и статуя Геркулеса Триеспера (трехвечерний — один из эпитетов этого героя), великолепно исполненная и стоявшая в Кофине; на нем была накинута львиная шкура с головой; как ни мертвен металл, но глаза статуи смотрели как живые, и из уст его как будто вырывался крик, которым он хотел разогнать праздную толпу, собравшуюся около него. Геркулес сидел без колчана и лука; не было даже и палицы; правая нога и правая рука были протянуты вперед, как только можно; левая же нога пригнута и на нее оперлась Левая рука: на руке лежала голова, отягченная печалью; герой оплакивал свою злосчастную судьбу и жаловался на труды, которыми его хотел обременить Эвристей, не потому, чтобы он нуждался в его трудах, но из зависти и злоупотребляя своей властью. Геркулес был изображен с широкими плечами и грудью, с курчавыми волосами, толстым задом, мускулистыми руками и, как я полагаю, в том же самом размере, в каком отлил Геркулеса из меди Лизимах (Лизипп), свой первый и последний труд. Величина статуи была такова, что шнурок, обведенный около его пальца мог опоясать человека, а берцовая кость была с человеческий рост. И этого-то Геркулеса не пощадили варвары, хотя они силу ставят выше всех добродетелей, приписывают ее себе и гордятся ею.

6. Вместе с этой статуей они истребили группу Осла, выступающего с ревом, и идущего за ним погонщика; Август Кесарь поставил ее в Акциуме, называемом у греков Никополисом, в воспоминание того случая, когда он вышел ночью отыскивать войско Антония и встретил человека с ослом; на вопрос, кто он и куда идет, погонщик отвечал: «Меня зовут Никоном (победитель), а моего осла Никандром (победитель мужей); иду же я в лагерь Кесаря».

7. Не была пощажена и другая группа Свиньи и Волчины, которые вскормили Рема и Ромула; для мелкой медной монеты этот древнейший и уважаемый памятник был отдан в переливку. Туда же пошли и следующие группы: Человека, сражающегося со львом; Иппопопгама, который заканчивался чешуйчатым хвостом; Слона, потрясающего хоботом, и Сфинксов, которые спереди имели вид красивых женщин, а сзади походили на страшных чудовищ; вообще их наружность была замечательна, ибо хотя они ступали ногами, но неслись при помощи крыльев и смеялись над быстротой птиц. Погиб и невзнузданный Конь с уставленными ушами, он ржал и весело подскакивал; погибла и Сцилла, из боков которой выходили чудовища, бросившиеся на корабль Улисса и пожравшие его спутников.

8. В Гипподроме же помещался медный Орел, новое изображение Аполлония Тианского* и изумительное орудие его чар. Когда он прибыл в Византию, его просили спасти от змей, преследовавших византийцев. Вследствие того, совершив какие-то нечестивые обряды, которым следуют служители демонов, он поместил орла на колонне, очаровывавшего души всех, и убеждал смотреть на него как можно долее; действительно, глядевшие на орла не могли сойти с места, как те, которые слушали пение сирен. Орел имел распущенные крылья, как бы готовясь лететь; но змей, обвив его кольцами, не позволял подняться и пытался головой ужалить его в крыло. Однако ядовитое пресмыкающееся ничего не могло сделать, ибо орел, сжав его в когтях, не допускал до того, и змей, казалось, более коченел, нежели боролся с птицей, чтобы достигнуть его крыла. Таким образом, чудовище начинало издыхать и яд его застыл, между тем как орел, по-видимому, с торжествующим видом, но без победного крика намеревался подняться и унести с собой змея: о том можно было судить по его веселому выражению и смерти чудовища. Те, которые видели этого змея, сказали бы, что его мучения могли устрашить всех других змей Византии и заставить их укрыться в норы. Изображение этого орла было замечательно не только по одному вышесказанному мной, но и вследствие того, что на крыльях орла были обозначены линиями двенадцать часов дня, и по ним всякий, знавший то, мог узнавать время, если лучи солнца не были закрыты облаками.

______________________

* Один из языческих философов II в. от Р. X., хотевший поддержать падавшую религию преобразованием ее.

______________________

В главах 9 и 10 автор описывает статую Елены и статую какой-то неизвестной женщины, которая на воздухе держит одной рукой коня за ногу вместе с всадником. Но все, что говорится об Елене, относится не к статуе, а к историческим воспоминаниям о взятии Трои, которые опять напомнили автору взятие Византии и дали ему повод к риторическим упражнениям.

11. За этой статуей (то есть женщины, держащей на воздухе коня за ногу с всадником), близ того восточного столба ристалища, который называется Красным ('Poυσιoζ) помещались статуи, воздвигнутые в честь возниц, прославившихся своим искусством править: неопределенно, одним движением руки, они давали урок другим, а именно: не советуя спускать вожжи у столба и указывая на необходимость подтянуть их изо всей силы, чтобы, приблизившись к столбу, заставить противника описать большой круг и таким образом остаться позади, несмотря на всю быстроту его коней и собственное искусство править колесницей.

12. Хотя я не имел в виду описывать всего, но считаю необходимым присоединить еще описание одного каменного пьедестала удивительной работы и представлявшего превосходное зрелище. На этом пьедестале помещалось животное, которого всякий, без сомнения, принял бы за быка, если бы у него не был хвост так короток и не отвисла бы шея, как то бывает у египетских быков; притом копыто этого животного нераздвоенное. Этот бык в своей пасти душил другое животное, тело которого было покрыто столь толстой чешуей, что оно казалось непроницаемым. Первого принимают некоторые за василиска; второго же, которого он душит, — за аспида. Другие же полагают, что это — нильский иппопотам и крокодил. Впрочем, это все равно. Укажу только на одну особенность их борьбы, а именно, что они оба и наносят удары, и принимают, и уничтожают, и уничтожаются, одерживают верх и уступают; оба вместе и побеждают, и побеждаются: действительно, тот, которого считают василиском, распух с головы до пят, и тело его было зеленее цвета лягушки, ибо яд разлился повсюду и покрыл все смертью; припав на колени, с закатившимися глазами, чудовище казалось безжизненным, и зритель принял бы его за мертвого, если бы его не поддерживали ступни, которые держались сами собой. Другое же животное, стиснутое в зубах первого, едва шевеля хвостом, с разинутой пастью, старалось вырваться, но не могло, ибо его плечи и передние лапы были заключены в пасти и сжаты зубами. Так наносили они друг другу смерть, боролись, оба побеждали и оба гибли. Мне же при этом приходило на мысль: такой бой на жизнь и смерть может быть изложен не только при помощи искусства и в виде борьбы одних свирепых животных, но он повторялся и между многими народами, которые наносили войну нам, грекам: все они погибли во взаимной вражде, терзая друг друга, и погибли по воле Христа, который рассеивает народы, жаждущие войны, не терпит кровопролития и дает праведному попрать аспида и василиска, и льва, и дракона.

Пερι. 1-12.

Жофруа Виллардуэн
О ЗАВОЕВАНИИ КОНСТАНТИНОПОЛЯ
1198-1204 гг. (ОКОЛО 1210 г.)

ЖОФРУА ВИЛЛАРДУЭН (VILLERHARDOUIN. Ок. 1155 — ок. 1213). Маршал Шампани (Geoffroy de Ville-Harduin, marechal de Champagne) родился в епархии города Троа, между Бар и Арсис-на-Обе. Отец Жофруа Вильгельм был маршалом Шампани и имел еще одного сына Иоанна и трех дочерей. В 1108 г, Жофруа после смерти отца наследовал ему в его звании маршала Шампани и поступил ко двору графа Генриха, связавшего скоро судьбу своего небольшого графства с Иерусалимским королевством. Во время похода Ричарда Львиное Сердце граф Шампани, вручив родовое владение младшему брату Тибо, отправился в Палестину и при помощи Ричарда получил титул иерусалимского короля; но в 1197 г. он погиб в Птолемаиде, и его брат Тибо вступил в управление графством Шампань. Неудивительно потому, что Тибо как брат иерусалимского короля скорее других изъявил готовность к новому походу в Палестину и что в его графстве нашлось много желающих принять крест. Несмотря на преждевременную смерть Тибо, его спутники и вместе с ними наш автор присоединились к Балдуйну Фландрскому, женатому на сестре Тибо, и отправились в поход, закончившийся завоеванием Константинополя. Во время похода и самой осады города Жофруа принимал участие во всех важных делах, а потому хорошо знал происходившее в лагере. После утверждения латинов в империи Жофруа получил звание маршала Романии и пережил правление Балдуина I. Его мемуары, начиная с 1198 г., были им доведены до 1207 г., когда уже царствовал преемник Балдуина I, Генрих. Но его имя долго сохранялось на Востоке, благодаря подвигам его племянника Жофруа Виллардуэна (сына Иоанна), который смог завоевать себе Ахаию, где долгое время правило его потомство.

Мемуары маршала Шампани и Романии «О завоевании Константинополя» принадлежат к числу древнейших памятников французской литературы и считаются одним из лучших исторических произведений Крестоносной эпохи, которое было написано светским пером, что составляло большую редкость в то время.

Издания: лучшее сделано Историческим обществом Франции под редакцией Paulin Paris «De la conqueste de Constantinoble, par joffroi de Villehardouin et Henri de Valenciennes» (его продолжатель), Paris, 1838. См. исследование о Виллардуэне и его времени в диссертации Медовикова «Латинские императоры в Константинополе».

ИЗВЛЕЧЕНИЕ

Год 1198-й*. Знайте, что в 1198 г. от воплощения нашего Господа Иисуса Христа при Иннокентии III, апостоле Рима (Папе), при Филиппе (II), короле Франции, и Ричарде, короле Англии, жил во Франции святой человек, имя которого было Фулько Нёльи. Нёльи лежит между Ланьи-на-Марне и Парижем, а он был священником и управлял городским приходом. И этот Фулько, о котором я вам говорю, начал проповедовать слово Господне во Франции идо другим окрестным землям. И наш Господь делал через него много чудес. Знайте также, что слава этого святого человека распространилась до того, что дошла до апостола Рима, Иннокентия, и апостол отправил послов во Францию и поручил тому мужу проповедовать крест от имени его власти. И после того он отправил еще своего кардинала господина Петра Капуанского, принявшего крест, и прислал через него следующее отпущение грехов: всякий, кто вступит в крестоносцы и отправит службу Богу один год на Востоке, будет освобожден от всех грехов, которые он совершил и в которых исповедовался. Так как это отпущение было весьма обширно, то оно тронуло сердца людей, и многие взяли крест.

______________________

* (An. 1198). Sachies que mille cent quatrevinz et dix-huit cens apres l'lncarnation nostre seingnor Jesus-Christ, al tens Innocent III, apostoille de Rome, et Philippe roy de France, et Richart roy d'Engleterre, ot un saint homme en France, qui ot nom Folques de Nuilly. Cil Nuillis siest entre Lagny sor Marne et Paris; et il ere prestre, te tenoit la parroiche de la ville. Et cil Folques dont je vous di, comensa a parler de Dieu par France, et par les autres terres entor. Et nostres sires fist maint miracles por luy. Sachiee que la renomee de cil saint homme alia tant, qu'elle vint a l'apostoille de Rome Innocent, et l'apostoille envoya en France, et manda al prodome que il en penchast des croiz par s'autorite, etc.

______________________

Год 1199-й. На следующий год после того, как этот муж Фулько проповедовал таким образом слово Божье, случился турнир в Шампани, в замке, именуемом Экри (Aicris, замок на p. Aisne), и милостью Божьей случилось так, что Тибо, граф Шампани и Бри, взял крест вместе с Людовиком, графом Блоа и Шартра; и было это перед началом адвента (время приготовления у католиков перед Рождеством). И знайте, что этот граф Тибо был молодой человек и имел не более 22 лет, и граф Людовик не имел более 27 лет. Оба эти графа были племянниками короля Франции и также двоюродными братьями, а с другой стороны — племянниками короля Англии. Вместе с этими двумя графами взяли крест два высоких барона Франции, Симон Монфор (тот самый, который позже играл важную роль в Альбигойских войнах) и Рено Монмирель. Великая слава прошла по земле, когда эти два высоких мужа возложили на себя крест.

Далее автор приводит длинный список епископов, графов, баронов, рыцарей, принявших крест вместе с Тибо и Людовиком, и в числе их упоминает самого себя, как маршала Шампани.

Год 1200-й. В начале поста следующего года, в самый день Пепла (le jour que on prent cendres, то есть в среду первой недели поста) принял крест Балдуин, граф Фландрии и Геннегау, в Брюгге и графиня Мария, его жена, которая была сестрой графа Тибо Шампанского.

Снова следует длинный список их спутников и краткое описание двух сеймов в Суассоне и Компиене; на последнем крестоносцы избрали шестерых послов, в числе которых находился и наш автор, и дали им полномочие заключить с кем-нибудь договор о перевозе их в святую землю на кораблях. Эти послы сочли за лучшее отправиться прямо в Венецию.

Год 1201-й. Дож Венеции (И dux de Venise) по имени Генрих Дандоло, человек весьма мудрый и весьма сильный, оказал им большие почести, и не только он, но и другие граждане приняли их радушно. И когда они представили грамоты своих государей (Тибо Шампанского, Людовика Блоа и Балдуина Фландрского), все чрезвычайно изумились тому делу, по которому они пришли в их землю. Грамоты были доверительные, и графы просили верить их послам, как им самим лично, и обязывались исполнить все, что пообещают те шестеро. И дож отвечал им: «Господа, я просмотрел ваши грамоты: мы видим, что ваши государи принадлежат к числу могущественнейших людей из тех, которые не носят короны, и они просят нас верить вам во всем, что вы ни скажете, и считать твердым то, что вы сделаете: скажите же, чту вам угодно». И послы отвечали: «Государь, мы желаем, чтобы вы собрали свой совет, и перед вашим советом мы вам скажем, о чем вас просят наши государи, если угодно, завтра». И дож сказал им, что он просит их отложить то на четыре дня, и тогда он соберет совет свой, и они могут сказать, в чем состоит их просьба.

Они переждали эти четыре дня, которые им были назначены. Войдя во дворец богатый и прекрасный, они нашли дожа и его совет собравшимися в особом покое и изложили свое поручение следующим образом: «Государь, мы пришли к тебе от имени высоких баронов Франции, которые приняли знамение креста, чтобы отомстить оскорбление, нанесенное Иисусу Христу, и завоевать Иерусалим, если то Бог попустит; и так как они знают, что никто не имеет столь великого могущества, как вы и ваш народ, то они и просят вас, Бога ради, сжалиться над заморской землей и отомстить за оскорбления Иисуса Христа; каким бы образом они могли иметь у вас корабли и прочее необходимое?» — «А на каком условии?» — возразил дож. — «На всяком условии, — отвечали послы, — какое бы вы им ни предложили, лишь бы они могли выполнить». — «Конечно, — сказал дож, — нам предлагают важное дело, и они, по-видимому, имеют в виду большое предприятие. Мы вам дадим ответ через восемь дней, и не удивляйтесь очень, если срок так велик, ибо следует много подумать о деле столь важном».

По истечении срока, назначенного дожем, они возвратились во дворец. Все слова и речи, которые были там сказаны, я не могу вам передать, но заключение было следующее: «Господа, — сказал дож, — мы вам предоставим то, что мы определили в совете, в ожидании согласия нашего великого совета и всей республики (le commun de la terre), и вы переговорите друг с другом, можете ли то принять. Мы дадим вам перевозных судов для доставки четырех тысяч пятисот лошадей, девяти тысяч оруженосцев, четырех тысяч пятисот рыцарей и двадцати тысяч пехотинцев; и все эти люди обеспечиваются съестным на девять месяцев. Все это будет сделано на том условии, чтобы нам заплатили за каждую лошадь четыре марки и за каждого человека две марки; и все те условия мы исполним в течение одного года, считая со дня, когда мы отплывем из гавани Венеции, отправляясь на службу Богу и христианству, куда бы то ни было. Вышесказанное составляет сумму в восемьдесят пять тысяч марок. И сверх того мы поставим от себя пятьдесят галер из любви к Богу, с тем условием, что в течение всего похода, от всех завоеваний, которые мы сделаем на море или на суше, половина нам, а половина вам. Теперь вы подумайте, можете ли вы это исполнить и согласитесь ли».

Послы вышли, сказав, что они переговорят друг с другом и ответят завтра. Они совещались и проговорили всю ночь; согласившись на предлагаемое, они явились на следующий день к дожу и сказали: «Государь, мы согласны заключить этот договор»; а дож ответил, что он поговорит со своими людьми; и как они то найдут, о том даст им знать. На следующий день, который был уже третьим днем, дож, человек мудрый и могущественный, созвал свой великий совет, а совет состоял из сорока лиц, мудрейших в стране. Своим умом и талантом, который был у него весьма велик и весьма хорош, он сделал то, что все похвалили и одобрили его предложение. Сначала он созвал сто человек, потом двести, потом тысячу, пока все не приняли и не похвалили; наконец, он созвал, по крайней мере, 10 тысяч в церкви св. Марка, красивейшей из всех, какие существуют, и приказал им выслушать обедню Св. Духа и молить Бога, чтобы он просветил их относительно просьбы послов, и все весьма охотно исполнили его приказание.

Когда окончилась обедня, дож отправил к послам и предложил им просить уничижение у народа, чтобы он согласился на утверждение договора. Послы явились в церковь. На них смотрели многие, а особенно те, которые их не видали. Жофруа Виллардуэн (наш автор), маршал Шампани, обратился с речью, одобренной предварительно другими послами, и сказал: «Господа, самые высокие и самые могущественные бароны Франции прислали нас к вам с мольбой о том, чтобы вы сжалились над Иерусалимом, порабощенным турками, чтобы вы, ради Господа Бога, согласились сопутствовать им для отомщения оскорблений, нанесенных Иисусу Христу; обратились же они к вам, ибо знали, что ни один народ не имеет такого могущества на море, как вы и ваши люди; они повелели нам припасть к вашим ногам и не подниматься, пока вы не согласитесь на их просьбу и не сжалитесь над Святой землей, лежащей за морем».

Тогда шесть послов стали на колени, проливая обильные слезы: и дож, и все другие воскликнули в один голос и подняли руки высоко и говорили: «Мы согласны, мы согласны!» И затем поднялся столь великий шум и гром, что, казалось, земля должна была провалиться. И когда этот великий шум и это великое сочувствие, которому подобного не видел никто, успокоилось, добрый дож Венеции, человек мудрый и сильный, взошел на кафедру, говорил народу и сказал так: «Господа, посмотрите на честь, которую сделал вам Бог, когда лучшие люди в мире оставили без внимания все другие народы и искали вашей помощи для того, чтобы вместе с вами совершить столь важное дело как избавление нашего Господа из рук неверных!» Слова, сказанные дожем, были столь хороши и прекрасны, что я не умею вам их передать. Так кончилось дело; и на следующий день начали заниматься изготовлением грамот, и они были составлены и подписаны. Когда все было совершено, уже тогда сделалось известным, что поход будет направлен в Вавилонию (в Египет, к городу Каиру, называвшемуся в то время Вавилоном), потому что с этой стороны можно было туркам более повредить, нежели откуда-нибудь. Между тем было положено, что в день св. Иоанна, через год, а именно в 1202-й от воплощения Иисуса Христа, бароны и пилигримы должны прибыть в Венецию и корабли для них будут изготовлены. Когда грамоты были составлены и приложены печати, их отнесли к дожу в главный дворец, где собирался великий совет и малый совет. И когда дож вручил эти грамоты послам, он преклонил колено со слезами и клялся над святыми сохранить верно договор, начертанный в грамотах; то же сделал его совет, состоявший из сорока членов. И послы клялись сохранить договор именем своих государей и сами дали присягу на верность. Знайте, что при этом было много пролито слез сочувствия. И после того обе стороны отправили послов в Рим к апостолу Иннокентию для утверждения того договора, что он и исполнил весьма охотно. Послы заняли в городе 2 тысячи марок серебра и дали их герцогу как задаток, чтобы начать вооружение кораблей; затем они простились и отправились в свою страну. После нескольких дней пути послы прибыли в Плаценцию, город Ломбардии; оттуда Жофруа Виллардуэн, маршал Шампани, и Алар Жакеро направились прямо во Францию, а другие пошли в Геную и Пизу, чтобы узнать, не сделают ли они чего-нибудь в пользу заморской земли (Палестины).

Далее автор рассказывает, как он возвратился из Венеции в Шампань с радостным известием о заключенном договоре с Венецией, и нащел графа Тибо больным; как вскоре после того 22-летний граф скончался в том же году (1201); как крестоносцы предлагали заменить его герцогу Бургундскому и многим другим, но все отказались; и как, наконец, это предложение было принято Бонифацием, маркизом Монферратским, которого избрали предводителем похода. Затем, под годом 1202-м, автор описывает, каким образом, между Пасхой и Троицыным днем, одни крестоносцы отправились через горы в Венецию, а другие сели во Фландрии на корабли и поплыли туда оке через Гибралтар; но, замечает автор, последние не сдержали своего слова и, не заходя в Венецию, отправились прямо к берегам Сирии.

Год 1202-й. Что касается пилигримов, отправившихся сухим путем, то большая их часть уже прибыла в Венецию. Балдуин Фландрский был также там и многие другие. В это время приходит известие, что многие пилигримы направились иными дорогами в другие гавани; это обстоятельство встревожило крестоносцев, ибо вследствие того они не могли бы выполнить договора и заплатить венецианцам условленной суммы. Они держали совет и определили отправить надежных послов навстречу пилигримам и Людовику, графу Блоа и Шартра с целью убеждать их и умолять сжалиться над заморской Святой землей и вместе напомнить им, что для них только одна дорога через Венецию.

Для того посольства были избраны граф Гуго Сен-Поль и Жофруа, маршал Шампани, и они поехали в Павию, в Ломбардии. Они нашли там графа Людовика с большим числом хорошо вооруженных рыцарей и пехотинцев; их убеждениями и их мольбой большая часть пилигримов, имевших намерение пойти иными путями в другие гавани, отправились на Венецию; это, однако, не помешало многим пойти другими дорогами в Апулию. Между последними находились Виллен Нёльи, один из лучших рыцарей на свете, Генрих Ардильер, Ренар Дампиер, Генрих Лонгшамп, Жилль Тразеньи, непосредственный вассал (hom lige) Балдуина графа Фландрии и Геннегау, который дал ему из своих Денег 500 фунтов, чтобы он шел вместе с ним в поход. Вместе с ними ушло множество рыцарей и пеших людей, Имена которых не записаны. Это обстоятельство причинило большой ущерб тем, которые отправились в Венецию, и было причиной большого для них несчастья, как вы можете то увидеть из последующего.

Таким образом, граф Людовик и другие бароны пошли на Венецию и были приняты там с великим торжеством и великой радостью и расположились на острове Св. Николая вместе с прочими пилигримами.

Народ был все отличный и прекрасный. Никогда и никто не видел в таком и множестве подобных людей. И венецианцы продавали им в изобилии все, что было нужно для лошадей и для людей. И корабли, изготовленные ими, были так хорошо оснащены и снабжены, что никогда еще народ христианский не видел ничего более богатого и превосходного: число галер и кораблей было в три раза больше, нежели сколько было нужно для пилигримов. О как жаль, что прочие, отправлявшиеся в другие гавани, не явились сюда! Христиане восторжествовали бы непременно, и земля турок была бы порабощена. Венецианцы исполнили все свои обязательства и даже сверх того; они убеждали графов и баронов сдержать условия и с их стороны, и внести им деньги, так как они готовы к отплытию.

Вследствие того произведен был сбор денег в войске пилигримов, и нашлось довольно таких, которые не могли заплатить за перевоз, и бароны собрали только то, что могли. Таким образом, они внесли деньги за перевоз, но эта сумма оказалась весьма недостаточной, а потому бароны сошлись вместе и рассуждали так: «Господа, венецианцы исполнили совершенно свои обязательства и сделали даже больше; но нас собралось здесь не столько, чтобы заплатить сполна перевозную плату, ибо многие отправились в другие гавани; а потому пусть каждый из нас пожертвует всем своим имуществом, лишь бы только выполнить заключенные условия; лучше оставить здесь все свое состояние, нежели не доплатить, потерять то, что уже внесено, и не сдержать слова; если эта армия разойдется, завоевание Святой земли останется невозможным». Вследствие этих слов произошло великое разногласие между большей частью баронов и других людей, и последние говорили: «Мы заплатили за свой перевоз и отправимся охотно, если они хотят нас везти; если же не захотят, то мы удалимся и отправимся искать перевоза в другом месте». Они рассуждали таким образом потому, что им хотелось, чтобы армия была распущена. Другие же говорили: «Мы желаем лучше пожертвовать всем своим состоянием и отправиться в поход бедными, нежели распустить армию, ибо, если Богу будет угодно, он вознаградить нас».

Тогда граф Фландрии и граф Людовик, и Бонифаций Монферратский, и граф Гуго Сен-Поль, и все те, которые были на их стороне, начале собирать все, что имели, и занимать, сколько могли. При этом вы могли бы увидеть, сколько было отнесено во дворец дожа прекрасных золотых и серебряных сосудов для уплаты долга. И когда они заплатили все это, тем не менее 34 тысячи марок серебра недоставало до условленной суммы. Этим обстоятельством были весьма обрадованы те, которые скрыли свое имущество и не желали платить: они надеялись, что вследствие того армия будет распущена. Но Бог не допустил того.

После всего этого дож говорил своему народу: «Господа, эти люди не могут нам больше платить, и то, что они уже заплатили, нам принадлежит вполне на основании договора, которого они не в состоянии исполнить. Но мы не должны пользоваться своим правом с такой строгостью, чтобы не навлечь осуждения на себя и на нашу землю. Потребуем у них одной услуги. Король Венгрии отнял у нас Цару (Jadres, город в Далмации на небольшом острове Адриатического моря; у древних — Jadera) в Славонии, один из укрепленнейших городов в свете, и мы при всем нашем могуществе не будем в состоянии завоевать ее без помощи этих людей. Предложим им помочь нам в том и мы отстрочим в их пользу тридцать тысяч марок серебра, которые они нам должны, пока Бог дозволит нам сражаться вместе с ними». Это предложение было представлено баронам: многие воспротивились желая распущения армии, но, несмотря на все то, предложение было принято и утверждено.

Вслед затем, в воскресенье все собрались в церкви св. Марка: там было много народа, как туземцы, так и большая часть баронов и пилигримов. Перед началом большой обедни дож Венеции по имени Генрих Дандоло взошел на кафедру, и сказал народу «Господа, вы вступили в, союз с лучшими людьми во вселенной и за самое великое дело, какое когда-нибудь предпринималось. Я уже стар и слаб, и нуждаюсь в покое, и страдаю телесными недугами; но тем не менее я вижу, что между вами нет никого, кто мог бы править и распоряжаться, как я, ваш государь. Если вы дадите свое согласие, чтобы я взял крест для управления вами и для руководства, то я оставлю на своем месте сына, и он будет править землей, а я пойду жить и умирать вместе с вами и с пилигримами». И когда крестоносцы услышали то, они закричали в один голос: «Мы вас молим, именем Бога исполнить обещанное, сделать то и отправиться вместе с нами!»

Весь народ той земли и пилигримы были чрезвычайно тронуты этим предложением и залились слезами, видя перед собой этого доброго старца, который имел столько причин оставаться дома спокойно, как вследствие своих преклонных лет, так и потому, что он потерял зрение — а глаза у него были прекрасны — от раны, полученной им в голову; и при всем том, он обнаруживал такую бодрость и отвагу. Ах, как мало походили на него те, которые во избежание опасности отправились в другие гавани! Сойдя с кафедры, он отправился к алтарю, стал на колени со слезами, и ему нашили крест на парадную его шапку из бумажной материи (grant chapel de coton): он желал, чтобы все видели этот крест. И венецианцы начали также принимать крест, соперничая друг с другом, и многие приняли в этот День, но все же их было немного. Наши пилигримы были весьма обрадованы тем, что дож возложил на себя крест, как на его мудрость, так и за отвагу, которой он отличался. Таким образом, как вы то слышали, дож сделался крестоносцем. После того начали изготовлять корабли, и галеры, и суда, чтобы принять на них баронов; сроком же для отправления был назначен ближайший сентябрь (1202 г.).

Между тем случилось, послушайте, одно из величайших чудес и самое неожиданное происшествие, о каком когда-либо вы могли слышать. В это время в Константинополе был императором некто по имени Исаак (Jursac); у него был брат Алексей, которого он выкупил у турок из плена. Этот Алексей схватил своего брата императора, выколол ему глаза, и вследствие этой измены, как вы слышали, сделался императором. Он держал его долго в темнице вместе с его сыном Алексеем. Этот сын убежал из темницы и на корабле прибыл в приморский город Анкону, а оттуда отправился к королю Германии Филиппу (сын Фридриха Барбароссы), который был женат на его сестре. После того он явился в Верону, в Ломбардии, и поселился в этом городе. Там он нашел довольно пилигримов, отправлявшихся в армию, и те, которые помогли ему убежать, советовали теперь следующее: «Государь, — говорили они, — посмотрите, близ нас находится в Венеции армия, состоящая из лучших и лучших рыцарей в мире, идущих за море; попросите их, чтобы они сжалились над тобой и над твоим отцом, который претерпел, лишившись своего наследия. И если они согласятся тебе помочь, ты сделаешь им все, чего они пожелают. Есть надежда на то, что они сжалятся». И он сказал, что исполнит то весьма охотно и что совет этот хорош.

Таким образом, он выбрал послов и отправил их к маркизу Бонифацию Монферратскому. И когда бароны увидели их, то весьма изумились и отвечали послам: «Мы хорошо понимаем, что вы говорите; мы отправим вместе с ним одного из наших к королю Филиппу, к которому он удалился; если он согласится помочь нам в завоевании Святой земли, то и мы ему поможем возвратить свою землю, которую, как мы знаем, несправедливо отняли у него и его отца». Таким образом, были отправлены послы в Германию к константинопольскому принцу (al valet de Constaninopol; valet означает вообще младшего или молодого человека, не имеющего права носить оружие; отсюда происходит новейшее слово «валет»).

Незадолго перед тем, о чем мы говорили, пришло в армию известие, весьма опечалившее баронов, что Фулько, святой человек, который первым проповедовал Крестовый поход, кончил жизнь и умер.

Далее автор говорит о прибытии в лагерь немецких пилигримов, увеличивших собой силы армии, потом рассказывает, как в день св. Ремигия венецианцы и часть крестоносцев, кроме Бонифация Монферратского, сели на суда и в день св. Мартина (10 ноября 1202 г.) прибыли к городу Царе; затем следует описание самой осады и скорого взятия Цары, где союзники решились перезимовать, в ожидании весны следующего года.

Пятнадцать дней спустя (после взятия Цары) прибыл в лагерь маркиз Бонифаций Монферратский, остававшийся позади, и Матвей Монморанси, и Петр Бражекель, и многие другие знатные люди. Еще пятнадцать дней спустя явились и послы из Германии от короля Филиппа и от константинопольского принца. Тогда бароны и дож Венеции сделали собрание в квартире последнего. Послы говорили им и сказали следующее: «Господа, нас прислал к вам король Филипп и сын константинопольского императора, брат его жены. Господа, — говорил король, — я пошлю вам брата и отдам его в руки Бога, который да хранит его от смерти, и в ваши руки. Так как вы предприняли поход именем Бога для восстановления права и справедливости, то вы должны, если можете, возвратить несправедливо отнятое наследие, и если вы это исполните, то вам будут предложены условия самые выгодные, какие когда-либо предлагались, и самые богатые для завоевания Святой земли. Во-первых, если Бог поможет вам возвратить его наследие, то он подчинит всю Романскую империю (Восточную) Риму, от которого она отделилась. Потом он знает, что вы пожертвовали всем своим для похода и что вы бедны; а потому он даст вам 200 тысяч марок серебра и съестные припасы для всей армии — от мала до велика. И он отправится лично с вами в Вавилонскую землю (в Египет) или, если вы сочтете то за лучшее, отправит 10 тысяч человек на свое иждивение. Служба их продолжится один год; а в течение всей своей жизни он будет содержать на свой счет 500 рыцарей в святой земле для ее охранения. Господа, — говорили послы, — мы имеем полномочие утвердить этот договор, если вы хотите принять его со своей стороны. И знайте, что столь выгодные условия еще никогда и никому не предлагались. Кто от всего этого откажется, у того нет большой охоты к завоеваниям».

И крестоносцы говорили, что они об этом порассудят между собой. На следующий день созвано было собрание, после открытия начали рассуждать.

Сделанное предложение было оспариваемо с различных сторон: говорил аббат монастыря Во (Vaux), ордена цистерциан-ского, и все те, которые желали раздора в армии; они объявили, что никогда не согласятся на то, ибо им предлагают войну с христианами, а они отправились в поход с другой целью; они желали идти в Сирию. Другая же сторона возражала им: «Добрейшие господа (Bel Seignor), в Сирии мы ничего не можем сделать, как то видно на других, которые бросили нас и отправились из других гаваней. И знайте, что если Святая земля когда-нибудь будет возвращена, то не иначе, как со стороны Вавилонии (Египта) или Греции. И если мы откажемся от того договора, то покроемся стыдом навсегда».

Таким образом, в лагере возникло несогласие, и не удивляйтесь, если миряне не могли сойтись друг с другом, ибо и белые монахи Цистерцианского ордена были несогласны между собой. Аббат монастыря Ло (Los), муж весьма святой и благоразумный, вместе с другими аббатами, державшими его сторону, проповедовал повсюду и убеждал всех именем Бога держаться вместе и принять сделанное предложение: ибо только этим средством можно лучше всего завоевать Святую землю. А аббат Во и его сторонники сильно осуждали то и говорили, что все это не будет хорошо; лучше идти в Сирию и сделать, что можно.

Тогда явились маркиз Бонифаций Монферратский, Балдуин, граф Фландрии и Геннегау, граф Людовик, граф Гуго Сен-Поль и говорили, что они принимают сделанное им предложение и что им будет стыдно, если они откажутся от него. Так они отправились в квартиру дожа, призвали послов и скрепили условия, о которых мы слышали выше, клятвой и приложением печатей. Оказалось, что со стороны французов было не более двенадцати человек, давших клятву, и больше того не могли найти. Между принявшими условия были маркиз Монферратский, граф Балдуин Фландрский, Людовик, граф Блоа и Шартра, и граф Гуго Сен-Поль и восемь других, которые держались их стороны. Так был заключен договор, изготовлены грамоты и назначен срок прибытия в лагерь принца (царевича Алексея), а именно в 15-й день после Пасхи.

Далее автор описывает зимнюю стоянку крестоносцев под Царой, во время которой обнаруживались часто несогласия между ними и попытки к бегству, значительно ослаблявшие армию, и затем переходит к началу следующего, 1203 г., когда крестоносцы перед своим отплытием из Цары в Константинополь отправили к Папе посольство для утверждения их договора с царевичем Алексеем.

Год 1203-й. После совещания друг с другом бароны решились отправить посольство в Рим к апостолу (Папе), ибо он выразил им свое неудовольствие за взятие Цары; и они выбрали послами двух рыцарей и двух клериков, каких они считали годными для этого дела. Те два клерика были Невелон, епископ Суассона, и Иоанн Нойонский, канцлер Балдуина графа Фландрии; а рыцари — Иоанн из Фриеза и Роберт из Бове. Они клялись над святыми, что исполнят верно поручение и возвратятся в лагерь.

Трое сдержали свое слово, а четвертый, именно Роберт, поступил дурно: он не мог сделать ничего хуже, нарушил клятву и вместе с другими ушел в Сирию. Но остальные трое поступили хорошо и исполнили свое поручение, как то приказали бароны, и сказали апостолу: «Бароны умоляют вас простить за взятие Цары, к чему они были вынуждены по отсутствию тех, которые ушли в другие гавани; иначе они не могли держаться, и теперь просят вас, как своего доброго отца, дать им свои предписания, которые они готовы исполнить». И апостол отвечал послам, что ему хорошо известно, как они должны были вести себя по ошибке других, что он сжалился над ними и шлет теперь свое благословение баронам и пилигримам и разрешает их как своих детей; и он приказал им и просил их поддержать армию, ибо знал хорошо, что без нее невозможно оказать услуг Господу: и он дал полномочие Невелону, епископу Суассона и Иоанну Нойонскому вязать и решить пилигримов, пока не придет в лагерь его кардинал.

Так проходили дни и начался Великий пост; в это время стали изготовлять корабли, чтобы к Пасхе отплыть. После нагружения кораблей накануне Пасхи пилигримы выступили из города в гавань; между тем венецианцы разрушили городские стены и башни. В это время случилось обстоятельство, весьма огорчившее армию, а именно, один из ее великих баронов по имени Симон Монфор заключил договор с королем Венгрии, неприятелем крестоносцев, ушел к нему и оставил армию. За ним последовал Гвидо Монфор, его брат, Симон Нофл, аббат монастыря Во из ордена цистерцианского и многие другие. Вскоре после него удалился из армии и другой высокий вассал — Энгерран из Бове и Гуго, его брат, вместе со своими людьми, которых им удалось увлечь. И эти люди ушли из армии, как вы то слышали. Для армии это составило великий ущерб, и стыд для тех, которые покинули ее.

После того корабли и суда вышли в море, и было определено отправиться к гавани Корфу, острову Восточной империи, и кто прибудет первый, подождет других, пока не соберутся все, что и было исполнено. Но прежде, нежели дож и маркиз вышли на галерах из гавани Цары, туда прибыл Алексей, сын императора Исаака Константинопольского, присланный Филиппом, королем Германии, и он был принят с великой радостью и великой почестью. И дож дал ему столько галер и кораблей, сколько то было нужно. И так они вышли из гавани Цары и при попутном ветре прибыли в Дураццо.

Затем автор описывает весь переезд крестоносцев от Дураццо до самого Константинопольского пролива, где дни, по совету Дандоло, пристали к азиатскому берегу и расположились лагерем в виду Константинополя; император Алексей делает им выгодные предложения с условием немедленно удалиться в Палестину; но крестоносцы требуют возведения ца престол законного государя; таким образом, переговоры не закончились ничем, и крестоносцы решились приступить к осаде города (конец июня 1203 г.).

На следующий день (после прекращения переговоров с греками) крестоносцы, отслушав обедню, собрались для совещания: и совещались они, сидя верхом на лошадях, в открытом поле. Вы могли бы видеть там прекрасных коней и множество всадников на них; а совет шел о том, как начать и вступить в борьбу. Говорили также и о многих других предметах; но в заключение было определено, чтобы граф Балдуин Фландрский вел авангард, потому что у него было много отличных людей — и стрелков, и арбалетчиков, больше чем у кого-нибудь другого (затем следует перечисление остальных пяти отрядов и их предводителей; последним шестым отрядом командовал Бонифаций Монферратский).

Назначили также и день, чтобы сесть на суда и высадиться на другом берегу с решимостью жить или умереть. И знайте, что это было одно из самых сомнительных дел, какое когда-либо предпринималось. После того епископы и духовные говорили народу и убеждали его исповедаться и составить духовное завещание, так как никому неизвестна воля Божья. И во всей армии это было исполнено охотно и с благочестием. Назначенный срок наступил. И рыцари вступили на корабли со своими конями, вооруженные с головы до ног, в шлемах с забралами; лошади были покрыты и оседланы, а прочие люди, не столь привыкшие к военному делу, сели на большие корабли; галеры также были все вооружены и убраны. Случилось же это в одно прекрасное утро, вскоре после солнечного восхода. А император Алексей выжидал их в боевом порядке и с великой силой на противоположном берегу. И затрубили в трубы. К каждой галере был привязан корабль, чтобы ему было легче продвинуть ее вперед.

Никто не спрашивал, кому надобно было высаживаться прежде. Как кто мог, так и выходил. Рыцари бросились с судов в море в полном вооружении, с опущенными забралами и мечом в руке, и по пояс были в воде; так же поступили стрелки, пехотинцы и арбалетчики, каждый отряд, где ему случилось пристать. И греки показали вид, что намерены им сопротивляться; но когда дело дошло до рукопашного боя, они обратили тыл, побежали и предоставили им берег. И знайте, что никогда еще никакая гавань не была взята с такой славой. Тогда моряки открыли корабельные двери и перебросили мосты, и начали перетаскивать лошадей. А рыцари стали садиться на них и располагаться в боевом порядке, как то следовало.

Балдуин, граф Фландрии и Геннегау, предводительствовавший авангардом, выступает вперед, а другие отряды за ним, каждый на своем месте. И шли они так до самого того места, где стоял император Алексей; и он повернул в Константинополь и бросил свою палатку. Наши люди нашли там довольно добычи. Между тем бароны определили, что они расположатся у гавани перед башней Галатой, к которой примыкала цепь, препятствовавшая кораблям проникнуть во внутреннюю гавань Константинополя. И наши бароны видели, что если они не возьмут этой башни и не разорвут этой цепи, то они погибли, и им будет худо. Потому они провели ночь перед башней и в еврейском квартале, называемом Станор, где они нашли много хороших и богатых домов и удобно переночевали. На следующее утро находившиеся в башне Галате и прибывшие из Константинополя на помощь в барках сделали вылазку; наши же люди бросились немедленно к оружию. Их собрал Яков из Авеня, вместе со своими пешими людьми. И знайте, что схватка была большая, и Яков был ранен мечом в лицо и едва не погиб. Но один из его рыцарей по имени Николай из Лоленя сел на коня и поспешил на помощь к своему сюзерену: он действовал так хорошо, что заслужил величайшую похвалу. По всей армии поднялись крики, и наши сбежались со всех сторон; они их разбили, весьма многих убили и взяли в плен, так что некоторые не возвращались в башню, сели на свои барки, и много их утонуло; те же, которые убежали и бросились в башню, были преследуемы столь близко, что не успели запереть за собой ворот. Самая главная борьба произошла у ворот; крестоносцы взяли их силой, сломали и при этом многих убили и взяли в плен.

Так они овладели замком Галатой и Константинопольской гаванью. Велика была радость армии, и она восхваляла Бога; жители же города пали духом. На следующий день корабли, суда и галеры вступили в гавань. Тогда армия совещалась о том, как поступить: напасть ли на город с моря или с суши. Венецианцам очень хотелось, чтобы были устроены лестницы на кораблях и чтобы приступ был веден со стороны моря. Французы же говорили, что они не умеют действовать так хорошо на море, как венецианцы, но за то, сидя на лошади, в своем вооружении, они будут более полезны на сухом пути. Положено было, что венециане нападут с моря, бароны и их армия со стороны суши. Сам приступ был отложен на четыре дня.

В пятый день вся армия взялась за оружие. Отряды двинулись в назначенном порядке от гавани ко дворцу Влахерны; а корабли шли вдоль берега до самой середины гавани, где впадает речка, которую нельзя перейти иначе, как по каменному мосту. Но греки сломали его, и бароны трудились целый день и целую ночь над починкой. Наконец мост был готов, и отряды перешли по нему утром один за другим в предназначенном порядке. Так они подступили к городу, и никто не вышел оттуда, чтобы стать против них. И это было великим чудом, так как на одного человека в армии приходилось в городе двести.

Далее автор описывает те меры, которые были приняты крестоносцами для защиты лагеря, небольшие отдельные стычки и приготовления ко всеобщему приступу с суши и моря: приступ с суши совершенно не удался; но за то венецианцы успели овладеть несколькими приморскими башнями; тогда император Алексей делает вылазку со всеми своими силами; но греки и крестоносцы долгое время стояли друг против друга и никто не смел начать нападения; наконец, по неизвестным причинам для автора, император внезапно возвратился в город, а на следующий день к ним пришло другое, еще более неожиданное известие о бегстве императора.

Но посмотрите, какое совершилось чудо Господне! В ту же ночь император Алексей Константинопольский захватил из своих сокровищ сколько мог, взял с собой всех тех, которые пожелали уйти, убежал и оставил город. Жители же города были сначала весьма удивлены, а потом отправились в темницу, где находился император Исаак, которому были выколоты глаза. Его облачили в императорские одежды, отвели в главный дворец Влахерну, посадили на высокий трон и подчинились ему как своему государю. И тогда, по желанию императора Исаака, назначили послов и отправили их в армию, и возвестили сыну Исаака и баронам, что Алексей бежал, и на престол возведен император Исаак. Когда принц узнал о том, он сообщил полученное им известие маркизу Бонифацию Монферратскому, а маркиз — баронам армии. И когда все собрались в палатку сына императора Исаака, он рассказал им ту новость. Услышав то, они выразили несказанную радость, какой никогда не видывали в мире, и все воздали благочестиво хвалу Господу Богу за такую быструю помощь и за такое избавление от крайности, в которой они находились. И потому можно справедливо сказать, что никто не в состоянии повредить тем, кому Господь пожелает оказать помощь.

Между тем начинало рассветать, и войско взялось за оружие; все вооружались, ибо не очень верили грекам. Но в то же время появились новые вестники, по одному и по двое вместе, и рассказывали ту же самую новость. После совещания баронов и графов с дожем Венеции были отправлены в город послы для разузнания, в каком положении находится дело. Если сообщенное известие справедливо, то послы должны требовать от отца подтверждения тех условий, которые они заключили о сыном, или, в противном случае, они не отпустят царевича в город. Послами были избраны: от одних Матвей Монморанси, а от других Жофруа, маршал Шампани, а от дожа Венеции два венецианца. Таким образом, послы были отведены к городским воротам, и им открыли ворота, и они пошли пешком, а греки (li Gre) расставили от ворот до дворца Влахерны англичан и датчан (наемников), вооруженных секирами; там они нашли императора Исаака одетым столь богато, что напрасно кто-нибудь захотел бы видеть человека одетого с большей роскошью. Императрица, его жена, весьма красивая дама, сестра короля Венгрии, находилась подле него; других же знатных людей и знатных дам, разукрашенных донельзя, было такое множество, что не представлялось возможности повернуться; и все те, которые за день перед тем стояли против него, теперь явились к его услугам. Послы предстали перед императором Исааком, и император, и все прочие оказали им большое почтение, и послы говорили, что они желают переговорить с ним наедине от имени сына и баронов армии. И он встал и пошел в отдельный покой, взяв с собой императрицу, своего камергера, драгомана и четырех послов. По согласию со своими товарищами Жофруа Виллардуэн, маршал Шампани, говорил императору Исааку: «Государь, ты видишь, какую услугу мы оказали твоему сыну и как мы выполнили перед ним заключенное с ним условие. Но он не может вступить в город, пока сам не выполнит условий со своей стороны. Он просит теперь, как ваш сын, чтобы вы утвердили его договор с нами в той форме и тем же способом, как он то сделал сам». — «Какой это договор?» — спросил император. «Нижеследующий, — отвечал посол, — во-первых, поставить всю Романскую империю в зависимость от Рима, от которого она отделилась. Потом, дать войску 200 тысяч марок серебра и съестных припасов на год, всем от мала до велика; отправить 10 тысяч человек на своих кораблях и содержать их на свой счет в течение года; и, наконец, иметь в Святой земле 500 рыцарей, которые охраняли бы ее, на своем иждивении, до самой смерти. Вот договор, заключенный нами с вашим сыном и скрепленный клятвой и печатями как его, так и Филиппа, короля Германии, вашего зятя. Мы желаем теперь, чтобы и вы также утвердили этот договор». — «Конечно, — отвечал император, — условия договора весьма велики, и я не вижу, как возможно их исполнить; но вы оказали такую услугу и мне, и ему, что если бы вам отдать всю империю, то и это было бы сообразно с вашей услугой». Много было сказано и других речей, но все это кончилось тем, что отец утвердил договор, заключенный его сыном клятвой и золотыми печатями. Грамота была вручена послам; простившись с императором, они возвратились в армию и передали баронам о совершенном ими деле.

После того бароны сели на лошадей и отвели царевича с великой радостью в город к его отцу, и греки открыли им ворота и приняли их с великим торжеством и восторгом. Радость отца и сына была необычайна, так как они давно уже не виделись, и от столь великой бедности, после тяжкого изгнания, были снова столь возвеличены, прежде всего помощью Бога, а потом крестоносцев. Торжество было велико и в Константинополе, и в армии у пилигримов, вследствие славы и победы, дарованной им Богом. На следующий день император и даже его сын просили графов и баронов именем Бога расположиться на другой стороне гавани, близ Стенона, говоря, что если они останутся в городе, то это повлечет за собой столкновение между ними и греками, и город может быть разрушен. И бароны говорили, что они уже оказали им столь много услуг, что не откажут теперь в этой просьбе. Затем они переправились на другую сторону гавани и поселились там в мире и спокойствии, пользуясь изобильно всякого рода съестными припасами.

Вы легко себе представите, что многие из армии захотели видеть Константинополь, и богатые дворцы, и высокие церкви, которых там так много, и великие сокровища, которых не найдешь ни в одном городе в таком огромном количестве. Я не говорю о различных святынях: в одном этом городе их столько, сколько в остальном мире. Греки и французы сохраняли во всем великое согласие и торговали между собой. По общему приговору французов и греков было решено, чтобы короновать нового императора в праздник св. Петра. Как решили, так и сделали. Коронация происходила с теми же почестями, как то делалось у греков во все времена. Потом начали уплачивать сумму, должную армии, и каждому возвратили то, что он дал венецианцам за переезд. Новый император часто ходил навещать баронов в армию и оказывал им всевозможные почести. И он должен был так действовать, ибо они оказали ему большие услуги. Однажды он зашел отдельно в квартиру Балдуина, графа Фландрии и Геннегау, куда были позваны дож Венеции и старейшие бароны. И он обратился к ним с речью и сказал: «Господа, я считаю себя императором Божьей и вашей милостью: вы оказали мне такую услугу, какой никто еще не оказывал христианскому человеку. Но знайте, что многие показывают мне наружное расположение, а внутренне ненавидят меня. Греки оскорблены особо тем, что я возвратил свое наследие вашими силами: срок же вашего удаления близок. Вы заключили союз с венецианцами только до праздника св. Михаила: в такое короткое время я не могу выполнить своих условий, и притом, если вы меня оставите, я потеряю и государство, и жизнь, ибо греки ненавидят меня из-за вас. Но сделаем вот что: останьтесь здесь до марта, я продолжу ваш союз с венецианцами до Михайлова дня следующего года и заплачу венецианцам, а вам буду доставлять все необходимое до Пасхи. К тому же времени я успею так укрепиться в стране, что мне нечего будет бояться. Между тем при помощи доходов со своих земель, я заплачу вам должное по договору и успею изготовить корабли, чтобы идти с вами, или послать других, как мы условились о том. У нас же останется свободным целое лето для похода».

Бароны отвечали, что они поговорят об этом друг с другом, хотя и были вполне уверены в справедливости слов императора и в том, что его предложение было выгодно как для него самого, так и для них, однако они не могли ни на что решиться, не посоветовавшись с армией; они обещали ему, посовещавшись, дать ответ. После того император Алексей расстался с ними и возвратился в Константинополь, а они вернулись в армию, назначили на следующий день совещание и пригласили всех баронов, предводителей армий и большую часть рыцарей. И когда они собрались, предложение императора было отдано им на обсуждение.

Затем автор рассказывает, как после жарких прений крестоносцы согласились принять новое условие и провести зиму под стенами Константинополя с целью упрочить положение нового императора; как император Алексей, по совету крестоносцев и сопровождаемый частью их армии, прошелся по своей империи; как во время его отсутствия вследствие ссоры между греками и латинами произошел в Константинополе ужасный пожар, из-за которого у византийцев появилась ненависть к пришельцам; как, наконец, Алексей возвратился из похода к началу ноября 1203 г., изменившись совершенно в своих отношениях к латинам. Это последнее обстоятельство заставило крестоносцев отправить к Алексею посольство и требовать объяснений.

Для этого посольства были избраны Конон Бетюнский, Жофруа Виллардуэн, маршал Шампани, и Милее Брабантский; а дож Венеции отправил трех знатнейших мужей из своего совета. Послы сели на коней, подпоясались мечами и подъехали вместе ко дворцу Влахерне. Знайте, что они шли на большую опасность и на большое приключение при известном вероломстве греков. Спешившись у дверей, они вошли во дворец и увидели императора Алексея и императоpa Исаака, его отца, сидящими на двух престолах рядом друг с другом; близ них восседала императрица, мачеха Алексея и сестра короля Венгрии, прекрасная и добрая дама. Они были окружены множеством высоких людей, и их свита походила на двор богатейшего властителя.

Посовещавшись с прочими послами, начал говорить Конон Бетюнский, муж весьма мудрый и красноречивый: «Государь, мы пришли к тебе от имени баронов армии и дожа Венеции; ты знаешь, что они оказали тебе услуги, как то известно всякому и очевидно само по себе. Вы и ваш отец клялись им исполнить условия заключенного договора, как они изображены в грамотах. Вы не исполнили их, как то следовало бы вам. Они убеждали вас несколько раз, и мы теперь снова убеждаем в присутствии ваших баронов соблюсти договор, составленный между ними и вами. Если вы то исполните, все пойдет хорошо. Если же нет, то знайте, что с этого часа и на будущее время они не считают вас ни государем, ни другом, позаботятся о себе как могут, а вас предуведомляют, что не причинят зла ни вам, ни кому другому, пока не получат ответа, и не прибегнут ни к какой измене, ибо и на своей родине они не привыкли иначе поступать. Теперь вы слышали, что мы вам сказали: посоветуйтесь и поступите, как заблагорассудится вам». Греки были чрезвычайно изумлены и при виде такого оскорбления говорили, что еще никто и никогда не осмеливался огорчать таким образом константинопольского императора в собственных его покоях. Император Алексей и другие, бывшие с ними до тех пор в лучших отношениях, выразили послам свое неудовольствие. Во дворце поднялась большая тревога, и послы, вернувшись к воротам, сели на лошадей. Когда они выехали за ворота, не было ни одного из них, который не считал бы себя счастливым и не изумлялся своему избавлению от опасности: греки были близки к тому, чтобы схватить их и умертвить. Возвратившись в армию, они рассказали баронам о всем случившемся. Так началась война, и всякий вредил другому как мог и на сухом пути, и на море. Греки и франки схватывались несколько раз; но, благодаря Богу, греки претерпевали всегда большую потерю, нежели франки. Война продолжалась долго, до глубокой зимы.

Затем автор подробно описывает стратегию греков, которые пустили брандеры, чтобы сжечь флот крестоносцев, но венецианцы успели искусно оттолкнуть их и поплатились всего одним купеческим кораблем из Пизы.

Пока все это происходило, греки, видя сокрушенный разрыв императора с франками, составили против него изменнический заговор. При дворе находился грек, которого император любил более прочих и который именно рассорил его с франками. Имя его было Мурзуфл (Morchuflex). По совету с другими в полночь, когда император Алексей спал у себя, его собственная стража вместе с Мурзуфлом и его сообщниками схватила его в постели и бросила в темницу. Мурзуфл по совету других греков надел на себя пурпуровую обувь, принял титул императора и короновался в храме св. Софии. Но послушайте, была ли когда-нибудь и кем-нибудь совершаема столь ужасная измена! Когда император Исаак услышал, что его сын схвачен, а Мурзуфл коронован, им овладел такой страх, что он заболел и вскоре умер. Император же Мурзуфл два-три раза приказывал отравить сына, но Богу было не угодно, чтобы он умер: тогда он удавил его. Но Мурзуфл распустил слух, что он умер своей смертью, похоронил его с почестями, как императора, и притворился весьма опечаленным. Но убийство не могло укрыться: греки и французы узнали скоро, что было совершено убийство, как вы о том слышали. Тогда бароны армии и дож Венеции собрались для совещания, на котором присутствовали епископы и все духовенство, и представители апостола (Папы): последние доказывали баронам и пилигримам, что тот, кто совершил такое убийство, не имеет права на власть, и те, которые согласятся на то, будут сочтены соучастниками преступления; сверх того, они отказываются от повиновения Риму. «Почему мы вам объявляем, — говорило духовенство, — что война правильна и справедлива, и если вы имеете прямое намерение завоевать эту землю и подчинить ее Риму, то получите отпущение грехов, как дал вам то апостол всем, которые исповедуются и умрут». Знайте, что эти слова служили большим подкреплением для баронов и пилигримов. Война между франками и греками сделалась ужасной и нисколько не утихала; напротив, она усиливалась, и не проходило дня без схватки на сухом пути или на море.

Следует описание отдельных стычек, которые повторялись беспрерывно в течение всей зимы 1203/04 г.; наконец, в 1204 г. крестоносцы решились сделать последний и самый отчаянный приступ со стороны моря в ближайший понедельник.

Год 1204-й. В то же самое время и император Мурзуфл расположился со всем своим войском перед тем местом, на которое был направлен приступ, и раскинул там свои пурпуровые палатки. Так продолжалось дело до самого утра в понедельник, когда все наши на судах, кораблях и галерах явились вооруженными; жители же города чувствовали нынешний раз страх более обыкновенного. Наши чрезвычайно изумлялись тому, что никого не было видно ни на стенах, ни на башнях. Тогда начался изумительный и отчаянный приступ: каждый корабль устремлялся к назначенному ему месту; крики были так велики, что, казалось, земля распадется. Приступ продолжался долго, пока наш Господь не поднял сильного ветра, называемого Boire: этот ветер пригнал суда и корабли ближе к берегу, и два корабля, связанные вместе, из которых один назывался «Пилигрим», а другой «Парадиз», подошли к одной башне с двух сторон так близко, что лестница «Пилигрима» достала башню. В ту же минуту один венецианец и один французский рыцарь по имени Андрей из Урбуаза, взошли на башню, а за ними и другие люди; находившиеся же в башне были поражены и бежали.

Рыцари, помещенные на перевозных судах, увидев то, бросились на берег, приставили лестницы к стенам, поднялись наверх силой и овладели другими четырьмя башнями. Вслед за ними начали и другие бросаться с кораблей, судов и галер как ни попало, овладели тремя воротами, вступили в них, пошли далее и прямо поскакали к ставке императора Мурзуфла. Он же устроил свои полки впереди палаток. Греки, увидев перед собой всадников на лошадях, смешались, и сам император бежал по улицам во дворец Буколеон (в противоположной стороне города, на берегу Пропонтиды). При этом вы увидели бы, как наши били греков и овладевали их лошадьми, мулами и прочим имуществом. Убитых и раненых оказалось столько, что им не было ни конца, ни меры. Большая часть знатных греков бросилась к воротам Влахерны; настал уже вечер, и наши, утомясь борьбой и избиением войск императора, начали собираться на большой площади, находившейся внутри Константинополя. Они решились расположиться вблизи стен и башен, которыми они овладели, и никак не думали, что им удастся завоевать город ранее месяца: так много было в Константинополе церквей, дворцов и народа. Все было сделано сообразно с тем решением.

Таким образом, они расположились перед стенами и башнями в виду своих кораблей. Граф Балдуин Фландрский поместился в пурпуровой ставке императора Мурзуфла, которую он оставил в порядке, а брат его Генрих стал перед дворцом Влахерны. Бонифаций, маркиз Монферратский и его люди расположились в ближайшем квартале города, Таким образом была размещена вся армия, как вы то слышали, и Константинополь был взят в понедельник после Вербного воскресенья (le lundi de Pasque florie). Людовик, граф Блоа и Шартра, томился всю зиму четырехдневной лихорадкой и не мог участвовать в осаде. Знайте, что это обстоятельство причинило большой ущерб армии, так как он был отличный рыцарь и пролежал больным на корабле. В эту ночь войско, чрезвычайно утомленное, отдохнуло. Но император Мурзуфл не отдыхал: он созвал всех своих людей и объявил, что идет напасть на франков; но он не сделал так, как сказал, и самыми отдаленными от армии улицами прибыл к Золотым воротам и бежал из города. И за ним бежали все, кто мог; и о всем этом ничего не знала армия.

В эту ночь перед ставкой Бонифация, маркиза Монферратского, не знаю кто, из боязни, чтобы греки не напали на нас, поджег квартал, отделявший их от греков. И город начал страшно гореть и был охвачен пламенем: и горел всю эту ночь и до вечера следующего дня. Это был третий пожар в Константинополе со времени прибытия франков: и при этом сгорело домов более, чем сколько находится в трех самых больших городах королевства Франции. По прошествии ночи, когда наступило утро следующего дня, во вторник вся армия, и конные, и пешие, вооружилась, и каждый занял свое место. Выходя из своих ставок, они думали, что им предстоит такая битва, какой они еще не имели; о бегстве же императора они ничего не знали. Между тем никто не выходил им навстречу. Маркиз Бонифаций Монферратский шел все утро прямо на Буколеон. При его появлении все находившиеся там сдались под условием сохранения жизни. В том замке укрылись знатнейшие дамы в мире, а именно: сестра короля Франции, бывшая императрицей, и сестра короля Венгрии, которая также была императрицей, с ними было много и других знатных дам. Я не говорю о сокровищах, найденных в этом дворце, ибо их находилось там столько, что не было им ни конца, ни меры. В то же время дворец Влахерна сдался Генриху, брату графа Балдуина Фландрского, и на тех же самых условиях. Сокровища, находившиеся в нем, не были нисколько меньше того, что было найдено в Буколеоне. Оба они снабдили те замки своими людьми для охранения сокровищ. Другие же разошлись по городу и собирали добычу; добыча же была так велика, что вам никто не в состоянии был бы определить количества найденного золота, серебра, сосудов, драгоценных камней бархата, шелковых материй, меховых одежд и прочих предметов. Но Жофруа Виллардуэн, маршал Шампани, свидетельствует вам по совести и по истине, что в течение многих веков никогда не находили столько добычи в одном городе.

Всякий брал себе дом, какой ему было угодно, и таких домов было достаточно для всех. Таким образом, армия пилигримов и венециан разместилась по квартирам, и все радовались о чести и победе, которую даровал им Бог, и вследствие которой они перешли от бедности к богатству и наслаждениям. Между тем в этом торжестве и в этой радости, ниспосланной Богомгпрошли Вербное воскресенье и великая Пасха. И нам следовало восхвалять нашего Господа Бога: имея все вместе не более 20 тысяч вооруженных людей, мы с Божьей помощью овладели населением в 400 тысяч или более и притом в городе, отлично защищенном, городе великом и закрытом со всех сторон. После того раздался клич по всей армии от имени Бонифация Монферратского, предводителя войска, от имени баронов и дожа Венеции, а именно чтобы все снесли и собрали свою добычу, сообразно данной присяге и под страхом отлучения; местом же сбора назначены были три церкви, отданные на хранение французам и венецианцам, самым честным, каких только могли найти. И тогда каждый начал приносить свою добычу и складывать вместе.

Некоторые приносили добросовестно, другие же нет, ибо им не дозволяла того жадность, этот корень всех зол: так уже сначала они отделили свое дело от общего и укрыли вещи; но с того времени и Бог начал их любить менее других. О, всеблагий Боже! Пока они вели себя хорошо и честно, до тех пор и Господь покровительствовал им и их делу и возвысил их над прочими, но гораздо чаще добрые трудятся для злых. Между тем добыча была собрана вся и разделена пополам между франками и венецианами, как они в том клялись. Сделав этот раздел, наши уплатили из своей части 50 тысяч марок серебра, чтобы покрыть свой долг венецианцам; остальная же сумма до 100 тысяч была роздана следующим образом: а именно, двое пеших получили столько же, сколько один конный, и двое конных — сколько один рыцарь. Знайте, что никогда ничего не совершалось более славного: как было предписано, так все было и выполнено, и добыча не была утаена; с теми же, которые удержали что-нибудь поступлено было строго, и многих из них повесили. Так, граф Сен-Поль приказал повесить одного из своих рыцарей с монетой на шее, которую он скрыл и как его в том обвиняли. Было много и других как из высшего, так и из низшего класса, которые не доставили добычи и удержали ее в противность справедливости. Как велика была добыча, сделанная в Константинополе, о том можно судить уже потому, что, помимо скрытого и не считая доли венецианцев, наши получили по крайней мере 400 тысяч марок серебра и более 10 тысяч всякого рода сбруй. Таким образом была разделена добыча, сделанная в Константинополе, как вы о том слышали.

После того наши составили собрание и вместе с войском совещались, как поступить относительно того, что было уже ими определено прежде (а именно — относительно разделения империи). После долгих прений назначили день, в который будут наименованы 12 человек для избрания императора. И не могло быть иначе, чтобы при этом не явилось множество претендентов и завистников, ибо сделаться константинопольским императором было бы великой честью. Но главное соперничество происходило между Балдуином, графом Фландрии и Геннегау, и маркизом Бонифацием Монферратским; все говорили, что будет избран один из двух. Видя это, благоразумные люди в армии, державшие сторону того или другого, рассуждали сообща и говорили так: «Господа, если изберут одного из этих двух высоких лиц, то другой придет в такую зависть, что уведет с собой всех своих людей, и так мы потеряем страну, как некогда едва не утратили Иерусалима, когда после завоевания его избрали Готфрида Бульонского. И граф св. Эгидия (li cuens de Sain Gille, то есть Раймунд Тулузский) почувствовал при этом такую зависть, что убедил прочих баронов и всех других оставить армию. Много людей ушло, и если бы не помог Бог, то земля была бы потеряна. А потому и нам следует беречься, чтобы не случилось чего подобного. Постараемся удержать их обоих, чтобы при избрании одного, с помощью Божьей, и другой остался бы с нами. Пусть избранный уступит своему совместнику все земли в Турции по ту сторону пролива с островом Критом, а совместник пусть сделается его вассалом. Так мы удержим обоих». Соответственно такому решению и было поступлено: соперники добродушно согласились на такое условие. Наконец, наступил день собрания, и избрали 12 человек, шесть с одной стороны и шесть с другой. И они поклялись над святыми, что изберут по совести того, кто окажется более достойным и кто будет лучше править империей. Таким образом, определили 12 человек. В назначенный день они собрались в богатом дворце, где стоял дож Венеции, и который был красивейшим зданием в мире.

Туда собралось множество людей, чему нельзя и удивляться, ибо каждый хотел видеть, кого выберут. Те 12 избирателей были призваны и отведены в богатейшую капеллу, находившуюся во дворце. Их совещание продолжалось до тех пор, пока они не согласились между собой. Невелону, епископу Суассонскому, принадлежавшему к их числу, было поручено говорить за всех. Потом они вышли к баронам и дожу Венеции. Вы можете себе представить, что на них все смотрели с любопытством, желая знать результат выборов. И епископ сказал следующее: «Господа, мы согласились, благодаря Бога, относительно избрания императора; и вы клялись считать того императором, кто будет нами избран, и помогать ему, если кто окажет сопротивление. Ныне же, в час рождения Господа нашего, мы объявляем: избран Балдуин, граф Фландрии и Геннегау». Тотчас же раздался по всему дворцу радостный крик, и бароны отвели его в церковь; при этом Бонифаций Монферратский предупреждал всех других и оказывал ему всевозможные почести. Так был избран Балдуин, граф Фландрии и Геннегау, императором, и коронование его назначили через три недели после Пасхи. Между тем многие занялись приготовлением богатых одежд к тому торжеству, и им было из чего сделать.

Во время коронования маркиз Бонифаций Монферратский женился на императрице, вдове императора Исаака и сестре короля Венгрии. В эти же дни умер знатный барон армии Одо, шампанец из Шамплита; оплакиваемый братом своим Вильгельмом и прочими друзьями, он был погребен с большой церемонией в церкви св. Апостолов.

Между тем приблизился день коронования, и император Балдуин был венчан радостно и с почетом в церкви св. Софии, в год от воплощения Господня 1204-й. Нечего говорить о восторге и празднестве, на котором присутствовали бароны и рыцари, сколько их было; и маркиз Бонифаций Монферратский, и граф Людовик приветствовал Балдуина как своего государя. После великого торжества коронования его отвели в процессии в богатый дворец Буколеон, богаче которого нельзя видеть. И когда кончились праздники, он занялся делами.

Бонифаций, маркиз Монферратский, потребовал исполнения договора, а именно уступки ему земель в Турции по ту сторону пролива, с о. Критом. Император знал, что он обязан отдать ему эти владения и соглашался на то охотно. И когда маркиз увидел, что император так благодушно намерен исполнить условия договора, он начал просить у него в обмен на те земли королевство Фессалоникское (Македонию), потому что оно ближе к пределам владений короля Венгрии, на сестре которого он был женат. Много переговаривались об этом деле, но кончилось тем, что император уступил. Бонифаций дал ему присягу, и все войско исполнилось великой радостью; ибо маркиз был отважнейший рыцарь на свете и любим всеми за свою щедрость. Таким образом, как вы то слышали, маркиз Монферратский остался в завоеванной земле.

В конце мемуаров автор дает историю новой Латинской империи в Константинополе до 1207 г.

De la conqueste de Constantinople. 1198-1204 гг.

Впервые опубликовано: История средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых: [1-3] / [соч.] М. Стасюлевича. — СПб. Тип. Иосафата Огризко. 1863-1865. — 3 т.

Михаил Матвеевич Стасюлевич (1826—1911) — русский историк и публицист, редактор журнала «Вестник Европы». Действительный статский советник.